1956–1960 годы

Речь Арресе 4 марта встревожила другие силы режима, ибо в ней отразились претензии фалангистов на железную монополию во франкистском обществе будущего. Новый министр-секретарь проявлял кипучую энергию, а это свидетельствовало о том, что его поддерживает каудильо. Ослепленный самоуверенностью, этот человек не разглядел сил, которые быстро ополчались против него. Первыми мобилизовались приверженцы дона Хуана. Традиционалисты и католики, входившие во франкистскую элиту, не сильно отставали от них. Весной 1956 года представитель дона Хуана граф Руисеньяда вручил генералу Хуану Баутисте Санчесу, командующему Барселонским военным округом, план, призванный нейтрализовать разработки Арресе посредством скорейшей реставрации монархии. План Руисеньяды предусматривал, что Франко согласится отойти от активной политики и занять положение регента. До установления монархии повседневное руководство правительством должен был взять на себя Баутиста Санчес. Привлечение Баутисты Санчеса, профессионала, пользующегося особым уважением в вооруженных силах, обеспечило бы поддержку других генералов-монархистов в борьбе с Арресе[2895].

Франко отнюдь не был нейтральной стороной в борьбе фалангистов и монархистов за будущее, и это весьма отчетливо проявилось весной 1956 года. Он открыто изложил свою позицию во время пропагандистского турне по Андалусии, в котором его сопровождал Арресе. Мрачный в последние месяцы, каудильо на протяжении всего турне излучал энергию и оптимизм. Судя по его настроению, теперь, когда Марокко оказалось безвозвратно потерянным, он чувствовал себя так, словно груз свалился с его плеч. Как не раз случалось, в этом проявилась замечательная способность Франко оставлять беду позади и устремляться вперед. Выказывая воинственный фалангизм в Андалусии, он желал поиграть мускулами и компенсировать унижение, которому подверг его султан; своими ораторскими изысками он также хотел показать Фаланге, что, несмотря на провал имперских амбиций, запал у их «национального главы» ничуть не уменьшился. Двадцать четвертого апреля, открывая верфь в Севилье, Франко заявил, что его режим выдерживает сравнение с «лучшими из тех, какие когда-либо были известны и какие можно вообразить»[2896]. На протяжении турне Арресе старался разжечь в обществе боевой дух прежних времен. Неизменно излучающий улыбку Арресе явно нравился Франко, как и его манера льстить. Арресе похвалялся, что он «министр, имеющий самые близкие отношения с каудильо»[2897]. Совершая турне вместе с Франко, как это было и в Каталонии в январе 1942 года, и в Галисии в августе того же года, Арресе, видимо, вселял в своего спутника энтузиазм, необходимый для роли «хефе насиональ».

Арресе не только мастерски готовил для Франко восторженный прием огромных толп ликующих фалангистов, но и обрабатывал его во время долгих автомобильных поездок. Он убеждал каудильо, что такой прием – свидетельство горячего стремления масс к ужесточению фалангистского курса. Арресе испытывал удовлетворение, когда Франко придавал своим речам тон «суперфалангизма и агрессивности». Двадцать пятого апреля в Уэльве каудильо порадовал аудиторию прямым оскорбительным выпадом против монархистов и Хуана Карлоса, заявив: «Мы не следим за грубой деятельностью заговорщиков – нескольких дюжин политических интриганов и их детей. Потому что если они воспрепятствуют осуществлению нашей исторической миссии, если вообще кто-то встанет на нашем пути – пути нашего крестового похода, мы откроем шлюзы, и тогда поток голубых рубашек и красных беретов вырвется на волю и сокрушит их»[2898]. Выступая 1 мая 1956 года в Севилье перед двадцатью пятью тысячами фалангистов, Франко, заметно взволнованный, горячо заклеймил врагов фалангистской революции – либералов, политических дельцов, действующих в интересах масонских лож, и коммунистических интернационалов. Говоря о своем чуть ли не монархическом статусе, он заявил, что Испания – конституционная «монархия без короля», затем продолжил: «Фаланга может жить без монархии, но вот монархия без Фаланги не выживет»[2899]. Воинственный тон заявлений каудильо свидетельствует о том, что он знал о плане, который обсуждали Руисеньяда и генерал Баутиста Санчес.

Поразительно, что Франко, чьим величайшим талантом была способность поддерживать политическое равновесие и тщательно скрывать свои намерения, зашел так далеко в своих откровениях. Желая исправить ситуацию после марокканского унижения, каудильо во время долгих поездок по провинциальным столицам Андалусии позволил Арресе увлечь себя разговорами о славном фалангистском будущем и выступил с прямыми заявлениями, взбудоражившими многих монархистов. А ведь они были почти готовы идти вместе с режимом, пока он идеологически не определился[2900]. Кроме беспокойства, вызванного речами Франко, тревогу вызывали своевольные предположения Арресе, высказанные в разговорах с представителями фалангистской элиты, когда он консультировался с ними о возможных изменениях в правительстве и конституционных поправках. Заходила речь и о реабилитации Эдильи. Полагая, что господство Фаланги обеспечено, многие видные фигуры начали выдавать Арресе за первое лицо франкистского режима[2901]. Фернандес Куэста сказал сэру Иво Мэллиту, что цель новой конституции – обеспечить фалангистам позицию, сравнимую с положением компартии в России[2902].

Не менее двух членов комиссии, помогавшей Арресе подготавливать упомянутое законодательство, были обеспокоены тем, что в детально разрабатываемых проектах нет даже упоминания о монархии как наследнице Франко. Карреро Бланко составил наброски, в которых отмечал, что Испания «на сегодняшний день нуждается в традиционной монархии». Министр юстиции, традиционалист Антонио Итурменди также с неприязнью наблюдал за шагами Арресе. Он привлек одного из своих самых способных сотрудников, попросив его критически оценить проект Арресе. За эту работу взялся каталонский монархист и профессор административного права Лауреано Лоґпес Родоґ[2903]. Глубоко религиозный и строгий во всем Лопес Родо вскоре достигнет головокружительных высот. Образцовый член «Опус Деи», он был спокойным и уверенным в себе, работал много и продуктивно.

Несмотря на недоверие Карреро Бланко и Итурменди, 20 июня, обсудив свои планы с каудильо, Арресе вышел от него совершенно убежденный, что может полагаться на его полную поддержку[2904]. Однако на Франко усиливалось давление и с других сторон. Генерал Антонио Барросо, во времена Гражданской войны начальник оперативного отдела штаба Франко, а теперь начальник Высшей школы вооруженных сил, был глубоко встревожен речью каудильо 1 мая. Первого июля 1956 года, накануне вступления в должность администратора военной штаб-квартиры каудильо, он заявил Франко протест в связи с планом Арресе. Антонио Барросо и два других генерала-монархиста (одним из них, возможно, был Баутиста Санчес) начали обсуждать с каудильо план Руисеньяды. Все трое предложили создать военную директорию и поручить ей провести плебисцит по вопросу о монархии и республике, ибо не сомневались, что плебисцит будет в пользу монархии[2905]. Познакомившись с планом, отстранявшим его от политики, Франко проявил внешнее спокойствие, хотя позаботился о лояльности к нему армии еще месяц назад, солидно увеличив жалованье офицерам[2906]. Его реакция на визит Барросо сказалась во внезапном и заметном изменении отношения к Арресе. Два дня спустя после упомянутого визита генералов Франко принял Арресе в Пардо и встревожил тем, что выразил значительно меньше энтузиазма к его схеме, не пояснив при этом почему[2907].

До этого момента Арресе чувствовал себя «баловнем» (el niсo mimado) Пардо и мечтал о чисто фалангистском правительстве. Поддерживая дружеские отношения с доньей Кармен, он без устали льстил ей и говорил о том, каким видит фалангистское будущее[2908]. О его успехе свидетельствовало уже то, что в течение июня 1956 года обычно скрытный Франко обсуждал с ним вопрос о возможной перетряске кабинета, что предполагалось объявить 18 июля, в пятую годовщину последней смены кабинета. Тогда министр-секретарь вызвал неприязнь элиты франкистского режима тем, что открыто начал распространять сведения о предстоящем смещении Мартина Артахо и создании чисто фалангистского правительства, утверждая, что тон в нем будет задавать он, заняв пост министра при главе правительства, удобный для оказания влияния на Франко. В Пардо заговорили о том, что Арресе слишком амбициозен, а политический ажиотаж, вызванный его конституционными планами, скоро заставил каудильо назвать его «дикой лошадью, которую надо держать в узде». И Франко отказался от перетасовки кабинета[2909].

Одним из ближайших последствий включения Арресе в правительство стало сокращение вдвое количества заседаний правительства. Утверждая, что бесконечные заседания малоэффективны и часто затягиваются до утра без всякого проку для дела, Арресе убедил Франко сделать заседания не еженедельными, а назначать их раз в две недели. По его словам, он хотел тем самым сберечь энергию каудильо для Испании, но на самом деле это было и частью планов Арресе по усилению роли Фаланги. Он тщетно надеялся, что некоторые правительственные функции перейдут к исполкому Фаланги – Политической хунте[2910].

Барросо, Итурменди и Карреро Бланко подвергли планы Арресе такой критике, что Франко охладел к ним. И все же 17 июля 1956 года, в 20-ю годовщину военного мятежа, выступая в Национальном совете ФЭТ и де лас ХОНС, каудильо не показал виду, что собирается расстаться с Арресе, по предложению которого было организовано мероприятие. То, что Франко действует в соответствии с инициативой Арресе, Фаланга сочла важным жестом поддержки. Национальный совет не собирался с момента ухода Арресе из правительства в 1945 году, хотя занимал весомую часть в его планах. Национальному совету предназначалась функция блюстителя идеологической чистоты того, кто будет наследником Франко. Арресе помог каудильо набросать план речи и предоставил ему заметки по «основополагающим законам», дабы, как он выразился, «гарантировать, что не будет сказано ничего – ни под влиянием какой-либо другой части Движения, ни для успокоения либералов или монархистов, – что позже поставило бы нас в неприятное положение»[2911].

В своей речи каудильо, опираясь на заметки Арресе, подтвердил центральную роль Движения в планах наследования власти[2912]. Его выступление, длинная ода собственным свершениям, развеяло страхи фалангистов по поводу монархического наследника, который, пользуясь неограниченной властью, начнет переход к демократии. Все так же следуя заметкам Арресе, Франко заявил, что уникальное стечение «провиденциальных обстоятельств» во время действия его мандата больше не повторится, поэтому Движение должно четко определить полномочия будущего главы государства. При этом Движение будет иметь «перманентную миссию, постоянную задачу, чтобы гарантировать неизменность принципов, ради которых сражался и умирал народ»[2913].

Надо полагать, Франко понимал значение того, что он читал, – стало быть, видимо, заявлял о своей поддержке проекта «конституционных» ограничений, составленных Арресе, которые гарантировали бы политическую монополию Движению. Глубоко благодарный Арресе счел слова каудильо за одобрение своей позиции. Но более воинственных фалангистов разочаровало ограничение их амбиций, а они восприняли это именно так. Дабы оправдаться перед теми, кто считал, что его режим становится слишком консервативным, Франко постарался показать, будто режим осуществил мечты Хосе Антонио Примо де Риверы. Его слова восприняли как знак того, что никакой «нависшей революции» нет, а режим взял из нее все, что мог и хотел. Хирон сказал Арресе, что разочарование членов совета (Consejeros) проявилось в той досаде, с какой они присоединились к Франко в пении фалангистского гимна «Cara al sol» в конце заседания[2914].

Речь «национального главы» весьма встревожила Мартина Артахо. Прославляя фалангистскую систему, Франко с похвалой отозвался о фашистской Италии и нацистской Германии и насмешливо – о послевоенных демократических системах, «навязанных» побежденным странам Оси напуганными и завистливыми западными союзниками. Слова каудильо отражали его глубочайшее убеждение в том, что процветание невозможно при демократии. Незадолго до этого он без тени сомнения поведал своему кузену Пакону: Союзники обязали Германию, Италию и Японию принять демократию, чтобы увековечить их экономическую отсталость[2915]. После просьбы Мартина Артахо антидемократические замечания были изъяты из речи до ее опубликования[2916].

В августе, когда Франко отдыхал в Сан-Себастьяне, ему сообщили, что напряженность, вызванная планами на будущее, ничто по сравнению с конфликтом, который разгорелся между министрами, обсуждающими проблемы инфляции и нарастающие социальные проблемы. Перепалка шла между несколькими министрами, но инициаторами боев двух противоборствующих группировок были Хирон, настаивающий на увеличении расходов, и Арбуруа, советующий ограничить их, особенно там, где дело касалось государственной холдинговой компании ИНИ – Национального института промышленности[2917]. Отложив крупную перетряску в правительстве, назначенную на 18 июля, каудильо тем более не хотел заниматься всем этим во время летнего отпуска. Конфликты с новой силой разгорелись в сентябре. К этому моменту Франко переехал со всем своим двором в Галисию. На заседании кабинета министров, состоявшемся 14 сентября в Пасо-де-Мейрас, страсти разыгрались вокруг вопроса о позиции Испании по Суэцкому кризису. Арресе горячо выступал за то, чтобы Испания поддержала национализм египетского президента Насера: это стало бы проявлением зрелости и солидарности и нанесло бы удар по «коварному Альбиону». Франко, разделяя позицию Арресе, распорядился продать оружие полковнику Насеру. Это решение впоследствии помешало его попыткам добиться членства в НАТО. Однако против выступил Мартин Артахо, отметивший, что Испании следует идти в ногу со своим американским союзником, и каудильо попридержал Арресе[2918].

Среди отпуска Франко заменил Сальгадо-Араухо, администратора военной штаб-квартиры каудильо, генералом Барросо. Пакон служил рядом со своим кузеном в том или ином качестве уже более сорока лет и теперь остался его военным секретарем. И все же его глубоко уязвило, что в момент, когда ему пришла пора выйти по возрасту в отставку, холодный и безразличный Франко никак не отметил это событие, не поблагодарил его за годы службы и даже не упомянул об этом. Принимая новый пост, Барросо поделился с Паконом кое-какими сомнениями. Беспредельно преданный каудильо, несмотря на свои монархические симпатии, Барросо был озабочен тем, что тот начинает откладывать важнейшие дела. Особенно беспокоил Барросо вопрос о наследовании, ибо он считал, что если Франко скоро умрет, проблема решится просто: наиболее дерзкие генералы, вероятнее всего Гарсиа Валиньо или Муньос Грандес, предпримут решительные действия.

Барросо считал, что Франко теряет связь с военной иерархией. Его, как Па-кона и министра армии Муньоса Грандеса, особенно беспокоило то, что растущее стремление к показному шику со стороны семейства каудильо внушает тревогу в общем сдержанному и спокойному верховному командованию. Выдав Ненуку в 1950 году замуж за повесу Кристобаля Мартинеса-Бордиу, жена диктатора с головой ушла в светскую жизнь и дала волю своей страсти к драгоценностям и антиквариату. Народ наградил ее прозвищем Донья Кольярес (Collares – ожерелья)[2919]. Пакона возмущало, что летом 1956 года донья Кармен попыталась подправить прошлое своего мужа. В начале августа 1956 года алкальд Эль-Ферроля обратился с просьбой о том, чтобы дом семьи Франко на улице Марии был превращен в музей. Каудильо согласился, но, не успели передать дом муниципальным властям, как донья Кармен изменила его планировку и обставила другой мебелью. В прежнем виде дом и мебель соответствовали жизни среднего морского офицера, имевшего четырех детей. Старинные вещи и дорогой фарфор, хотя и со вкусом подобранные доньей Кармен, превратили жилье состоятельного представителя среднего класса в хоромы полуаристократа[2920].

Весенний порыв каудильо, стремившегося оживить Фалангу, погас к концу осени. Его энтузиазм заметно схлынул во время шторма, спровоцированного Арресе, который представил свои планы широкой публике. Это пришлось на 20-ю годовщину пребывания Франко у власти, и Арресе организовал 29 сентября в Саламанке многолюдный фалангистский митинг по случаю встречи генералов, избравших каудильо «главой правительства испанского государства». Деревянный домик (barracoґn), где встретились генералы, к этому времени сгнил, но по распоряжению Арресе соорудили точно такой же. Мартин Артахо не смог приехать из-за неотложных министерских дел, и Франко по этому поводу недовольно сказал Арресе: «Неужели у него такие важные дела, что он не может оставить их ради меня?» Обойдя двадцать тысяч фалангистов, выстроившихся на знаменитом аэродроме времен Гражданской войны, каудильо выступил затем с речью, в которой представил бессовестно эгоистическую панораму событий прошедших двадцати лет.

Франко утверждал, что 29 сентября его вынудили взять власть. Возложенная на него задача, которую генералы тогда считали осуществлением руководства на время войны, по словам каудильо, заключалась в ведении «долгой и болезненной борьбы, а после нее – необходимого преобразования отечества, чтобы пролитая кровь дала плоды». Он упомянул о «бесконечных жертвах», приносимых ими «всю жизнь ради нации». И его «жертвы» не оказались тщетными: «Если политика – это искусство служения общему благу, едва ли когда-либо существовала политика, лучше служившая коллективным интересам испанского народа. Нечего и говорить – лучшей мы не отыщем за всю историю нашей нации». Фалангистские министры, присутствовавшие на митинге, радовались событию, но Франко так ни словом и не обмолвился о готовящихся «основополагающих законах». Между строк угадывался намек, что Арресе предоставят самому выпутываться из передряг, в которые он скоро попадет[2921].

Перед выступлением Франко Арресе, к неудовольствию Карреро Бланко и Итурменди, объявил, что проект его Основополагающих законов (Leyes Fundamentales) роздан членам Национального совета для выработки ими окончательной позиции. Хотя текст признавал за каудильо абсолютную пожизненную власть, его наследника отдавали на милость Национального совета и генерального секретаря Фаланги – на этот пост претендовал сам Арресе. Когда текст был роздан, во франкистском истеблишменте поднялся ропот. Монархисты, светские католики, архиепископы и генералы объединились в оппозиции документу, предлагающему отдать Движению тоталитарный контроль над всеми аспектами испанской жизни. Эстебан Бильбао, председатель кортесов, и граф де Вальельяно, министр общественных работ, сравнили проект с советским тоталитаризмом[2922]. Армия возмутилась, увидев в нем попытку заблокировать возврат к монархии. Двенадцатого декабря 1956 года три из четырех испанских кардиналов – Энрике Пла-и-Дениэль, примас, архиепископ Толедо, Бенхамиґн Арриба-и-Кастро, архиепископ Таррагоны, и Фернандо Кирога Паласиос (Quiroga Palacios), архиепископ города Сантьяго-де-Компостела, – направили Франко письмо, отвергающее документ Арресе как противоречащий папским энцикликам – таким, как выпущенные во время Гражданской войны «Non abbiamo bisogno» и «Mit brennender Sorge», – своим сходством с нацизмом, фашизмом и перонизмом[2923].

Последствия протеста кардиналов определились 18 декабря, когда Франко встретился с Арресе. Держа послание кардиналов в руке, каудильо сказал визитеру: «У меня тут кое-что весьма спорное и столь же серьезное». При этом он ясно дал понять, что не намерен вступать в конфронтацию с церковной иерархией. Арресе попросил об отставке. Франко сказал, что лучшее решение – внести поправки в текст[2924]. Каудильо по-прежнему нравились Арресе и его планы, но тем не менее он дал указание Карреро Бланко убедить Арресе изменить свои схемы таким образом, чтобы они стали приемлемыми для оппонентов. Арресе счел это «кастрацией» планов. Однако после трех долгих бесед с Франко – 7-го, 8-го и 9 января 1957 года, – когда он услышал от него, что министры уходят в отставку, только когда этого хочет каудильо, Арресе уступил. Арресе показалось, будто Франко по-прежнему поддерживает его идеи, но военная и клерикальная оппозиция связали ему руки. В результате был выдан сильно разжиженный текст[2925]. Всегда ловко защищавший свои интересы, Франко выпустил на волю силы, враждебные Арресе. Однако это было реакцией на события, а не контроль над ними.

Между двумя крайностями – планом Русеньяды по переходу власти к дону Хуану путем переговоров и отступлением в крепость Арресе под названием «фалангизм» – появился и средний выбор, одобренный Карреро Бланко, а в конце концов и самим Франко. Он представлял собой попытку создать законодательные рамки авторитарной монархии, чтобы гарантировать преемственность франкистского курса после смерти каудильо. Техническую работу по составлению первоначального наброска возложили на специалиста по административному праву Лауреано Лопеса Родо. Карреро Бланко восхитила его критическая оценка документа Арресе, которая была изложена для Итурменди. Признавая талант Лопеса Родо и его высокую работоспособность, Карреро Бланко в конце 1956 года попросил его оставить технический секретариат в составе министерства по делам правительства (Presidencia) и заняться подготовкой планов крупных административных реформ[2926]. Секретарь министерства при премьер-министре, беспредельно преданный Карреро Бланко был у Франко начальником политического штаба. По мере того как хватка каудильо в вопросах повседневной политики начала ослабевать, Карреро Бланко, разделявший все политические пристрастия Франко и перенявший кое-какие его политические хитрости, постепенно стал брать на себя некоторые из функций премьер-министра. В свою очередь Лопес Родо, заняв место начальника аппарата при Карреро Бланко, укрепит эту тенденцию, ибо создаст административную машину, которой удастся совладать со сложными техническими проблемами современной экономики. Все это отдаляло Франко от управления.

У Лопеса Родо имелся долговременный план постепенного эволюционного продвижения системы к монархии. По франкистским меркам это был «оздоровленный» и менее рискованный вариант «Третьей силы» Рафаэля Кальво Серера – середины между фалангистскими левыми и христианско-демократическими правыми[2927]. В отличие от хуаниста Кальво Серера, Лопес Родо будет действовать в интересах принца Хуана Карлоса. Приверженцы дона Хуана были менее терпеливыми. Баутиста Санчес пытался организовать поддержку плану Руисеньяды по отстранению Франко от власти и возведению дона Хуана на престол. Поскольку каудильо подозревал, что ревностный католик и монархист Баутиста Санчес франкмасон, тот находился под постоянным наблюдением спецслужб[2928]. В декабре 1956 года должна была состояться встреча военных и гражданских монархистов, поддерживавших план Руисеньяды. Встречу собирались провести под видом охотничьей вылазки в одном из имений Руисеньяды – в Эль-Аламине под Толедо. Баутиста Санчес решил не участвовать в ней, поскольку Муньос Грандес напомнил ему, что, как депутат, он должен присутствовать на заседании кортесов. Одно дело не прийти на заседание из-за служебных обязанностей в Каталонии, и совсем другое, очень опасное – из-за встречи заговорщиков[2929].

Обстановка накалилась в середине января 1957 года, когда в Барселоне начался новый бойкот общественного транспорта. На этот раз кампания протеста не носила столь драматичного характера и не сопровождалась насильственными акциями, как в 1951 году, однако оказалась связанной с демонстрациями против режима в университете, которые прошли под знаменем солидарности с восстанием в Венгрии[2930]. Гражданский губернатор генерал Фелипе Аседо (Acedo) Колунга применил значительные силы порядка, чтобы очистить университет от демонстрантов и остановить выступления в поддержку бойкота. Баутиста Санчес критически отозвался о жестких методах Аседо Колунги и выступал за сдержанность, поэтому в некоторых кругах сочли, что он оказал моральную поддержку участникам бойкота[2931]. Франко был недоволен тем, что командующий военным округом не помог Аседе. Его также весьма встревожили демонстрации фалангистов в поддержку Арресе. Он дал распоряжения Бласу Пересу, министру внутренних дел, взять дом Арресе под наблюдение, а телефон поставить на прослушивание[2932].

Мадрид облетели слухи, что Баутиста Санчес готовит переворот. Видимо, и самого Франко посетила абсурдная мысль, будто командующий военным округом поддержал кампанию бойкота, чтобы воспользоваться предлогом и совершить переворот с целью установления монархии. План Русеньяды давал достаточно оснований для гнева и подозрений каудильо. Однако слухи о военных акциях распространились, вероятно, из-за настроений высокопоставленных монархистов, выдававших желаемое за действительное. Разговоры роялистских заговорщиков со штабом претендента в Португалии прослушивались секретными службами. Каудильо, по-прежнему бдительный, отнесся к ним так, словно оптимистические спекуляции и в самом деле внушали тревогу[2933].

На всякий случай Франко направил на маневры в Каталонию, которыми руководил Баутиста Санчес, два полка Легиона. Подполковник, командовавший полками, сообщил Баутисте Санчесу, что может получать приказы только от самого Франко[2934]. Муньос Грандес также появился на маневрах, провел напряженную беседу с Баутистой Санчесом и, очевидно, сообщил ему о том, что тот освобождается от командования Барселонским военным округом. На другой день, 29 января 1957 года, Баутиста Санчес был найден мертвым в своем номере гостиницы «Пуигсерда». По Испании быстро разлетелись самые драматические и невероятные слухи об убийстве Баутисты Санчеса[2935]. Скорее всего, Баутиста Санчес, давно хворавший, умер от сердечного приступа следствие тяжелой реакции на разговор с Муньосом Грандесом[2936]. Большое число людей, пришедших на его похороны, свидетельствовало о том, что очень многие связывали с ним свои надежды. Франко так прокомментировал это событие в разговоре с Давилой: «Смерть – благо для него. Теперь ему не надо бороться с соблазнами, которым он сильно подвергался в последние дни. Мы были очень терпеливы к нему, помогая избежать скандала из-за предательства, которое он собирался совершить»[2937]. Своему кузену Франко сказал, что теперь он избавлен от необходимости снимать Баутисту с поста командующего Барселонским военным округом[2938].

Брожение во внутренней оппозиции режиму, вызванное планами Арресе, активизация монархической оппозиции, возглавлявшейся Баутистой Санчесом, кампания бойкота в Барселоне и вспышка экономических проблем заставили каудильо осознать, что крупная перетряска в кабинете неизбежна. С начала октября 1956 года, когда Арбуруа обрисовал кабинету четкую картину положения в стране, Франко знал о тяжелой экономической ситуации. Сильная инфляция дополнялась катастрофическим состоянием платежного баланса. Основная часть проблем возникла из-за некомпетентности его правительства, за что каудильо приходилось нести ответственность. Многие трудности были следствием приверженности Франко политике автаркии, а также и того, что он отвел главную роль Национальному институту промышленности, которым заправлял его друг Суансес. «Выставочные» разработки ИНИ требовали для своего осуществления финансовых и материальных ресурсов, которых не было.

Поверхностный контроль Франко за работой министров, вернее, их полная бесконтрольность, способствовали излишним расходам. Дефицит, определявшийся отсутствием средств у правительства, ликвидировали при помощи печатного станка. Вместе с тем, был плохо отлажен механизм регулирования спроса с помощью монетарной и налоговой политики. Ко всем прочим явлениям инфляционного порядка, повышение зарплаты в предыдущем году подстегнуло рост цен на промышленную и сельскохозяйственную продукцию более чем на сорок процентов[2939].

Нежелание Франко приступать к изменениям в правительстве было проявлением свойственной ему всю жизнь осторожности, превратившейся со временем в явное отвращение к новым проблемам. Каудильо любил все рутинное, хорошо знакомое и, как показал февраль 1956 года, у него пропала прежняя оперативность в разрешении кризисов. В частности, ему уже не хотелось приступать к реформированию кабинета, ибо он боялся, что не найдет подходящего человека на место министра торговли. Его озабоченность проистекала из убеждения в том, что слишком немногие знают тайны мировой торговли и финансов, осведомленность в которых Арбуруа поистине уникальна[2940]. Поделившись своими опасениями с кузеном, Франко ненароком намекнул на то, что уже устарел. Он смутно осознавал вредоносную косность бюрократической автаркии и потребность Испании в передовой экономической политике[2941]. Каудильо неохотно принимал советы по этим вопросам и так же неохотно согласился на вступление Испании в Организацию экономического сотрудничества в Европе (ОЭСЕ) и в Международный валютный фонд. Однако, решившись на это и объявив затем об изменениях в кабинете, он утратит строгий контроль за происходящим.

Реформирование кабинета в феврале 1957 года стало одним из самых значительных событий в политической карьере Франко. Оно положило начало превращению каудильо из активного политического деятеля в символическую фигуру. Детали формирования кабинета он разработал совместно с Карреро Бланко, влияние которого росло с каждым днем. Лекерика назвал Карреро Бланко «герцогом де Оливаресом», намекая на всесильного министра при дворе Филиппа IV. Карреро Бланко, безгранично преданный каудильо, был на одиннадцать лет моложе его и не знал устали, однако экономические познания обоих оставляли желать лучшего. Франко полагался на Карреро Бланко, а тот, в свою очередь, – на высокоодаренного Лауреано Лопеса Родо, который в свои 37 лет стал генеральным секретарем в министерстве по делам правительства[2942]. Его отношения с Карреро Бланко были зеркальным отражением отношений Карреро Бланко с каудильо. Долгосрочных стратегических замыслов реформирования кабинета, произведенного в соответствии с рекомендациями Карреро Бланко и Лопеса Родо, в то время Франко не разгадал.

Хотя ясно, что эту часть правительственной перетряски каудильо произвел для того, чтобы политически разоружить Фалангу, были у нее и другие последствия, которых он не предвидел. В следующие два года станет ясно, что новые назначения предопределили отход от всех экономических идей, когда-либо милых сердцу каудильо, и беспрепятственное вхождение в современный капитализм. Это впоследствии принесет огромные иностранные капиталовложения, вызовет широкую индустриализацию, миграцию населения, урбанизацию, приведет к большему охвату населения образованием. Социальным результатом таких преобразований станет превращение Франко и фалангизма в исторический анахронизм. В данном случае экономическое развитие припишут ему в заслугу, как и нейтралитет в годы войны, и выживание режима в годы «холодной войны». В ту пору, однако, его контроль над событиями распространялся только на действия, имевшие самое непосредственное отношение к политическому балансированию. Если кто и вынашивал великие замыслы в процессе правительственных перемен февраля 1957 года, то не Франко, а Лопес Родо.

Каудильо объявил об изменениях, словно внезапно вспомнив о них, примерно в полночь 22 февраля, когда закрывал заседание кабинета министров. Он объяснил необходимость изменений усталостью министров, просьбами некоторых из них об отставке, а также тем, что «людям надоело видеть одни и те же лица в газетах»[2943]. На самом деле, решив уступить католическо-монархическому противостоянию планам Арресе, Франко использовал перемены в кабинете, чтобы начать длительный процесс, направленный на полное выхолащивание политической значимости Фаланги. Она останется полезной ему, но никогда уже не выйдет из повиновения, как сделала это в 1956 году. Арресе был смещен с поста министра-секретаря, и его заменил еще более покладистый фалангист, амбициозный и гибкий Хосе Солис (Solis) Руис, глава фалангистских синдикатов. Сначала каудильо прочил на это место твердого фалангиста Хосе Антонио Элолу, но Карреро Бланко убедил его отказаться от этого намерения, после того как Лопес Родо отметил, что Элола – неукротимый антимонархист. Лопес Родо порекомендовал Карреро Бланко кандидатуру Солиса. Не обладавший грандиозными замыслами Арресе, болтливый и дружелюбный Солис мечтал об одном – стать фаворитом Франко. Солису также очень хотелось помимо жалованья министра-секретаря сохранить и то, что причиталось ему как руководителю синдикатов (Delegado Nacional de Sindicados). Каудильо согласился на это, ибо считал, что этот человек, слишком занятый своими делами, не последует реформаторским путем Арресе. Кроме того, эта перестановка предполагала, что теперь Фаланга сосредоточит усилия на социальном обеспечении и трудовом законодательстве[2944]. Хирона, когда-то влиятельную фигуру, окончательно дискредитировали экономические последствия предложенного им в 1956 году повышения заработной платы, и на посту министра труда его заменил более послушный фалангист, бесцветный Фермин Санс Оррио. Не менее серая личность Хесус Рубио остался министром образования.

Арресе еще какое-то время после того, как Франко решил сместить его, продолжал заблуждаться, считая, что остается неотъемлемой частью ближайшего окружения каудильо. Стремясь осуществить свои интересы, а потому угодничая и льстя, Арресе сказал Франко, что готов пойти на жертву и остаться в правительстве, лишь бы никто не думал, будто его уход означает начало отчуждения между Фалангой и ее каудильо. Он и остался в кабинете как подачка Фаланге, заняв незначительное место министра жилищного строительства, где мог дать социальный выход своему идеологическому пылу. В дни перед реформированием правительства, когда Франко утверждал его состав, Арресе тщетно пытался убедить хозяина, чтобы тот укрепил в нем влияние фалангистов. Каудильо играл с Арресе более недели. Когда Арресе представил ему список кандидатов в министры, Франко со смехом говорил «холодно» или «тепло», пока напрочь не отверг его советы, что и намеревался сделать с самого начала. Страстное желание Арресе остаться в кабинете устраивало каудильо, поскольку в связи с крахом конституционного проекта он стал бы козлом отпущения для возмущенных фалангистов. Франко сказал Карреро Бланко: «Я не хочу, чтобы он ушел, размахивая знаменем своих Основополагающих законов. Пусть он вначале поостынет в министерстве жилищного строительства»[2945].

В целях обеспечения общественного порядка после предыдущего года, отмеченного студенческими волнениями, неповиновением фалангистов и недовольством рабочих, каудильо назначил на пост министра внутренних дел человека, которого когда-то считал жестковатым и негибким для этого поста[2946].

Многолетний друг и близкий соратник Франко, шестидесятичетырехлетний генерал Камило Алонсо Вега сменил Бласа Переса, ставшего жертвой распространяемых слухов завистливым Карреро Бланко[2947]. Железная рука Алонсо Веги хорошо послужит делу обеспечения закона и порядка в период экономического сдвига, начавшегося вслед за решением интегрировать испанскую экономику в международный рынок. Франко предложил Бласу Пересу новообразованное министерство здравоохранения, но тот отказался, удивив каудильо и внушив ему подозрения. Один из немногих членов кабинета, не набивавших карманы на министерском посту, Блас Перес решил вернуться к частной юридической практике. Не веря столь простому объяснению, Франко предположил, что тот замышляет дурное, и дал указание секретной полиции понаблюдать за человеком, который был его соратником в течение пятнадцати лет[2948].

Муньос Грандес был снят с поста министра армии – отчасти из-за своих связей с Баутистой Санчесом, а отчасти из-за своей непопулярности в армии. В порядке компенсации каудильо повысил его в звании до испанского эквивалента британского фельдмаршала. Это необычно высокое звание, которым удостаивается лишь командующий военным регионом, до этого имел только сам Франко и – посмертно – генерал Москардо. Каудильо видел в Муньосе Грандесе человека, способного в случае необходимости унаследовать его власть. Генерал Барросо, лояльный соратник Франко с 1936 года, несмотря на репутацию либерального монархиста был назначен министром армии. Это стало попыткой ублажить чувства монархистов в высшем командовании. Возложенная на Барросо трудная и непопулярная задача сократить численность вооруженных сил после подписания соглашений с Соединенными Штатами и потери Марокко не позволит ему превратить свой пост в опорный пункт монархического заговора[2949].

Мартина Артахо, исполнявшего обязанности министра иностранных дел в течение двенадцати лет, заменил Фернандо Мариа де Кастиэлья. Мартин Артахо встречался с Франко вечером 21 февраля и был глубоко уязвлен тем, что тот не предупредил его заранее о своем решении. Об этом будет сухо объявлено на заседании кабинета на следующий день. Каудильо имел много оснований испытывать благодарность к Мартину Артахо, успешно действовавшему на международной арене с 1945 года, однако он расстался с ним без колебаний. Когда-то фалангист, а теперь христианский демократ, Кастиэлья придерживался таких же идеологических взглядов, как и Мартин Артахо, но это был хитроумный выбор. Франко считал, что лидеру христианско-демократической фракции следует уйти, ибо тем самым смягчится удар, нанесенный Фаланге унижением Арресе. Прошлые заслуги Кастиэльи, написавшего библию фалангистского империализма «Требования Испании» (Reivindicationes de Espaсa) и воевавшего в Голубой дивизии, были неоспоримы даже для самых воинственных фалангистов[2950].

Включение в новое правительство «технократов», вскоре начавших модернизировать экономику, было еще важнее, чем политическая нейтрализация Фаланги. Приход людей, заинтересованных в интеграции испанской экономики в мировую, означал конец фалангистской экономической системы. Новым министром финансов стал Мариано Наварро Рубио – католический адвокат и член «Опус Деи». Этот весьма видный франкистский функционер, офицер военно-юридического корпуса, занимал высшие посты в фалангистских синдикатах и был замминистра общественных работ. Компетентный и работоспособный, он входил также в состав директората, контролируемого «Опус Деи» Народного банка (Banco Popular)[2951]. Новый министр торговли Альберто Ульястрес Кальво, также член «Опус Деи», был университетским профессором экономической истории. Поскольку в эту организацию входил и Лопес Родо, возникли спекуляции о том, что все трое – злоумышленники, составившие блок по приказу тайного общества. В последующие несколько лет влияние этих трех людей, заложивших основы выживания режима путем его экономической и политической трансформации очень возрастет. Фаланга же, отстраненная с первых ролей, начнет утверждать, что они захватили каудильо и Движение. Возмущение фалангистов, убежденных в существовании тайных масонских заговоров, породило представление, что «Опус Деи» – католическое франкмасонство или мафия. Критика исходила и от Национальной католической ассоциации пропагандистов, католической группы давления, однако не лишенной сходства с «Опус Деи»[2952].

Приход технократов интерпретировали по-разному. Одни считали, что это запланированный «Опус Деи» захват власти, другие называли это умным ходом Франко, направленным на то, чтобы «занять пустые места в последнем круге музыкальных стульев»[2953][2954]. На самом же деле приход технократов не был обусловлен ни заговором, ни хитростью, скорее частичным и прагматическим ответом на особое стечение обстоятельств. К началу 1957 года режим политически и экономически обанкротился. Каудильо и Карреро Бланко хотели вдохнуть в него новые силы и найти свежие идеи. При этом общество могло принять лишь таких новых людей, которые вышли из Движения, исповедовали католицизм, желали перехода в будущем к монархии и были аполитичными, по франкистским меркам. Кандидатуры Лопеса Родо, Наварро Рубио и Ульястреса подходили для этого идеально. Лопес Родо был выдвиженцем Карреро Бланко[2955]. Динамичный Наварро Рубио – избранником каудильо. Франко знал его с 1949 года. Он был депутатом кортесов от синдикатов, о нем в высшей степени метко отзывался Рафаэль Кавестани (Cavestany) министр сельского хозяйства, ушедший со своего поста[2956]. Лопес Родо и Наварро Рубио предложили Ульястреса[2957]. Не будучи монолитной группой, Лопес Родо, Наварро Рубио и Ульястрес работали единой командой и, несмотря на отдельные трения, активизировали административную и экономическую модернизацию режима[2958].

Лопес Родо не имел правительственного поста, но его влияние стало огромным и в конечном счете оказало значительное воздействие на место Франко в политической жизни. И, хотя в то время это было далеко не очевидным, декрет, опубликованный в один день с объявлением о новом кабинете министров, ускорил процесс, вследствие которого каудильо, действующий председатель совета министров, превратился в нечто похожее на номинальную фигуру. Он будет по-прежнему значить больше, чем церемониальный глава государства, но дел, касающихся ежедневного функционирования правительственного механизма, станет у него куда меньше. Декрет-закон от 25 февраля 1957 года «О юридическом режиме государственного управления», разработанный Лопесом Родо, лег в основу реорганизации правительства. Это был такой же большой скачок вперед в процессе «нормализации» процедур, каким в 1937 году шаг Серрано Суньера по преобразованию рожденной в ходе войны бургосской хунты в официальный кабинет.

Декрет, ратифицированный кортесами в середине июля 1957 года, учредил ведомство на уровне министерства, известное как министерство по делам правительства (Presidencia del Gobierno)[2959]. Этому полномасштабному ведомству при премьер-министре предстоит выступать с законодательными инициативами, составлять проекты законов и программ, в чем обозначилась возрастающая сложность ежедневной работы по управлению страной. В 1956 году плохо организованные заседания кабинета, отмеченные бесконечными конфликтами между «экономическими» и «социальными» (фалангисты) министрами привели к тому, что Арресе предложил Франко собирать правительство реже. Не препятствуя перепалкам между различными фракциями в кабинете, а лишь присутствуя при них, каудильо часто уже не мог направлять ход дискуссий[2960]. Отныне такие конфликты будут решаться межминистерскими комитетами. Председательствовать на комитете будет либо каудильо, либо министр по делам правительства. Для оказания технических услуг комитетам было создано ведомство экономической координации и планирования. Лопес Родо получил не только ключевой пост технического секретаря в министерстве по делам правительства, но стал и директором этого ведомства. Весьма важно, что была урезана автономия Фаланги, ибо прежде независимый пост министра-секретаря теперь подпадал под контроль министерства по делам правительства. Дела правительства, носившие уже не «политический» характер, стали строго «административными». Практически это означало, что отныне стратегическая политика перешла от каудильо, предавшегося страсти к охоте и рыбной ловле, к Карреру Бланко и Лопесу Родо[2961].

После прихода технократов в новый кабинет неизбежно возник период так называемой «дезориентации», когда сохранялись проблемы государственного долга, инфляции и платежного баланса[2962]. Они достались в наследство от автаркии. Полагая, что стабильность цен обеспечивается декретами, Франко согласился в 1956 году с утверждением Хирона, будто забастовок можно избежать массовым повышением заработной платы, не повлияв при этом на цены. На деле же стратегия Хирона раскрутила спираль инфляции. К весне 1957 года снижение жизненного уровня вызвало новую волну стачек, причем их участники проявляли еще большую активность. Каудильо плохо разбирался в экономических делах, поэтому счел волнения в промышленности проявлением упрямства или делом рук зарубежных агитаторов, направляемых коммунистами и франкмасонами. Разговоры о недостаточной зарплате и голоде он тоже считал следствием иностранной пропаганды. «Они убеждают людей, что те должны работать меньше, а получать больше. Но они умалчивают, что от этого стоимость жизни повышается и разрушается национальная экономика»[2963].

Подспудно деятельность технократов вытесняла Франко на периферию политической жизни. Об этом свидетельствуют откровенные признания Лопеса Родо графу де Руисеньяде, сделанные вскоре после реформирования кабинета. Лопес Родо сказал, что планы таких членов «Опус Деи», как Рафаэль Кальво Серер и Флорентино Перес Эмбид, по поводу «Третьей силы» обречены на провал. «С Франко невозможно говорить о политике, поскольку он подозревает, что его стремятся сместить или делают шаги к его замене». Весьма показателен его комментарий к этим словам: «Только обманом можно заставить Франко принять административный план по децентрализации экономики. Он не думает, что это направлено против него лично. Каудильо развяжет нам руки, а там, находясь в администрации, мы посмотрим, как далеко нам удастся пойти с нашими политическими целями, которые следует маскировать как можно дольше»[2964]. В мае 1957 года Лопес Родо изложил свои далеко идущие политические планы Дионисио Ридруэхо, фалангисту и поэту, порвавшему с режимом. Озабоченный уязвимостью системы, зависящей от морали каудильо, Лопес Родо хотел заменить ее более надежной структурой институтов и конституционных законов. Исходя из посылки, что «личная власть генерала Франко подошла к концу», Лопес Родо выразил надежду, что Хуана Карлоса официально провозгласят престолонаследником. В 1968 году принцу исполнится тридцать лет, и только тогда по Закону о наследовании, он сможет взойти на трон. До тех пор Франко оставался бы главой государства. Чтобы избавить каудильо от излишних перегрузок и сохранить его политический авторитет, будет введен пост премьер-министра[2965].

Лопес Родо надеялся, что ему удастся добиться скорого перехода к монархии, и в этом отношении он оказался таким же оптимистом, каким был Мартин Артахо двенадцать лет назад. В ноябре 1957 года Лопесу Родо пришлось попридержать прыть, когда Франко проявил недовольство, поняв, что декреты, выходящие из «административно-технического генерального секретариата» министерства по делам правительства (Secretarнa General Teґcnica de la Presidencia del Gabierno), имеют тенденцию ограничить его полномочия[2966]. Поскольку свой замаскированный план политических перемен Лопесу Родо приходилось с особой деликатностью представлять каудильо, ему пришлось затянуть реализацию своей программы еще на следующие двенадцать лет. Это объяснялось и антимонархическими настроениями Движения.

И действительно, многие внутри режима отнеслись с подозрением к планам политических преобразований, представленных в виде экономической либерализации. После того как курс песеты к доллару США изменился, и цена доллара возросла с пяти до сорока двух песет, а Ульястрес в августе 1957 года объявил о решимости отменить контроль за ценами, общество охватила тревога[2967]. Франко, однако, проявлял спокойствие, хотя и не считал необходимой девальвацию песеты. Наварро Рубио каудильо принял у себя весьма почтительно – как простой человек великого чародея[2968]. Если Франко не трогали развернувшиеся полным ходом драматические перемены в экономике, то еще меньше волновала его проблема наследования.

Карреро Бланко поручил Лопесу Родо подготовить набор конституционных текстов, которые позволили бы в случае необходимости ввести монархию, но были бы приемлемы и для тех, кто желал выживания Движения после «биологического факта», как называли теперь смерть Франко. Этот вопрос вообще и проекты текстов Лопеса Родо в частности бесконечно обсуждались в правительстве, но каудильо, видимо, не торопился, и процесс, рассматриваемый им просто как корректировка Закона о наследовании, не привлекал его особого внимания.

Руисеньяда и Лопес Родо пытались в течение лета 1957 года подготовить встречу Франко и дона Хуана. Претендент отказывался, поскольку не замечал никаких признаков прогресса или реформирования режима. Семнадцатого сентября Лопес Родо сам объяснил дону Хуану схему постепенной эволюции системы. Находясь в Лиссабоне в составе экономической делегации, он воспользовался случаем и заверил претендента, что дело движется, хотя и медленно. Беседа продолжалась более трех часов, Лопес Родо утверждал: Франко хочет покончить с неопределенностью в вопросе о наследовании, но боится, что после его смерти наследник попросту погубит дело всей его жизни. Поэтому, кто бы ни был выбран в наследники, должен будет в соответствии с Законом о наследовании, принять основные принципы франкистского государства. Дон Хуан дал ясно понять, что для него сделать первый шаг – «все равно что насильно принять слабительное»[2969].

В ноябре 1957 года Франко пришлось столкнуться с новым проявлением неугасшего процесса деколонизации, и его поведение показало, что он постепенно теряет способность гибко реагировать на проблемы. Одна из немногих оставшихся испанских колониальных территорий – Ифни, на атлантическом побережье Северной Африки, в августе 1957 года стала объектом притязаний Марокко, а затем подверглась вторжению нерегулярных марокканских сил.

Каудильо уже в течение нескольких месяцев получал сообщения об антииспанской деятельности в Марокко и проникновении враждебных сил в Ифни[2970]. Генерал-губернатор Испанской Восточной Африки генерал Мариано Гомес Самальоа (Zamalloa) рекомендовал нанести упреждающий удар из Вилья-Сиснерос, испанской военной базы на юге Сахары, чтобы разбить скопления марокканцев, намеревающихся осуществить вторжение. Для Франко промедление было скорее неисправимой привычкой, чем проявлением хитрости, поэтому он не отреагировал вовремя, хотя и считал, что за всей этой операцией стоит Советский Союз. Ему не хотелось подрывать основы своей проарабской политики, которая принесла ему дивиденды в виде голосов в ООН. Кроме того, он знал, что американцы поддерживают Мухаммеда V, короля Марокко. Пока каудильо колебался, проникновения партизан на территорию в течение лета и начале осени участились. Двадцать третьего ноября 1957 года марокканские партизаны атаковали главный город – Сиди-Ифни[2971].

Франко находился в это время в Северной Испании, но сразу поспешил в Мадрид. Американское оружие, полученное в соответствии с договором о базах, нельзя было использовать против другого союзника Соединенных Штатов. По иронии судьбы, испанские подкрепления пришлось переправлять через Гибралтарский пролив на старых «юнкерсах» и «хейнкелях» времен Второй мировой войны, напоминающих те, на которых переправлялись в Испанию марокканские наемники в 1936 году. Барросо и другие генералы возмущались Франко, считая, что подобная ситуация возникла из-за его попустительства и самоуверенности. По их мнению, упреждающая атака охладила бы пыл марокканцев. Под огнем испанских «Мессершмиттов Bf-109» марокканское наступление захлебнулось. Не успели генералы в Мадриде перевести дух, как марокканцы атаковали испанцев под Эль-Аайуном, главным городом Испанской Сахары. Каудильо, в конце концов решив пренебречь своей проарабской политикой, согласился присоединиться к французам в борьбе с марокканскими освободительными силами. Однако американцы опасались толкнуть Марокко в советские объятия, что привело к давлению со стороны Вашингтона в пользу мирного урегулирования. Франко согласился, и в июне 1958 года было достигнуто нелегкое соглашение[2972].

Марокканский кризис совпал с новой забастовочной волной на угольных шахтах Астурии и в Каталонии весной 1958 года. Все больше отходя от повседневной политики, Франко проявил интерес к ней лишь на словах, постоянно утверждая, что стачки – дело рук иностранных агитаторов, а рабочий класс обвинил в лени[2973]. Без Арресе, вдохновлявшего его на контакты с рядовой фалангистской массой, турне и публичные появления Франко стали гораздо реже. Новый кабинет был куда меньше склонен к внутренним конфликтам, чем предшествующий. Предоставив министрам заниматься своим делом, каудильо выиграл время для охоты и рыбной ловли. К тому же, после того как сформировался кабинет технократов, а затем образовалось министерство по делам правительства, политическая жизнь Франко состояла в основном из рутинных встреч. Он уже не исполнял функции арбитра в спорах фракций.

Первым плодом работы Лопеса Родо в должности начальника секретариата в министерстве по делам правительства стала «Декларация об основополагающих принципах Национального движения (Movimiento Nacional)». Первого мая 1958 года она была представлена кортесам самим Франко, не избежавшим сентенциозного упоминания о своей «ответственности перед Богом и историей». Постепенная реформа, на которую намекал Лопес Родо в беседах с Руисеньядой и доном Хуаном, виделась в формальном отделении режима от фалангизма. Двенадцать принципов были, по существу, ни к чему не обязывающими туманными и высокопарными заявлениями о католическом характере режима и его приверженности социальной справедливости. Седьмой принцип гласил, что «политической формой Испанского государства, в рамках неизменных принципов Национального движения, Закона о наследовании и других Основополагающих законов, является традиционная, католическая, социальная и представительная монархия»[2974]. О Национальном движении, понимаемом как испанская традиционалистская Фаланга и Хунты национально-синдикалистского наступления (Falange Espaсola Tradicionalista y de las Juntas de la Ofensiva Nacional Sindicalista), он не сказал ничего.

Видимо, каудильо постепенно двигался к реставрации монархии, и многие монархисты так и интерпретировали его речь, которую он попросил подготовить Карреро Бланко, но тот перепоручил это Лопесу Родо. Франко не обсуждал текст предварительно на заседании кабинета, и некоторые министры демонстративно показали, что не одобряют отхода от фалангизма, отказавшись аплодировать[2975]. Каудильо исполнилось уже шестьдесят пять, и он проявлял все большую озабоченность будущим и преемственностью режима после его смерти. Он часто спрашивал старших друзей, что значит быть семидесятилетним. Адмирал Сальвадор Морено ответил ему: «Нет никакой разницы, только ошибок делаешь больше». И эту фразу Франко стал часто повторять[2976]. Через два дня после сессии кортесов он поднял вопрос о том, чтобы назначить Агустина Муньоса Грандеса начальником генерального штаба. Каудильо считал это гарантией выполнения своих желаний в случае своей внезапной смерти до завершения конституционного процесса. Шестого июня 1958 года Муньос Грандес получил назначение. Это, а также слова Франко о том, что он будет хорошим регентом, недвусмысленно показали: каудильо не намерен передавать власть наследнику до самой своей смерти[2977].

Десятого июня 1958 года, когда валютные резервы Испании сократились до предела, Наварро Рубио представил кабинету документ, своего рода основу программы жесткой стабилизации денежной системы. Эта программа составит в будущем основу экономического развития Испании. Как Лопес Родо дал понять Руисеньяде год назад, эта программа пересмотрела все двадцать лет господства франкизма. Франко, видно, не понимал, какие далеко идущие последствия сулят эти перемены, а может быть, старался не думать об этом. Он выразил удивление тем, что дела оказались так плохи, как изобразил Наварро Рубио, «но не возражал, чтобы они были подправлены». И все же Франко, вероятно, предвидел политические последствия, если настоял на том, чтобы доклад остался секретным, хотя против реализации программы Наварро Рубио не возражал[2978]. Через три недели каудильо сказал Пакону про Наварро Рубио, что он «слишком теоретик и крайне сухой человек»[2979].

Летом 1958 года Франко при каждом удобном случае отправлялся на рыбалку. Сразу после речи в кортесах он исчез на две недели, уехав ловить рыбу в Астурию. Вернулся он довольный, поймав около шестидесяти штук семги, причем несколько из них весили за тридцать фунтов. В сентябре, находясь в Галисии, каудильо пришел в восторг, поймав кита весом в двадцать тонн, и позже рассказал Пакону: «Он отнял у меня двадцать часов, пока наконец не сдался. Я надеюсь поймать и покрупнее. Мне действительно нравится это занятие, это хороший отдых после моей работы и всяких забот». Поражала страсть Франко к рекордам, стремление убить побольше. В 1959 году каудильо похвалялся своему кузену, что как-то за одну поездку на охоту он в течение нескольких дней убил около пяти тысяч куропаток[2980].

Девятого октября 1958 года умер Папа Пий XII, и его место через три недели занял кардинал Анджело Ронкалли, ставший Папой Иоанном XXIII. Он провел либерализацию Католической церкви, что создало для Франко серьезные проблемы. Эта перемена подчеркнет анахроническую природу его политической системы. Реформы на стратегическом направлении ватиканской политики совпали со все большим вовлечением испанских священнослужителей в рабочее движение. Вследствие успеха католической организации «Рабочее братство Католического действия» и растущего участия отдельных служителей церкви в рабочем движении профранкистская ориентация Церкви стала отходить в прошлое.

Споры с Церковью не были первоочередной задачей каудильо. В конце 1958 года наиболее остро стояла проблема развала испанской экономики на фоне бурной инфляции и усиливающегося недовольства рабочего класса. Однако радужное предновогоднее выступление Франко не создавало такого впечатления о 1958 годе, поскольку состояло из определенных тезисов, подготовленных для него министрами. Статистический обзор побед режима намеренно замаскировал экономические трудности. Вместе с тем Франко хотел подчеркнуть, что любой наследник должен действовать в границах Движения. Осудив «фривольность, отсутствие прозорливости, беззаботность, неповоротливость и слепоту» Бурбонской монархии, он заявил, что всякий, кто не признает легитимность его режима, страдает «эгоизмом и умственной неполноценностью»[2981].

Речь показывала, что Франко сомневается, мудро ли он поступил, разрешив встречу монархистов, назначенную через месяц. Двадцать девятого января 1959 года либеральные сторонники дона Хуана соберутся на обед в отеле «Менфис» в Мадриде, чтобы основать ассоциацию, получившую название «Испанский союз» (Unioґn Espaсola). Задумал это либеральный монархист, адвокат и промышленник Хоакин Сатрустеги. Хиль Роблес присутствовал там, однако не выступал. А те, кто выступил, дали ясно понять, что ради собственного блага монархия не должна быть учреждена диктатором, а восстановлена при поддержке большинства испанцев. Сатрустеги отверг прозвучавшие в предновогоднем выступлении претензии каудильо на то, что крестовый поход[2982] (Cruzada) – источник легитимности режима. При этом он подчеркнул, что монархия не может опираться на победу одной стороны в Гражданской войне. Франко вышел из себя, подробно узнав о речах, прозвучавших после обеда в отеле «Менфис», и оштрафовал Сатрустеги на немалую сумму в 50 тысяч песет. Он не подверг ораторов столь же суровым наказаниям, как левую оппозицию, лишь потому, что не желал выглядеть преследователем сторонников дона Хуана[2983]. Вскоре после этого каудильо сказал о доне Хуане своему кузену Пакону: «Он полностью в руках врагов, которые хотят уничтожить режим и одержанную нами победу»[2984].

Появление «Испанского союза» было одним из симптомов беспокойства внутри франкистской коалиции. Следовало ожидать появления левой и региональной оппозиции в университетах и рабочем движении. Пока же существовало несколько центров правой оппозиции. Хиль Роблес сколачивал группировку под названием «Социально-христианская демократия» (Democracia Social Cristiana). Его бывший коллега по министерству во времена Второй республики Мануэль Хименес Фернандес пытался организовать более либеральную группировку христианско-демократической оппозиции – «Христианско-демократические левые» (Izquierda Democratica Cristiana). Монархисты-карлисты и монархисты-хуанисты вели открытую организационную работу. Фалангисты, которым не нравились существующие тенденции в режиме, сплотились для защиты своей «нависшей революции» в группировки Старая гвардия (Vieja Guardia) и Ассоциации имени Хосе Антонио (Cнrculos Joseґ Antonio)[2985]. Их появление отчасти объясняет, почему Франко решил связать судьбу с Лопесом Родо, Наварро Рубио и Ульястресом. Он видел в них новые силы и свежие идеи, способные вдохнуть жизнь в изжившую себя систему, не изменяя ее. В долгосрочной перспективе эта мысль не выдерживала критики, но в более близкой могла помочь режиму просуществовать еще полтора десятка лет.

Уклонявшийся от контактов Франко обрадовался возможности взвалить дела на технократов, и это проявилось в начале 1959 года, когда миссия Международного валютного фонда начала изучать проблемы испанской экономики. Наварро Рубио предложил сделать песету свободно конвертируемой – таков был следующий шаг на пути интеграции испанской экономики в международную экономическую систему. Понимая, что некоторые министры могут воспротивиться этому шагу, каудильо попросту не вынес вопрос на широкое обсуждение в правительстве[2986]. Однако в феврале он выступил против новой девальвации песеты, предложенной МВФ. Замешательство, испытанное Франко, обнаружилось, когда он спросил Наварро Рубио, почему курс решили изменить так, что американцы смогут купить на доллар в Испании больше, чем испанцы в Соединенных Штатах. Восемнадцатого февраля он не позволил Ульястресу принять помощь Международного валютного фонда, предложившего выработать план стабилизации испанской экономики. Наварро Рубио, ошарашенный этим, попросил немедленной аудиенции у Франко. Несмотря на приближающееся банкротство испанской экономики, каудильо велел Наварро Рубио отвергнуть предложение МВФ, заявив, что не верит в добрые намерения иностранцев и считает Испанию способной самостоятельно решить свои проблемы. Наварро Рубио привел Франко множество доказательств плачевного финансового положения Испании, но почти ничего не достиг. В конце концов он в отчаянии спросил: «Предположим, мы вернемся к карточкам, но что с нами будет, если от мороза погибнет урожай апельсинов?» Встревоженный Франко непонимающе посмотрел на Наварро Рубио, и тот повторил вопрос. Наконец, напуганный призраком возврата к газогенераторным автомобилям, каудильо встал, пожал плечами и разрешил начать официальные переговоры с МВФ[2987].

Франко отнюдь не считал, что поступил правильно. Несколько дней спустя Карреро Бланко сказал Лопесу Родо: «Он не рад, у него сильные подозрения»[2988]. На этот раз каудильо словно опять вернулся к своей идее о «международной осаде» времен 1945–1950 годов. Он опасался, что, попав в экономическую зависимость от иностранной доброй воли, придется согласиться и на политические реформы или вообще уйти в отставку[2989]. Франко не считал, что план стабилизации позволит быстро обзавестись долларами, необходимыми для выживания режима[2990]. Однако, едва установились отношения с МВФ, поступило требование, чтобы Испания еще больше девальвировала песету – с 42 за доллар США до 60, и воспрепятствовать этому было невозможно. В кабинете образовалась внушительная оппозиция, и все ждали решения Франко.

Наварро Рубио считал, что, согласившись на программу стабилизации в сотрудничестве с МВФ, каудильо вынужден будет примириться и с финансовыми последствиями этого. Когда вопрос был поставлен в правительстве, Франко инстинктивно насторожился, однако Ульястрес объяснил, насколько близка Испания к банкротству[2991]. План стабилизации, принятый кабинетом 6 марта 1959 года, очередная девальвация песеты и уменьшение правительственных расходов – все это привело к определенным социальным последствиям. Многим предприятиям пришлось закрыться. Увеличилась безработица, что вызвало недовольство в кабинете. Нарастающее брожение в рабочем классе заставило Алонсо Вегу гневно выступить на заседании правительства. Сокращение государственных расходов вызвало в 1960 году отставку Арресе с поста министра жилищного строительства. Заседания кабинета превратились для Наварро в «пятницы скорби», ибо ему приходилось постоянно воевать с коллегами, ведомственные бюджеты которых сокращались. Франко не препятствовал спорам, но, если вмешивался, принимал сторону новой политики[2992].

Надо отметить, что, приняв решение возложить ведение экономических дел на Наварро Рубио и Ульястреса, Франко стоял на их стороне. За пределами зала заседаний правительства он порой позволял себе робкие возражения, но, когда видел их твердость, отступал[2993]. Не составляло труда убедить его техническими доводами, поскольку в основном дела пошли сложные, на порядок выше доморощенных познаний каудильо в экономике. Однажды, когда Арресе объяснял Франко хитросплетения субсидируемой ренты, тот ответил: «Ни слова не понимаю, но верю вам»[2994]. Он защищал Наварро Рубио после того, как тот сказал в кортесах в июле 1958 года, что военный бюджет – это непродуктивная утечка денег из экономики, и министр армии Барросо хотел собрать «суд чести» и устроить разбирательство. Генералиссимус поддержал Наварро Рубио и его планы крупного сокращения военного бюджета посредством перехода к небольшой профессиональной армии[2995]. Франко надеялся, что, после того как план стабилизации выполнит свое предназначение, можно будет вернуться к подобию автаркии, за которую выступали Арресе и Суансес, и тем не менее он принял отставку и того и другого[2996].

Чтобы прекратить разговоры о своем будущем, способствовавшие появлению консервативной оппозиции, каудильо разрешил монархистам, входящим в кабинет, разработать собственную конституционную схему наследования власти после него. Седьмого марта 1959 года Карреро Бланко представил первый проект с приложенной к нему льстивой запиской, в которой предлагал ускорить завершение «конституционного процесса»: «Если королю будет позволено унаследовать права, какими располагает Ваше Превосходительство, мы сочтем это тревожным фактором, поскольку он все изменит. Нам следует закрепить пожизненный характер мандата Вашего Превосходительства, согласно которому вы – каудильо, что больше чем король, поскольку основываете монархию»[2997]. Франко заколебался. Неделю спустя он доверительно сказал Пакону: дону Хуану и принцу Хуану Карлосу следует согласиться с тем, что монархия может быть снова учреждена только в рамках Движения, ибо либеральная конституционная монархия «не продержится и года и повергнет Испанию в хаос, обесценив крестовый поход»[2998]. Никоим образом не желая ускорять свой уход, он восемь лет не прикасался к конституционному проекту. Чтобы обрести свободу маневра и усилить давление на дона Хуана, Франко начал проявлять интерес к сыну дона Хаиме, брата дона Хуана, Альфонсо де Бурбону-Дампьерру (Dampierre). Солис и другие фалангисты сразу обрадовались возможности продвинуть наверх «голубого принца» (princнpe azul), то есть фалангистского[2999].

Вопрос о том, смертен ли каудильо, прямо поставило событие, доставившее Франко неизмеримое удовлетворение. Официальное открытие Валье-де-лос-Каидос происходило 1 апреля 1959 года, в 20-ю годовщину окончания Гражданской войны, и по своему размаху могло соперничать с праздником победителей в 1939 году. Огромную базилику заполнил весь кабинет министров, депутаты кортесов, Национальный совет в полном составе, представители всех институтов режима, военные и гражданские власти всех провинций, два кардинала, множество архиепископов и епископов, дипломатический корпус. Генералисимус в форме главнокомандующего и донья Кармен, вся в черном, с мантильей и высоким гребнем, прошли под балдахином по центральному проходу к предназначенному для них трону рядом с высоким алтарем. Тысячам рабочих дали выходной день, оплатили его, выдали сухой паек и бесплатно доставили в Куэльгамурос[3000].

Сооружение стоило 200 миллионов тогдашних фунтов стерлингов. Франко приравнивал Валье-де-лос-Каидос к Эскориалу, символу величия эпохи Филиппа II. Сейчас был сооружен символ величия эпохи Франко[3001]. Его речь, посвященная героизму «наших павших», которые защищали «наши жизни», была пронизана духом торжества и мести. Он со злорадством говорил о противнике, «разбитом наголову», и не выказал ни малейшего стремления к тому, чтобы испанцы примирились. Послушная пресса представила церемонию открытия как апофеоз его победы 1939 года[3002]. Возможно, уже давно, но во всяком случае до этой церемонии, Франко распорядился, чтобы его похоронили в базилике. Диего Мендес, архитектор, заменивший умершего Мугурусу, полагая, что угадывает желание каудильо, запланировал место для его погребения по другую от Хосе Антонио сторону огромного алтаря. Расположение этого места предполагало, что покойный каудильо «будет хозяином дома, который принимает к себе других». Мендес рассчитал правильно. В день открытия Франко обошел с архитектором базилику и, указав точно на выбранное им место, сказал: «Хорошо, Мендес, значит, в свое время меня здесь, да?» (Bueno, Meґndez, y en su dнa yo aquн, eh?)[3003].

Такие церемонии стали ностальгическим отсветом той Испании, которая готовилась исчезнуть. План стабилизации, разработанный под наблюдением МВФ и ОЭСЕ, был нацелен на сокращение внутреннего потребления путем девальвации песеты, строжайшего ограничения кредитования и уменьшения государственных расходов. Это делалось для того, чтобы избыток продукции шел на экспорт и приносил твердую валюту, которая затем могла бы использоваться для капитального строительства и приобретения средств производства. Предполагалось, что это станет главным шагом на пути экономической модернизации Испании. Высокая социальная цена этих мер для рабочего класса проявилась со всей неизбежностью – замораживание заработной платы, рост безработицы и дефицит товаров народного потребления. Это было частью постепенного процесса перехода от патерналистской централизованной экономики к свободному рынку, процесса, не законченного при Франко. Безработица привела к уменьшению числа стачек, но все же в конце 60-х годов произошло значительное оживление активности подпольных профсоюзов, организованных как католическими группировками, так и коммунистической партией и другими левыми организациями[3004]. Как часто бывало и раньше, каудильо предпочел увидеть причины социальных проблем в том, что Испания опять оказалась в кольце международного заговора коммунистов и франкмасонов[3005].

Если открытие Валье-де-лос-Каидос было апофеозом внутриполитической деятельности Франко, то через полгода он достиг того же в своей международной карьере. Когда президент Эйзенхауэр находился в Лондоне, Кастиэлья передал ему приглашение Франко посетить Мадрид[3006]. После создания в Испании американских баз Эйзенхауэр был заинтересован в такой встрече. В бытность верховным главнокомандующим войсками НАТО он не мог этого сделать, поскольку другие члены НАТО относились к Франко враждебно. Теперь же он счел приемлемым сделать небольшую остановку в Мадриде и обсудить практически вопросы сотрудничества в использовании баз, поскольку в конце ноября 1959 года ему предстояло отправиться в турне по всему миру. Двадцать первого декабря Эйзенхауэр приземлился на американской авиабазе Торрехон-де-Ардос под Мадридом. Спустившись с трапа самолета, он крепко пожал Франко руку и сделал краткое заявление. Каудильо же выступил с подобострастной приветственной речью. «Позвольте мне выразить от имени испанского народа и от своего лично наше смиренное восхищение, – разливался Франко, – той задачей, которой вы посвятили себя с такой смелостью, нашу благодарность за то, что посетили нас и сообщили о вашем важном путешествии, и, наконец, нашу твердую надежду, что ваши огромные усилия и историческая миссия вашей великой страны увенчаются установлением справедливого и прочного международного порядка». Настроение Эйзенхауэра изменилось, когда он и Франко въехали в город. Вереницу машин встретили толпы людей. Некоторые пришли сами, но в основном людей собрала Фаланга, привезя на грузовиках тысячи своих сторонников.

Каудильо переполняли эмоции, вызванные визитом Эйзенхауэра. Прежде его глаза блестели от волнения, когда он ощущал себя ровней фюреру. Теперь Франко пустил слезу на государственном банкете, устроенном в Паласио-де-Ориенте. Там он произнес еще одну подобострастую речь, явно польщенный вниманием президента Соединенных Штатов. На следующее утро состоялась встреча за завтраком, но атмосфера была натянутой, пока каудильо не завел речь об охоте на куропаток. Эйзенхауэр обрадовался, что Франко разделяет его страсть к охоте на дичь. В ходе беседы генералиссимус попытался добиться от Эйзенхауэра поддержки своей позиции по Марокко, приписывая антииспанское движение советским агитаторам[3007]. Забавно, однако беспокойство Франко произвело впечатление на Эйзенхауэра. Как и многим другим американским визитерам, ему понравилось, что каудильо держится спокойно, скромно и без особой напыщенности. Президент позже писал: «На меня произвело впечатление, что в его внешнем поведении не было ничего такого, из чего несведущий гость сделал бы вывод, что находится в обществе диктатора». Позднее Эйзенхауэр наивно размышлял, выиграл бы Франко выборы, если бы он решил когда-нибудь провести их[3008].

После завтрака Эйзенхауэр и Франко направились в Торрехон на американских военных вертолетах. При расставании президент экспансивно обнял каудильо. Тот, в свою очередь, был совершенно очарован Эйзенхауэром, и недели подряд не мог говорить ни о чем ином. Новый этап преклонения Франко перед Соединенными Штатами дал повод его сестре сказать: «Слышали бы его Гитлер с Муссолини»[3009].

Ликуя от радости, вызванной визитом Эйзенхауэра, каудильо тем не менее утверждал в предновогоднем выступлении, что его собственный режим уникален. Это, возможно, было подачкой националистическим элементам в Фаланге. Франко заклеймил франкмасонство и «формалистическую органическую демократию» – такую, как в Соединенных Штатах и северной части Европы, противопоставил ей систему органической демократии в рамках Движения и заявил, что его режим не диктаторский, поскольку он не носит временного характера. Зачитывая разделы, представленные ему экономическими министерствами, каудильо утверждал, будто это его политика автаркии заложила основы для достижений Ульястреса и Наварро Рубио[3010]. С политической и экономической точек зрения, это было выступление чисто номинального короля.

После 1960 года появилось довольно много оснований утверждать об экономических успехах. Сторонники Франко и он сам приписывали «экономическое чудо» его гению и прозорливости. Однако, несмотря на выказываемый им особый интерес к экономическим делам, большая часть сохранившихся заявлений каудильо свидетельствует не о гениальности, а в лучшем случае об уровне обычного здравого смысла. В худшем же обнаруживают наивность и легковерность. Экономический рост начался отнюдь не благодаря его прозорливости, а только потому, что он возложил ответственность за осуществление экономической политики на Наварро Рубио и Ульястреса. Их политика, воплощающая достижение либеральной экономической науки, осуществила интеграцию Испании в мировую капиталистическую систему. Как экономический либерализм, так и мировой капитализм подвергались нападкам Франко с 1939 года. Еще долгое время после правительственных изменений 1957 года, то есть после привлечения технократов, использовавших методику, направленную на либерализацию испанской экономики и интеграцию Испании в международные экономические организации, каудильо и Карреро Бланко оставались приверженцами автаркии[3011].

Ситуация, таким образом, развивалась, устремляясь совсем к иным целям и с применением инструментов, отличных от тех, на которые полагался Франко в промежутке с 1939-го по 1959 год. Более того, франкисты не без тайного умысла забыли, что испанский бум произошел в период, когда во всем мире наблюдался длительный рост. Такая международная обстановка весьма способствовала тому, что Испания получила возможность экспортировать невостребованную рабочую силу, в основном в страны севера Европы. Рабочие-мигранты затем переводили свои заработки в Испанию в твердой валюте. Накопление доходов немецкими, британскими, французскими трудящимися привело к туристическому буму, на котором Испания заработала ценную иностранную валюту. Тем не менее нельзя утверждать, что страна совершила прыжок к процветанию лишь за счет своих северных соседей. Показатели роста производства в Испании были сравнимы с японскими, однако она стартовала со значительно более низкой статистической базы. Если и есть какая-то личная заслуга Франко в этом росте, она состоит не в осознанной экономической политике или прозорливости, а в побочном эффекте других его политических решений: например, в том, что антикоммунизм обеспечил ему американскую экономическую помощь в середине 50-х; в том, что авторитарный режим с репрессивным рабочим законодательством привлек иностранных инвесторов. Как Япония, Италия и Германия, Испания прошла через фашистский опыт, который разрушил организованное рабочее движение, травмировал рабочий класс. В этом смысле вклад режима Франко в экономический рост заключался в созданных на десятилетия невыносимых условиях для рабочих. Только потому они готовы были работать по многу часов за низкую плату. Добавим к этому, что забастовочная деятельность подвергалась репрессиям, а для вывоза прибылей с вложенного капитала создавались благоприятные условия. Все это в целом и сделало Испанию в начале 60-х годов естественным местом вложений иностранного капитала.

Каудильо питал надежду, что план стабилизации не возвещает смерть фалангистской экономической системы, и государство не откажется содержать триста тысяч наиболее горячих его приверженцев. Однако инстинкт подсказывал ему, что будущее за технократами. Это подтвердилось тем, как ушел в отставку Арресе. Двадцать седьмого февраля 1960 года на церемонии открытия Национального совета строительства, архитектуры и урбанизма Арресе произнес речь, в которой открыто подверг критике план стабилизации. В присутствии группы министров, в частности Наварро Рубио, он объявил о намерении построить один миллион квартир. Арресе осудил «жадность» политики, при которой расходы на социальные проекты, ранее осуществлявшиеся за счет крупных долгов, должны ограничиваться рамками того, что технократы сухо называют возможностями государства. Пророк Движения и его глава Хосе Солис, слушая речь, стал проявлять признаки смущения. А между тем он всегда точно фиксировал настроение режима. Наварро Рубио, убежденный, что сделал все, дабы облегчить финансирование Арресе, возмутился пропагандистским трюком, призванным изобразить технократов силой, препятствующей социальной справедливости.

Франко не был на церемонии, но его реакция проявилась быстро. После войны пресс-релизов, поступающих в пресу из министерств жилищного строительства и финансов, силовая борьба перекинулась в правительство. Ханжески выказывая свою преданность каудильо, Арресе выразил сожаление по поводу того, что «глубочайшая экономическая депрессия, испытываемая режимом», препятствует осуществлению чаяний миллионов испанских семей. В ответ Наварро Рубио представил кабинету цифры, показывающие, что Арресе располагал фондами для осуществления многого из предлагаемого им. Министр строительства стоял на своем. На заседании правительства компромисс так и не удалось найти, и Франко 17 марта 1960 года пригласил обоих министров к себе в кабинет. Арресе пригрозил, что подаст в отставку, если не получит публичных извинений от Наварро Рубио, но тот, естественно, отказался это сделать. Спокойно выслушав Арресе, каудильо пожал плечами и принял его отставку. Место Арресе занял безопасный дружок Солиса фалангист Хосе Мариа Мартинес-и-Санчес Архона. Лопес Родо нашел, что с ним работать можно, а Наварро Рубио, тоже весьма заинтересованный в «деполитизации» экономики и переходе к техническому администрированию, увидел в нем «нормального министра, с которым можно говорить о разных вещах»[3012].

Весь этот эпизод ознаменовал не только значительную победу технократов, он многое сказал и о Франко. Вновь обнаружилось: каудильо не допустит, чтобы личная преданность конкурировала с реалистическими политическими суждениями. Арресе нравился Франко, возможно, гораздо больше, чем трудолюбивый и продуктивный Рубио. Каудильо была куда ближе политическая философия уходящего министра. Поддержав технократов, Франко порывал со своим прошлым. Последствием этого стал новый шаг в осуществлении того процесса, который превратит каудильо в номинального главу государства, желающего приписывать себе достижения в экономической политике. Однако его будут все больше отстранять от практического воплощения политики, в которой он уже не мог полностью разобраться.