1953–1956 годы

Первого октября 1953 года Франко представил в кортесах текст соглашения о базах как логическую кульминацию самоотверженной политики, проводимой им в защиту западной цивилизации с 1936 года. Он отрицал, что за этим кроется продажа территории за экономическую и военную помощь, и утверждал, будто начал переговоры только потому, что озабочен обороной Запада. Теперь же сотрудничество с Соединенными Штатами просто-напросто облегчит необходимое Испании перевооружение. Похваляясь своей проницательностью, каудильо упрекнул Черчилля, отвергшего его предложение о союзе в 1944 году. Эту ошибку он свысока приписал естественному нежеланию империалистической державы делиться своими привилегиями. Франко заявил, что причиной упадка Испании в последние двести лет было отсутствие сильной и решительной внешней политики, какую проводит он, и на сей раз не упомянул о масонских заговорщиках, по его неизменному убеждению виноватых во всем[2807].

Сразу после заключения конкордата с Ватиканом соглашения с американцами превозносились как монументальное свершение каудильо. Одна из опубликованных фотографий, изображала каудильо и американского посла Джеймса Данна. При взгляде на нее казалось, что Франко милостиво согласился на просьбу посла сфотографироваться с ним. Фаланга и подчиненные ей организации, синдикалистские и студенческие, Молодежный фронт и женская секция Фаланги приложили все усилия, чтобы в День каудильо собрать на Пласа-де-Ориенте еще один грандиозный митинг. Магазины закрыли, рабочих и крестьян автобусами свозили со всей Испании, выдав дневной заработок и сухой паек. Удовлетворенный Франко принимал выражение народного поклонения на балконе королевского дворца. Хотя соглашение о базах вызвало мало комментариев в международной прессе и целенаправленную острую критику в США, «Арриба» писала, что весь мир потерял дар речи от восхищения[2808].

Франко лукавил, утверждая, что подписанные пакты представляют собой альянс равных. На самом деле они были не более чем соглашениями по специальной проблеме. Перед кортесами каудильо заявлял, а пресса подхватила его слова, что подписанными пактами он вернул Испании международный престиж, какого она не имела со времен Филиппа II[2809]. Не зная о секретных статьях пактов, франкистские составители передовиц сообщили, что Испания теперь снова распоряжается своей судьбой. Ни они, ни Франко и словом не обмолвились о том, что отныне Испания куда больше, чем прежде, рискует подвергнуться советской агрессии[2810]. Пережив мрачные дни международного остракизма, каудильо, вероятно, выстоял бы и без американской поддержки[2811]. После разгрома внутренней оппозиции его режим уже казался вечным. Однако, став союзником, хотя и неполноправным, Соединенных Штатов, Франко значительно облегчил себе задачу. Перед ним открылась дорога в ООН и к полному международному признанию. Осуществление этого нанесло бы деморализующий удар по и без того расколотой оппозиции в эмиграции.

Франко продолжал культивировать пропагандистский триумф, которого он достиг, установив связи с американцами. Двадцать шестого октября 1953 года каудильо представил в кортесах конкордат с Ватиканом. Даже по его обычным стандартам речь была вызывающе тщеславной: «Моя душа переполнена глубочайшим удовлетворением, и, надеюсь, вы разделяете его. Мне удалось сослужить самую важную службу для нашей нации и нашей святой матери-Церкви». Каудильо не упомянул о том, что отсрочка в заключении конкордата отразила сомнения Ватикана относительно некоторых аспектов его правления, и пространно объяснил, насколько это правление соответствует желаниям Церкви. И в самом деле, по словам Франко выходило, будто между Церковью и государством установилось такое согласие, что кое-кого из «депутатов» могло удивить, зачем ему вообще понадобился конкордат[2812].

Опасаясь, что образование «новых Гибралтаров» в виде американских военных баз и горячие объятия с Католической церковью оскорбят чувства фалангистов, Франко организовал массовую манифестацию в поддержку Движения. Двадцать девятого октября 1953 года, в день двадцатой годовщины основания Фаланги, Хосе Антонио Примо де Риверой, каудильо выступил на стадионе мадридского футбольного клуба «Реал» в Чамартине примерно перед 125 тысячами фалангистов, одетых в голубые рубашки. По сообщению корреспондента французской газеты «Монд» Жана Креаша (Creґac’h), восемьдесят процентов собравшихся составляли крестьяне или безработные сельскохозяйственные рабочие, привезенные на стадион из провинций на автобусах и получившие за это сумму дневного заработка[2813]. Франко появился в черной форме «национального главы». Предупреждая критику фалангистов за дружбу с державой, которая отняла последние остатки испанской империи и еще совсем недавно подвергалась поношению за свое участие в «осаде» Испании, каудильо с триумфом представил соглашения с Соединенными Штатами как часть великой услуги Западу, оказанной Испанией: «Битва, которую мы выиграли в эти годы трудного мира, – это наша вторая победа над коммунизмом»[2814].

Через несколько лет, однако, Франко уяснит себе отдельные недостатки соглашения по базам. Каудильо с сожалением упомянул об опасности, представляемой американскими военными объектами для близлежащих городов, и об обескураживающе малом масштабе американской экономической помощи, ничтожной в сравнении с той, что получили Югославия, Турция, Греция и Бразилия[2815]. Его недовольство тем, что он заключил не самую лучшую сделку, проявилось годы спустя, когда Франко заметил в частной беседе: «Как сказал мне дон Камило [Алонсо Вега], американцы принесли нам огромную пользу, освободив мадридские бары и кабаре от шлюх, которые почти все повыходили замуж за их сержантов и солдат». Он продолжал: «Я испытываю некоторое беспокойство, когда вижу мир в руках североамериканцев. В них много ребячества. Апломб англичан внушает большее доверие»[2816]. Эти высказывания, впрочем, не меняют того факта, что соглашение по базам и конкордат сделали 1953 год кульминационным в жизни Франко.

Установление связей с Соединенными Штатами уменьшило давление на режим как внутри страны, так и извне, способствуя тем самым дальнейшему снижению уровня жизни и оживлению антикоммунистической пропаганды в стиле крестового похода, что позволяло поддерживать в реанимированном состоянии дух Гражданской войны. Не вызывает сомнений, что после подписания Мадридского пакта Франко вполне поверил в прочность режима. Повстанческая война закончилась, лишь изредка возникали вспышки сопротивления в городах; в основном это было делом изолированных анархистов в Барселоне[2817]. Огромные вложения в машину государственного террора с 1939-го по 1945 год вызвали политическую апатию у подавляющей части населения. Противники каудильо усвоили, что пытки, тюрьмы, а иногда и казни служат хорошим уроком тем, у кого короткая память. Гражданская гвардия, вооруженная полиция и секретная служба делали свое черное дело, без устали срывая тайные планы восстановления партий и объединений.

Каудильо считал, что теперь может почивать на лаврах. Это сказалось в том, что он начал отдавать много времени своим пристрастиям – охоте, рыбалке во внутренних водоемах и в море с Максом Борреллем, гольфу, частному просмотру вестернов в своем личном кинотеатре во дворце Пардо, живописи и уходу за большим имением в местечке Вальдефуэнтес, где Франко выращивал пшеницу, картофель и даже табак. Располагая обслуживающим персоналом, рабочей силой и техникой министерства сельского хозяйства, он сделал это имение весьма доходным. Находясь в своей резиденции Пардо, каудильо во второй половине дня обычно направлялся в Вальдефуэнтес подышать воздухом после обеда[2818].

В 1954 году Лекерика сказал Пакону: «Быть у Франко министром – все равно что быть маленьким королем – можно делать все, что угодно, он ни в чем не ограничивает». И еще: «Ему доставляют проблемы те министры, которые не знают, как управлять своими департаментами»[2819]. Франко всегда предоставлял своим министрам техническую сторону дела. Они могли наживать состояния, если хотели, им позволялось проявлять инициативу и даже некомпетентность. Главное, что он сам диктовал основные направления политики, особенно внешней. Но после 1953 года явно обнаружилось, что Франко стремится переложить ежедневную административную работу на других. Он словно не замечал коррупции, кто бы ни был в нее вовлечен: подчиненные ли, близкое окружение или члены его семейного клана – лишь бы при этом выказывалась безусловная лояльность[2820].

Пакон размышлял: «Каудильо любезен с теми, кто стоит над ним, или с льстецами (pelotillas), которые засыпают его дарами и оказывают щедрое гостеприимство, но он холоден как лед со всеми, кто не раболепствует, ведет себя серьезно и говорит правду, независимо от того, нравится ему это или нет». Каудильо, возможно, не обращал внимания на коррумпированность тех, кто льстил и угождал ему, и даже награждал их, но эти люди получали не больше, чем преданный Пакон, когда дело шло о простых теплых отношениях[2821]. Хосе Антонио Хирон, долго занимавший пост фалангистского министра труда, жаловался: «Он холоден порой настолько, что душу замораживает»[2822]. Франко было не по себе с теми, кто его обслуживал. Даже во время охотничьих вылазок он держался порой холодно и отстраненно. Ни проверенный друг с сорокалетним стажем Макс Боррелль, ни начальник политического штаба каудильо Карреро Бланко не освобождались от обязанности обращаться к диктатору «ваше превосходительство»[2823].Стиль правления Франко после заключения соглашения с американцами стал более небрежным. Оголтелая пропаганда против иностранцев уступила место рутинному прославлению каудильо и его дел. Это проявилось на примере Гибралтара. В январе 1954 года каудильо разрешил фалангистскому студенческому объединению «Испанский университетский синдикат» провести у британского посольства демонстрацию в знак протеста против визита в Гибралтар королевы Елизаветы II. С санкции Франко и фалангистского руководства, молодые фалангисты выкрикивали ультранационалистические лозунги, направленные против британского империализма и выказывали свою ксенофобию, проявляя здоровую реакцию настоящих патриотов, возмущенных оскорбительным для испанцев визитом в Гибралтар. Официальная поддержка демонстрации выразилась, в частности, в том, что демонстрантам подвезли на грузовиках камни, которые могли им пригодиться. Однако в разгар мероприятия власти испытали опасение, что ситуация выйдет из-под контроля, и в дело вмешалась полиция. Тогда камни полетели в представителей власти. Разгневавшись, что с ними так обращаются, студенты инициировали беспорядки в университетах[2824]. Сам Франко, крайне возмущенный визитом королевы Елизаветы II в Гибралтар, поместил в «Аррибе» несколько резких статей под псевдонимом Макаулей. Однако более громкие общественные протесты он приглушил, считая необходимым уменьшить брожение в университетах. К этому побудило его и заявление посла США о том, что положение Британии и Гибралтара в НАТО гарантируют Лондону американскую поддержку по вопросу о «скале»[2825].

После этого демонстративный пыл каудильо к Гибралтару значительно поостыл. Хотя некоторые его министры время от времени еще высказывались воинственно по поводу Гибралтара, сам каудильо старался придерживаться более дальновидной позиции. При этом Гибралтар, конечно, волновал его. Двадцать второго августа 1954 года Франко беседовал о Гибралтаре в Паласио-де-Айете с тогдашним государственным министром в британском министерстве иностранных дел и будущим министром иностранных дел Селвином Ллойдом. Дружелюбная в целом атмосфера встречи была нарушена, когда Селвин Ллойд сказал каудильо, что «ни одно британское правительство не сможет обсуждать вопрос о суверенитете Гибралтара». Британский министр нашел 62-летнего каудильо «щеголеватым, похудевшим, собранным и более моложавым», чем он ожидал. «Мне казалось, будто ничто из сказанного мною не произвело на него впечатления, но, говорят, это у Франко обычное дело. Когда сам он не говорил, его губы выражали капризность и недовольство. Однако, по-моему, это человек с подвижным умом, компетентный, контролирующий себя и окружающих, но неподатливый до упрямства»[2826].

Упрочив отношения с Соединенными Штатами, Франко следил за внешнеполитическими делами уже не с таким напряжением, как после 1936 года. Порой случались значительные события, например, визит в июне 1954 года Рафаэля Леонидаса Трухильо, коррумпированного диктатора Доминиканской Республики. Он был принят каудильо с нескрываемой радостью[2827]. Но визиты столь мелких властителей потеряли свою ценность для Франко после того, как Соединенные Штаты, Франция и Британия решили поддержать прием Испании в ООН[2828]. Это не умерило его желания быть принятым в НАТО. Британия и Франция проявляли к нему меньшую враждебность, но этого было недостаточно, чтобы открыть двери в НАТО. Поэтому на Соединенные Штаты он смотрел как на ключ к этим дверям[2829]. Франко весьма впечатлило, что генерал стал президентом Соединенных Штатов, и по его санкции началась долгосрочная пропагандистская кампания, призванная сравнивать каудильо с Эйзенхауэром. Выполняя заказ, пресса опубликовала фотографии Франко, играющего в гольф и пишущего картины. Впервые, по словам каудильо, интерес к живописи у него появился в 20-е годы, затем возродился в 40-е, когда он узнал, что Гитлер рисует. Теперь выяснилось, что Черчилль недурно пишет картины, а Эйзенхауэр проявляет интерес к живописи. Поэтому это занятие стало увлечением, достойным уважения. Франко был сфотографирован у мольберта в каком-то несуразном одеянии в тонкую полоску и большой шляпе[2830].

Лишь небольшая часть картин каудильо стала известна публике, поскольку очень многое сгорело во время пожара в 1978 году. Если это действительно его работы, следует отметить, что они сделаны умелым дилетантом, но все же скорее интересны психиатру, чем художественному критику. В предмете живописи проявился консервативный мелкобуржуазный вкус автора. Безошибочно чувствуется влияние эскизов для гобеленов Гойи, а также великих испанских художников XVII века – в пейзажах, натюрмортах с дичью и ружьями, в не лишенной кровожадности картине, которая изображает травлю медведя сворой собак[2831]. Интересное исключение – портрет дочери Кармен в стиле Модильяни.

После заключения сделки с Соединенными Штатами у каудильо появились другие удовольствия, а также возведения в разные саны. Восьмого мая 1954 года в ознаменование семисотлетия Саламанкского университета Франко был удостоен звания почетного доктора права этого древнего учебного заведения. Несмотря на свое неизменное презрение к интеллектуалам, он, судя по его речи, был тронут оказанной ему честью. Впрочем, помимо стандартного набора любезностей, речь была посвящена самовосхвалению. Касаясь «тех, кто делает историю», Франко сравнил свои деяния со свершениями «королей-каудильо, которые в XIII веке в перерывах победоносной Реконкисты закладывали основы, на коих и поднялся славный университет Саламанки»[2832]. Во время церемонии Франко сидел молча и смотрел только на донью Кармен, а та не отрывала глаз от него. Хотя каудильо изображал неколебимую твердость, он чувствовал себя неуверенно в чужой стихии. Казалось, он боится совершить ошибку перед теми, кого считал людьми высокого полета. Были приняты особые меры безопасности. Когда один из профессоров потянулся за своим мешочком с табаком, его сразу окружила полиция, хотя в церемонии участвовали те, чья лояльность не подлежала сомнению, и занимающие высокое положение. Здесь Франко можно было попытаться убить, только пожертвовав собственной жизнью. За обедом, последовавшим за церемонией, каудильо почти не разговаривал, а, решив уйти, резко встал и вышел, не сказав ни слова[2833].

В 1954 году он увидел, как завершается строительство часовни в скалах Валье-де-лос-Каидос. Работы в долине с самого начала (с 1940 года) увлекли его. Из всего оставшегося после режима этот монумент наиболее ярко свидетельствует о том, что Франко представлял себя исторической личностью, равной Филиппу II. В сравнении с первоначальным замыслом он увеличил сооружение вдвое. Тридцать первого августа часовня, гигантское сооружение из гранитных глыб, в 262 метра длиной и 41 метр высотой, была закончена. Многие крупные строительные компании, проявившие себя во времена франкистского экономического бума, начинали в Валье-де-лос-Каидос – «Банус», «Агроман» и, в частности, компания Уарте (Huarte), который подрядился воздвигнуть крест. Эта работа была завершена лишь в сентябре 1956 года. Весил крест 181 620 тонн, высота его составила 150 метров, поперечные перекладины равнялись 46 метрам и по ширине могли вместить два легковых автомобиля[2834].

Единственной занозой для Франко оставалась созданная доном Хуаном и несколько притихшая оппозиция. Каудильо не любил, когда ему напоминали о его невыполненных обещаниях реставрировать монархию. В 1954 году претендент, под влиянием Хиля Роблеса, начал вновь выступать против Франко. Хуан Карлос окончил курс средней школы, пройденный с частными учителями, и 16 июля 1954 года дон Хуан направил каудильо «вербальную ноту», которой сообщал, что его сыну пора приступать к университетскому образованию в Лувэне. Эта нота пришла именно в тот момент, когда Франко составил собственный план относительно Хуана Карлоса. Он решил направить его учиться в военную академию в Сарагосе, затем на определенное время в военно-морскую и военно-воздушную академии, на факультет общественных наук и на инженерный факультет Мадридского университета. После этого юноше предстояло пройти практику в искусстве управления страной «рядом с каудильо». Франко отправил дону Хуану холодный ответ, высказав убеждение, что те, кто надеется править Испанией, должны получать образование в этой стране. Каудильо намекал на то, что дон Хуан не фигурирует в его планах по реставрации монархии в Испании. Франко писал также, что если претендент не примет его плана относительно Хуана Карлоса, то тем самым «закроет естественный и реальный путь, возможный для установления монархии в Отчизне». В лексиконе Франко слово «установление» означало: никакой реставрации законной линии Бурбонов не произойдет. Можно рассчитывать лишь на установление франкистской монархии. Избранный ставленник должен получить такую подготовку, чтобы быть способным продолжить традиции режима. Дон Хуан понял, как опасно увязывание монархии с политической системой, отнюдь не пользующейся всемирным признанием, но, напуганный перспективой полного разрыва с Франко, отступил. К радости каудильо, это привело к отставке Хиля Роблеса с поста при претенденте[2835].

Возможно, это было неизбежным, но уверенность, которую обрели Франко и его приверженцы после заключения конкордата и Мадридского пакта, возымела обратный эффект: единство, сохранявшееся в 1945–1953 годах и выкованное в условиях «осады», ослабилось. Каудильо, конечно, всегда приходилось иметь дело с политическими, экономическими и религиозными группами давления, которые с изощренным мастерством ходатайствовали о повышении людей в должности или назначении определенных лиц на важные посты. Он сталкивался с противоборством фалангистов и монархистов в армии перед 1945 годом, между Фалангой и католиками-монархистами в послевоенный период. Но выросло поколение, не прошедшее Гражданской войны. Вопреки франкистской системе воспитания – или благодаря ей – они не желали слушать о достижениях каудильо, «спасителя» Испании. Более циничные карьеристы начали появляться в группировках, которые Франко не контролировал полностью, и среди молодых людей, не слишком околдованных магией каудильо.

Внешнее спокойствие тонко сбалансированной франкистской системы было нарушено вызовом, который бросило странное объединение коллаборационистов, последователей дона Хуана, и членов «Опус Деи»[2836]. Самозваный теоретик группировки Рафаэль Кальво Серер, интеллектуал, связанный с «Опус Деи», назвал ее «Третьей силой» (Tercera Fuerza). По мнению каудильо, взгляды Кальво Серера имели опасный политический оттенок. «Третья сила» считала себя призванной провести разделительную черту внутри режима – между «левыми», представленными Фалангой, и правыми, возглавляемыми Мартином Артахо консервативными католиками, самопровозглашенными христианскими демократами. В группировку входило около трех десятков известных банкиров, адвокатов и профессоров. Одни из активистов были связаны с «Опус Деи», другие же, как юрист Хоакиґн Сатруґстеги (Satrъstegui) и генерал Хорхе Вигон, принадлежали к сторонникам дона Хуана. Они были привержены идее реставрации монархии во главе с доном Хуаном, хотя и в контексте с Движением. В статье, опубликованной в Париже в сентябре 1953 года и широко ходившей среди франкистской верхушки, Кальво Серер утверждал, что фалангисты и католики – сторонники режима – сбились с пути. Высказанные им мысли о том, что только новая группа сможет изменить режим, либерализовать управление и модернизировать экономику, сочли крамольными. Кальво Серера лишили его поста в Высшем совете научных исследований (Consejo Superior de Investigaciones Cientнficas)[2837].

В появлении «Третьей силы» выразилась озабоченность приверженцев Франко за свое будущее. В феврале 1954 года он принял нескольких генералов, среди них Хуана Баутисту Санчеса. Поняв, что каудильо обеспокоен, они открыто подняли вопрос о том, что случится после его смерти, и обратились к нему с настоятельной просьбой принять меры по обеспечению перехода к монархии[2838]. Франко усматривал опасность в любом намеке на поддержку дона Хуана. Осенью 1954 года в связи с церемонией выхода в свет (la puesta de largo) дочери дона Хуана, инфанты Марии Пилар, пятнадцать тысяч испанских монархистов запросили паспорта для поездки в Португалию, чтобы засвидетельствовать свое уважение королевской семье. Три тысячи из них посетили церемонию, проходившую 14–15 октября. На автобусах и автомобилях в Португалию поехали не только богачи и армейские офицеры, но и множество представителей средних классов. Николас Франко присутствовал на грандиозном балу в отеле «Парк» в Эшториле и сообщил брату о царившей там теплоте и о спонтанном выражении восторга при появлении дона Хуана[2839]. Каудильо, весьма раздосадованный событием в Эшториле, поднял вопрос об отмене привилегии для высших представителей дворянства – испанских грандов – иметь дипломатические паспорта, «так как они используют их, чтобы плести заговоры против режима». Карреро Бланко успокоил его, заметив, что популярность монархии объясняется работой франкмасонов[2840].

На фоне такого мощного вызова, брошенного Франко, «Третья сила» подверглась испытанию. Это случилось 21 ноября 1954 года на ограниченных муниципальных выборах в Мадриде, первых после Гражданской войны. Режим представил их как самые настоящие выборы. На них избиралась одна треть муниципальных советников. Право голоса имели «отцы семейств» и замужние женщины в возрасте свыше 30 лет. Четверых монархических кандидатов, поддерживаемых газетой «А-бэ-сэ», начали запугивать фалангистские банды и полиция. Кандидатами монархистов были Хоакин Сатрустеги, Хоакин Кальво Сотело, известный драматург и брат убитого Хосе Кальво Сотело, Хуан Мануэль Фанхуль, сын генерала, и Торквато Лука де Тена, член семейства, владевшего газетой «А-бэ-сэ», и одно время ее директор. Рассматривая эти выборы как референдум, управляемая пресса развернула активную пропагандистскую кампанию в поддержку четырех кандидатов от Движения, которых выставили министр внутренних дел Блас Перес и министр-секретарь Раймундо Фернандес Куэста. Перес и Фернандес Куэста совершили грубую ошибку, показав свою причастность к кандидатам: сразу же обнаружилось, что утверждения Франко, будто все испанцы входят в Движение, – чистый фарс. Блас Перес и Фернандес Куэста за несколько дней до выборов договорились с Карреро Бланко и Габриэлем Ариасом Сальгадо, министром информации, что скорее прибегнут к фальсификации (pucherazo), чем рискнут проиграть. Агитационные материалы монархистов уничтожались, а урны для голосования были увезены, чтобы помешать контролю при подсчете голосов их приверженцев. Разумеется, официально объявили, что со значительным преимуществом одержали победу фалангистские кандидаты. Однако монархисты утверждали, что получили свыше шестидесяти процентов голосов[2841].

Поначалу Франко был готов поверить словам своего министра внутренних дел Бласа Переса о том, будто муниципальные выборы продемонстрировали народную поддержку каудильо. Однако не прошло и недели, как влиятельные монархисты стали обращаться в газеты, требуя исправить ошибочные утверждения о результатах выборов и угрожая в случае отказа обратиться в суд. Затем Франко получил просьбу об аудиенции от двух значительных лиц. Одним из них был Хоакин Кальво Сотело, заявлявший, что во время предвыборной кампании арестовали 282 монархиста. Встречу с Кальво Сотело каудильо отложил до середины января, но просьба этого человека убедила его в том, что фалангисты ему лгут. Второй сигнал поступил от министра юстиции, традиционалиста Антонио Итурменди, который попросил об отставке. Диктатору не составило труда отговорить министра от этого шага, но этот жест произвел впечатление на Франко.

Недовольство Итурменди ничего не значило по сравнению с тем, что услышит каудильо от генерала Хуана Вигона, начальника генерального штаба. Военная контрразведка получила информацию о том, что большая часть мадридского гарнизона проголосовала за монархию. Вигон так и сказал Франко:

«Режим проиграл выборы 24 ноября». Восприняв это как серьезную угрозу, тот решил успокоить непокорных военных монархистов. Устроив выволочку Бласу Пересу и генеральному директору службы безопасности (последнего он обвинил во лжи), каудильо велел своему брату Николасу известить дона Хуана, что каудильо будет рад видеть его[2842].

Теперь Франко не беспокоила его внешнеполитическая позиция. Внутри страны он тоже чувствовал себя уверенно, зная, что репрессивный аппарат использует свои возможности и держит левых под контролем. Поэтому политических проблем у него было мало. Отныне его самыми главными заботами стали нейтрализация монархистов и осуществление планов наследования власти. Он старался постоянно держать монархистов в узде, время от времени давая свободу рук Фаланге. Более того, Франко был убежден: если монархии суждено вернуться, это должна быть фалангистская монархия. Однако стратегия, верно служившая ему в 40-е годы, стала уязвима, ибо Фаланга все более превращалась в анахронизм, тогда как монархический путь вполне соответствовал настроениям внешнего мира. И прежде всего политика автаркии, за которую стояли каудильо и Фаланга, оказалась неспособной справиться с экономическими проблемами Испании. В ретроспективе 1953 год можно рассматривать как пик политической карьеры Франко, вершину его триумфа и объединившейся вокруг него националистской коалиции. К концу десятилетия, когда его власти почти ничего не угрожало, Франко утратит абсолютный контроль над ситуацией: ему придется расстаться с Фалангой и предоставить детальное руководство экономическими, а затем и политическими делами специалистам-технократам.

Стремясь к встрече с доном Хуаном в декабре 1954 года, Франко, как и в период встречи на «Асоре» в 1948 году, ставил целью убедить роялистов внутри Испании в своих неизменных монархических намерениях. Предположение, что они, возможно, обсудят вопрос об ускорении реставрации монархии, было совершенно ошибочным. Поведение Франко не позволяло сомневаться в том, что он отдаст власть только в случае смерти или полной недееспособности, да и то лишь тому королю, который обязуется безусловно сохранить диктатуру. Второго декабря 1954 года Франко в письме дону Хуану определенно сказал о том, каким видит дальнейшее образование Хуана Карлоса. Назвав себя человеком, «отождествляющим настроения большой части нации», каудильо продолжал: «Я считаю необходимым, чтобы образование принца не только проходило на нашей территории, но и в рамках принципов, воодушевляющих Национальное движение (Movimiento Nacional)». В конце письма он упрекал дона Хуана за то, что его сторонники в Мадриде выставили на муниципальных выборах кандидатов против Движения[2843].

Возможно, написать это письмо Франко отчасти побудило событие, которого ждали в его семействе, – 9 декабря, через пять дней после шестидесяти-двухлетия каудильо, появился на свет его первый внук. В этот день Кристобаль Мартинес-Бордиу предложил назвать ребенка Франсиско Франко Мартинес-Бордиу. Это заставило бы видеть в нем наследника деда. Пятнадцатого декабря услужливые кортесы дали на это формальное согласие, после чего распространились слухи, будто Франко намерен основать свою династию[2844]. Повлияла ли перспектива появления наследника на ужесточение позиции Франко в отношении дона Хуана, сказать трудно. Во всяком случае, к моменту получения доном Хуаном письма от 2 декабря каудильо провел встречи с Хоакином Кальво Со-тело, Антонио Итурменди и Хуаном Вигоном, вследствие чего убедился, что вызов со стороны монархистов гораздо опаснее, чем ему представляли это лакеи из Движения. После этого состоялись жесткие переговоры о повестке дня предстоящей встречи, на которых дона Хуана представлял граф де лос Андес[2845].

Каудильо тайно отбыл из Мадрида в 8 часов утра 29 сентября 1954 года в сопровождении адмирала Педро Ньето Антунеса. Его «кадиллак» и машины охраны взяли курс на населенный пункт Навальмораль-де-ла-Мата в провинции Касерес области Эстремадура. Встреча состоялась в поместье Лас-Кабесас, владении Хуана Клаудио Гуэлла (Guell), графа де Руисеньяда, представителя претендента в Испании, и длилась с 11.20 утра до 7.30 вечера с поздним перерывом на обед. Благодаря неизменной обходительности дона Хуана атмосфера встречи была сердечной. Претендент, чувствовавший себя уверенно, сообщил Франко, что получил тысячи писем и телеграмм поддержки из Испании, в частности, от четырех генерал-лейтенантов.

Намеки на то, что необходимо именно сейчас обсудить вопрос передачи власти монархии, Франко воспринимал так, словно они относились к отдаленному и неясному будущему. Он выразил это, заговорив о разделении функций главы государства и главы правительства. Франко сказал: я сделаю это лишь тогда, «когда сдаст мое здоровье, или я уйду из мира, или если этого потребует благо режима, который со временем, возможно, эволюционирует. Но, находясь в добром здравии, я не предвижу выгод от перемен». Беззастенчиво высказав подоплеку своих намерений, он заявил: «В доверительном порядке скажу вашему высочеству, что усматриваю в этом недостатки: если я останусь только главой государства, общество будет винить меня во всем плохом, что случится, тогда как все хорошее свяжет с главой правительства».

После этого Франко разошелся, говорил без умолку и, не сделав даже глотка воды, прочитал дону Хуану длинную лекцию по истории. Попытки претендента вставить слово и вернуть разговор к вопросу о переходе к монархии в условиях послефранкистского будущего были восприняты в штыки. Воспользовавшись случаем, каудильо подверг критике многих видных монархистов, а Педро Сайнса Родригеса обвинил во франкмасонстве. Когда дон Хуан похвалил Сайнса Родригеса, своего преданного советника, которому он полностью доверял, Франко бросил: «Полностью я никогда и никому не доверял». После чего позволил себе выразить восхищение Хосе Антонио Примо де Риверой и тепло отозвался о достижениях фалангистских вертикальных синдикатов. В этом крылось предупреждение, что он призовет Фалангу, если дон Хуан попытается мобилизовать монархистов внутри Испании.

Услышав предложения дона Хуана о введении свободы печати, профсоюзных свобод, независимой судебной системы, установлении социальной справедливости и политического представительства, Франко решил, что претендент – марионетка опасных аристократических кругов – вероятно, франкмасонов. В пустословии каудильо все же содержалась угроза: если дон Хуан не согласится, чтобы его сын Хуан Карлос получал образование под опекой Франко, он расценит это как отказ от трона. Поэтому претенденту пришлось согласиться, чтобы Хуан Карлос получил образование в военных академиях трех родов войск, в университете и рядом с Франко. Однако при этом он твердо заметил, что во всем этом нет и намека на отказ от его династических прав. Весьма неохотно Франко подписал совместное коммюнике, терминология которого если не прямо, то косвенно признавала наследные права династии Бурбонов на трон[2846].

С высот своего опыта Франко предостерег дона Хуана, чтобы тот не прислушивался к подхалимам, а закончил скрытой угрозой: «У нас впереди еще много лет, чтобы обсудить эти вопросы». Расставаясь, дон Хуан предложил поддерживать контакт по различным спорным вопросам через двух предельно верных людей с каждой из сторон. Франко выразил удивление, что претендент имеет лишь двух человек, на которых можно положиться. Дон Хуан возразил, что готов назвать сотню таких. «А я не могу», – признался каудильо. Во время встречи дон Хуан держался бодро и доверчиво. Каудильо же, несмотря на подозрительность, которую внушало ему ближайшее окружение, все-таки заметил: «Я не нахожу управление страной обременительным делом». И «Испанией легко управлять». Но дон Хуан видел его разочарование, ибо Франко сетовал, что все сделанное им для Испании неадекватно оценено, хотя при этом утверждал, будто «любим своим народом»[2847].

Кроме совместного коммюнике, Франко не сделал никаких реальных уступок в вопросе о будущей реставрации – или установлении, как он это называл, – монархии. Тем не менее в тот момент встреча с доном Хуаном представлялась определенным прогрессом, поэтому монархисты поутихли. Тридцатого декабря каудильо сказал Пакону, что не отойдет от активного управления страной и не оставит пост главы государства, пояснив это так: «Если моя роль станет просто декоративной, мне будет нелегко направлять политику и ориентировать разнообразные дела в соответствии с моими желаниями и с тем, что я считаю благоприятным для нации»[2848]. В предновогоднем обращении к стране 31 декабря 1954 года Франко вполне ясно сказал, что не сделал никаких уступок дону Хуану. Используя королевское «мы», он заявил: «Если мы возьмем из собственных традиций форму королевства, которая обеспечила единство и власть во времена нашего золотого века, это ни при каких обстоятельствах не станет воскрешением прежних зол и недостатков, в прошлом веке разрушивших его». На франкистском лексиконе это означало, что восстановления династии Бурбонов не произойдет. После встречи в Лас-Кабесас каудильо начал публично утверждать, что не отказывается от права выбора наследника, закрепленного Законом о наследовании, ибо это гарантирует преемственность авторитарного режима. Он отвергал всякие шаги в сторону политической либерализации, считая, что призывают к реформам лишь плохие испанцы, находящиеся на службе у злобных иностранных врагов[2849].

Коммюнике, опубликованное после встречи в Лас-Кабесас, дало повод монархистам инспирировать слухи о том, что каудильо теперь активно готовит скорый переход к монархии. Эта перспектива возбудила скрытое недовольство твердокаменных фалангистов. Франко ответил интервью, получившим широкое распространение, и развеял надежды на свой скорый уход. «Хотя я имею пожизненный мандат, – помпезно заявил он, – надо надеяться, что впереди у меня еще много лет, а живой интерес к проблеме со временем угасает». Каудильо ясно дал понять, что монархия будет фалангистской и ничуть не похожей на ту, которая пала в 1931 году[2850]. Теперь ему следовало умерить пыл фалангистов, желавших воспрепятствовать тому, что им казалось быстрым переходом к монархии. Рассчитывая на то, что фалангистская верхушка проглотит все предложенное им, Франко попросил на время отложить «нависшую революцию», пообещав франкистское будущее при франкистском короле[2851].

Тем не менее в феврале 1955 года Раймундо Фернандес Куэста получил от каудильо указания составить проект законов, призванных закрыть лазейки в Законе о наследовании и бесповоротно привязать любого будущего монарха к Движению[2852]. Чтобы сделать это более приемлемым для сторонников монархии, фалангистские углы Движение закруглили. Девятнадцатого июня 1955 года Фернандес Куэста заявил в Бильбао, что для выживания режима после смерти Франко необходимы юридические, политические и институционные гарантии. Движению предназначалась определенная роль: поддерживать монархию, которая станет наследницей Франко, и не позволять ей сворачивать с прямой и узкой тропы франкизма. Это означало формальное признание Фалангой неизбежности прихода монархии и давало Движению более широкие полномочия по сравнению с ФЭТ и де лас ХОНС. Нет сомнений, что это было сделано по велению Франко. Согласившись на то, что после Франко придет монархия, а также дав слово присмиреть, Фаланга в обмен получала ряд гарантий: функционеры займут важные места в новых институтах, хорошо оплачиваемые должности и синекуры. Фалангу заверили и в том, что сохранятся однопартийное государство, а также корпоративные синдикаты при настоящем и будущем режимах[2853].

Монархистам, со своей стороны, пришлось смириться с тем, что монархия будет восстановлена только в рамках Движения. Хулио Данвила, общий друг дона Хуана и каудильо, горя желанием сблизить их и в дальнейшем содействовать учреждению франкистской монархии, состряпал текст «интервью» с претендентом, где содержалось монаршее одобрение выступления Фернандеса Ку-эсты. Франко принял текст, а затем Данвила отвез его в Эшторил. Говорили, что дон Хуан с большими оговорками отнесся к идее его публикации. Данвила сообщил каудильо, что претендент одобрил «интервью», после чего Франко внес в текст изменения, приведя его в большее соответствие со своим строем мыслей, а затем дал указание газетам «А-бэ-сэ» и «Йа» опубликовать его 24 июня 1955 года. Возмущенный дон Хуан, однако, не выразил открытого протеста, опасаясь, что его разрыв с Франко подтолкнет экстремистские элементы Фаланги к антимонархическим акциям[2854].

Каудильо не лукавил, сказав дону Хуану, что Испанией легко управлять, и подтвердил этот тезис дешевым маневром с «интервью» претендента. Между тем политическая апатия, порожденная годами тщательно направляемого государственного террора, действительно сделала Испанию «легко управляемой». Каудильо все больше передавал свои обязанности другим и позволял себе тратить все больше времени на охоту и рыбалку. Ловля крупного тунца стала настоящей страстью. По мере увеличения семьи Ненуки он все больше радости получал от внуков. Постепенно близкие люди стали замечать, что ему тягостно изо дня в день уделять внимание политическим делам[2855]. Каудильо по-прежнему придется преодолевать кризисы, но отчасти они будут возникать из-за того, что Франко уделял политике все меньше времени. По вторникам и средам он принимал во дворце Пардо различные делегации, и это проходило холодно и сухо. По четвергам послы вручали ему верительные грамоты. По пятницам бывали заседания кабинета. Франко мало занимался государственными проблемами, а самой острой из них оставалась экономика, парализованная продолжающейся инфляцией и стагнацией[2856].

Каудильо пренебрегал политикой прежде всего потому, что редко отказывался от приглашения на охоту. К концу 1954 года, в сезон, он посвящал ей субботы, воскресенья и понедельники, а иногда и целую неделю. Стрелять Франко стал значительно лучше. Его участие в охоте всегда учитывалось: здесь решались многие дела. Министры тоже заинтересовались охотой, поскольку желали находиться в ближайшем окружении каудильо. Франко, видимо, не беспокоило, что при этом манкируют правительственными делами. Во время охоты ему постоянно льстили, а об отсутствующих злобно сплетничали и нередко клеветали на них. Тут же Франко просили оказать протекцию того или иного рода. Бизнесмены финансировали охотничьи вылазки, чтобы подобраться поближе к министрам. Все знали, что эти увеселительные поездки пронизаны духом коррупции, но Франко не уклонялся от них. Показывая, как мастерски он стреляет, каудильо получал самозабвенное удовольствие. Ведь даже в самые напряженные моменты Второй мировой войны он часто забрасывал повседневные обязанности и отдавался королевскому спорту – охоте. Здесь его главной целью было убийство, и это позволяет предположить, что, как и прежде на военной службе, внешне робкий Франко, убивая, давал выход сублимированной агрессии. Очень часто охота бывала утомительной, и доктора выражали недовольство тем, что каудильо делает до шести тысяч выстрелов в день. Для Франко составляло особую гордость никогда не признаваться, что день, проведенный на охоте или на рыбалке, утомил его. Дабы потрафить ему как искусному охотнику, Франко облегчали задачу, ежедневно подкармливали оленей в тех местах, где он мог «случайно» оказаться[2857].

Речь, произнесенная каудильо в Бургосе 24 июля 1955 года, ярко свидетельствует о его тогдашней самооценке. Присутствуя на открытии статуи Сида, он высмеял знаменитую фразу Хоакина Косты «закрыть могилу Эль Сида на семь ключей», то есть отказаться от воинственных имперских традиций, признав тем самым, что Испания находится в плачевном экономическом положении и что в середине XX века ее горизонты сужаются. Франко уже давно представлял себя воином-героем, подобным Сиду, человеком, пробудившим Испанию – спящую красавицу – от многовекового сна, в который ее погрузили слабые властители. Будничная обстановка последних лет почти не предоставляла каудильо возможности выказать свое «я» с помощью таких метафор. Теперь же он использовал этот шанс, и в речи его не было и намека на иронию или смущение. Упомянув о том, как «сильно боятся [трусливые либералы], что Эль Сид встанет из могилы и воплотится в новых поколениях», Франко продолжал: «Великая заслуга нашего крестового похода и достоинство Движения в том, что они заставили нас осознать, чем мы были, кто мы сейчас и кем можем стать». Проведя почти открыто параллель между великим героем прошлого и неназванным великим героем настоящего, Франко сказал, что Сид – символ новой Испании: «В нем воплощена вся тайна великой испанской эпики: служение благородным начинаниям, долг как норма, борьба в служении истинному Богу». Говорил он о себе[2858]. Тому, что Франко когда-то начал смотреть на себя как на Сида современности, содействовали восхваления и лесть отъявленных подхалимов, но это хоть отчасти имело смысл – выдающийся герой войны в африканской пустыне, энергичный и решительный генералиссимус в борьбе националистов во время Гражданской войны. Но теперь каудильо, затворившийся во дворце Пар-до, окруженный льстивыми приспособленцами, самодовольный и становящийся все более узколобым, мало напоминал героя.

Несмотря на физическую крепость, которой он то и дело хвастался, Франко, несомненно, все меньше хотелось заниматься политикой и все больше – семьей и своими увлечениями. Однако, хотя он и придерживался удобной философии, будто все беды исходят от сатанинских меньшинств, контролирующих радио из масонских лож, и левых интернационалистов за рубежом, муниципальные выборы в ноябре 1954 года и встреча в Лас-Кабесас неукоснительно поставили на повестку дня вопрос о постфранкистском наследовании. После соглашения с Соединенными Штатами и конкордата каудильо мог уйти, сохранив престиж, и передать власть дону Хуану, но он даже и думать не хотел об этом.

Пока юный Хуан Карлос учился в Испании, проблема монархической оппозиции, казалось, была под контролем. Хорошее здоровье позволяло Франко проводить целые дни на охоте или работать с 7 утра до полуночи, не испытывая потребности в отдыхе. Он по девять часов подряд председательствовал на заседаниях кабинета министров, не взяв в рот и маковой росинки, не делая перерывов для отдыха[2859]. Каудильо не желал расставаться с властью. Он мог управлять рутинными делами, манипулировать, как прежде, своим окружением, сталкивать лбами подчиненных, однако не знал реалий социальных перемен и настроений значительной части испанского населения. Испанцев каудильо делил на хороших и плохих, победителей и побежденных, франкистов и антифранкистов. Этим методом он успешно пользовался с 1939 года, но теперь произошла смена поколений, и метод не работал. Франко видел мир таким, каким изображал его Карреро Бланко и другие. В этом мире он был любимым отцом своего народа и защищал его от франкмасонов и коммунистов. Лесть затмевала ему глаза, и Франко терял свойственную ему проницательность. Двадцать лет он находился в эпицентре событий, и теперь потребность детально контролировать политические течения внутри режима притупилась.

Когда Франко выказал желание уйти от ежедневных занятий политикой, он и его жена почли за лучшее принять позу царственных особ и отстраниться от всех окружающих, кроме членов семьи и ближайших друзей. Ежегодный летний прием, проходивший в элегантном королевском дворце Ла-Гранха внешне ничем не отличался от королевского. Окруженные дипкорпусом, военным руководством, церковными иерархами, членами правительства и высшими функционерами Фаланги, Франко и донья Кармен принимали дань уважения. Ежегодный отъезд вместе в правительством в Паласио-де-Айете в Сан-Себастьяне проходил в традициях Альфонса XIII и его двора. Нередко замкнутый Франко оживлялся, рассказывая о морской рыбалке или о своих охотничьих успехах. Один эпизод в середине 50-х годов показал, насколько каудильо оторван от повседневной испанской реальности. Отдыхая на своем «Асоре» где-то под Сан-Себастьяном и тратя громадные государственные средства на долгие экспедиции за тунцом, он без тени иронии заметил, что «человек гораздо счастливее, когда живет скромно»[2860]. Донья Кармен не разрешала тревожить мужа неприятными новостями, но в 1955 году начался кризис сразу на двух фронтах, и в 1956 году Франко, хотя и с явным неудовольствием, но все же пришлось разрешать его.

Первая проблема касалась марокканской колонии, за которую он воевал в юности. На тот момент Марокко все еще оставалось главным приоритетом для чести испанских военных в целом и для каудильо в частности. Франко доверил пост верховного комиссара в Марокко Рафаэлю Гарсиґа Валиньо, одному из самых молодых и наиболее талантливых тактиков из националистских генералов во время Гражданской войны. В некоторых кругах режима Гарсиа Валиньо считали потенциальным противником каудильо. Однажды генерал заявил: в день, когда умрет Франко, он приедет в Пардо, чтобы взять власть в свои руки. Ближайший друг Франко генерал Камило Алонсо Вега отзывался о Гарсиа Валиньо как о человеке «амбициозном и опасном»[2861].

Тогда как его французский коллега генерал Гийом усиливал репрессии против марокканских националистов, Гарсиа Валиньо, тайно поощряемый Франко, проводил активную антифранцузскую политику. Он легализовал политические партии, дал испанской зоне определенную степень автономии и скрыто поддерживал оружием и финансами повстанцев во французской зоне. Каудильо не препятствовал этим безответственным действиям по ряду причин. Отчасти у него не оставалось иного выбора. Плачевное состояние испанской армии вряд ли позволяло ей с надеждой на успех вести большую колониальную войну. Французская империя рассыпалась – и в арабском мире, и на Дальнем Востоке, – так что обстановка складывалась для Испании как нельзя лучше. Более того, восстание Насера активизировало воинственный арабский национализм. Ситуация побуждала каудильо извлечь выгоды из затруднительного положения Франции и добиться максимума при испанской слабости. Желание расширить за счет Франции испанскую империю в Марокко было постоянной чертой африканской политики генералиссимуса с 1939 года. Теперь, позволив Гарсиа Валиньо укреплять надежды местных политических сил, каудильо намеревался войти в доверие к арабскому миру и, возможно, обеспечить арабскую поддержку при голосовании о приеме Испании в ООН[2862].

Потом Франко представит дело так, будто Гарсиа Валиньо действовал бесконтрольно и исключительно по собственной инициативе. Это заведомая ложь.

Правда же в том, что каудильо написал в газете статью под псевдонимом Hispanicus в поддержку политики Гарсиа Валиньо. Франко раздражала лишь заносчивость, с которой тот вершил внутренние дела в испанской зоне. Против Гарсиа Валиньо каудильо настроили также сплетни, переданные ему подругой доньи Кармен, маркизой де Уэтор де Сантильян. Речь шла о том, что Гарсиа Валиньо неприязненно относился к членам семьи Франко во время посещения ими Марокко[2863]. Если не считать этого, то во всем остальном каудильо поддерживал позицию своего верховного комиссара.

В августе 1953 года Франция сместила султана Мохаммеда V. Двадцать первого января 1954 года Гарсиа Валиньо выступил перед народом и выразил солидарность жертвам французских репрессий. Через пять дней Франко амнистировал всех марокканских политических заключенных. В начале февраля каудильо принял делегацию марокканских националистов и в беседе с ними осудил действия Франции. На протяжении 1954 года французские репрессии все усиливались, и Гарсиа Валиньо, заявив об испанской поддержке «эволюции марокканского народа», продолжал поддерживать антифранцузское освободительное движение. Наконец в августе 1955 года, под воздействием ситуации во Вьетнаме и Алжире, французы решили положить конец своим потерям в Марокко и отменили там военное положение. В ноябре 1955 года султан был возвращен. Гарсиа Валиньо поздравил в Тетуане ликующую толпу. И он и каудильо, видимо, полагали, что ухудшение французских позиций не имеет никакого отношения к испанской зоне Марокко. В своем слепом и высокомерном расизме они были уверены, как и большинство испанских «африканцев», что марокканцы любят своих испанских правителей[2864].

Каудильо чисто символически упомянул о будущей независимости Марокко, но 30 ноября 1955 года он убежденно предсказал, что марокканцы созреют для этого лет через двадцать пять. Французы в начале 1956 года повели серьезные переговоры с марокканцами, и Гарсиа Валиньо прислал Франко паническую телеграмму. В ней говорилось: если Испания не сделает конкретных обещаний по поводу независимости и не начнет выполнять крупную социальную программу по борьбе с безработицей в своей зоне, то националистическое движение обратится против Испании. Девятого января 1956 года Франко позвонил Гарсиа Валиньо и сказал, что выступит с туманными заявлениями относительно будущей независимости. Марокканские националисты отреагировали на то, что Испания затягивает решение вопроса о независимости, применив такие же насильственные действия, как и против французов. Теперь уже Гарсиа Валиньо осудил своих прежних друзей-националистов за коммунистический саботаж, закрыл их газеты и арестовал известных своей воинственностью лидеров. Когда 2 марта 1956 года французы объявили о независимости Марокко, Франко остался один на один с марокканцами. Шестого марта в испанской зоне Марокко националисты устроили беспорядки.

Пятнадцатого марта Франко пришлось освободить ранее арестованных националистов и объявить, что Испания откажется от своих прав на протекторат над Марокко. Пятого апреля каудильо принял в Мадриде Мохаммеда V. Тот вел себя с ним с такой же холодной надменностью, которую Франко обычно проявлял к другим. Четвертого апреля во время неприятных переговоров каудильо все же проявил чувство реализма. Он много лет заверял Марокко в своей особой дружбе, а теперь оказалось, что его политика была весьма близорукой. Во время последнего кризиса в колонии каудильо, увлеченный охотой и рыбной ловлей, хотел было переложить все на Гарсиа Валиньо, но в последний момент понял, что воевать за удержание протектората бесполезно.

Декларация о независимости была подписана 7 апреля 1956 года[2865]. Чтобы смягчить удар он усилил давление на Британию по вопросу о Гибралтаре.

Пока Франко занимался марокканским кризисом, возникли внутриполитические проблемы, убедившие его, что допустить политическую активность, подобную деятельности партий, значило бы пойти на большой риск. Еще с момента встречи с доном Хуаном в Лас-Кабесас в конце 1954 года каудильо пытался не обращать внимания на спорадические проявления недовольства в рядах Фаланги. Но недовольство не утихало. Под коллаборационистским руководством Арресе и Фернандеса Куэсты Фаланга все соглашалась отложить «нависшую революцию». Однако новым поколениям, не воевавшим в Гражданской войне, надоели бесконечные компромиссы и статус Фаланги как клики каудильо. Их разочарование проявилось в резких формах, когда в январе 1954 года полиция разогнала демонстрацию Испанского университетского синдиката, проводившуюся в связи с вопросом о Гибралтаре. В феврале 1955 года экстремистская Гвардия Франко скандировала оскорбительные лозунги в адрес принца Хуана Карлоса и, как сообщалось, Франко называли предателем за его заигрывание с доном Хуаном[2866]. Каудильо особенно тревожило то, что в этих инцидентах выявилось: когда-то безупречная лояльность Фаланги к его персоне – то есть главное достоинство Движения – дала сбой.

Различные инициативы, направленные на либерализацию положения в университетах, которые предпринял министр образования Хоакин Руис Хименес, еще более усилили трения в Движении. Один из ранних симптомов этого – общественное внимание к смерти и похоронам философа Хосе Ортеги-и-Гассета в октябре 1955 года. Многие приверженцы режима подвергали его гонениям, но были и такие, кто отдал последний долг этому свободомыслящему человеку, символу недовольства режимом, удушающим культурную жизнь страны. Крупное памятное собрание состоялось на факультете философии и литературы Мадридского университета, что весьма встревожило Руиса Хименеса[2867]. Студенты мало знали об Ортеге, но он олицетворял критическую мысль и свободный обмен идей – именно то, что безжалостно подавлялось при Франко.

Брожение в университетах было не единственным признаком того, что за репрессивным фасадом единообразного режима происходят перемены. Оппозицию – рабочий класс и левых – каудильо воспринимал как естественную, хотя и раздражающую реальность, которую он приписывал проискам злобных иностранных коммунистических и масонских элементов. При этом Франко считал, что с оппозицией следует разговаривать языком жестоких репрессий. Соперничество между военными-монархистами и руководством фалангистов также легко вписывалось в его картину мира. Исходя из убеждения, что любого можно купить, он вовсю покупал тех и других, обхаживал их или обманывал. Раздоры середины 50-х представлялись Франко несколько иным и куда менее управляемым явлением. Испанские студенты этого времени, даже те, что придерживались левых и либеральных взглядов, были, как правило, из благополучных семей среднего класса. Как и молодые фалангисты, выражавшие разного рода недовольство режимом, они отличались от рабочих-стачечников, на которых режим периодически обрушивал жестокие репрессии. Более того, каудильо не располагал временем и не обладал гибкостью, достаточной для того, чтобы понять эти новые силы. Ему хотелось только вкусить плоды власти и вознаграждать себя за «спасение всего общества». Марокканский кризис отвлек его внимание, но Франко потратил на его разрешение не слишком много времени. Теперь, когда он добился жизнеспособности режима и чувствовал себя вполне уютно, во внутриполитическом плане его беспокоил лишь вопрос о том, как обеспечить гарантии существования франкизма в той или иной форме после окончания срока своего «пожизненного мандата».

Поэтому каудильо не принимал всерьез ни студенческих волнений, ни того, что фалангисты не желают сползать к консервативной монархии. В ноябре 1955 года на митинге в Эскориале, посвященном годовщине смерти основателя Фаланги Хосе Антонио Примо де Риверы, Франко подтвердил опасения фалангистов, которые были вызваны его видимым сближением в Лас-Кабесас с доном Хуаном. Отказавшись от обычных для него в таких случаях черного мундира и голубой рубашки «национального главы», каудильо обозначил дистанцию между собой и фалангистами тем, что приехал на церемонию в форме главнокомандующего. Из рядов почетного караула раздался выкрик: «Не нужно нам никакого идиотского короля!» Кое-кто утверждал, что слышал возглас: «Франко – предатель». Имели место и другие мелкие инциденты, отразившие недовольство фалангистов благодушием верхушки, чему Франко не придал значения[2868]. Это была реалистическая оценка происшедшего с точки зрения ее политической значимости, однако каудильо не разглядел в студенческом недовольстве симптом того, что испанское общество начало двигаться в ином направлении, чем режим. Удобный тезис о том, что всякая оппозиция – от коммунизма или от масонства, на сей раз выглядел еще более неадекватным, чем прежде.

Важное доказательство перемен в испанском среднем классе, о которых Франко не имел ни малейшего понятия, было представлено ректором Мадридского университета (Universidad Complutense de Madrid) либералом Педро Лаиґном (Laнn) Энтральго, раскаявшимся фалангистом и ставленником Руиса Хименеса. Сразу после студенческих беспорядков января 1954 года Лаин Энтральго начал изучать настроения испанской молодежи. В своем докладе он сказал, что ширится недовольство удушливой атмосферой франкистского университета. Из этого следовало, что студенты весьма невысокого мнения о нравственных качествах режима и его приспешников. Лаин утверждал: то, что студенты университета чувствуют сегодня, все общество почувствует завтра. Доклад призывал режим сделать послабления, пока в его затхлой атмосфере не начал развиваться марксизм. В конце декабря 1955 года Лаин попросил аудиенции у Франко, чтобы вручить ему первый переплетенный экземпляр доклада. Каудильо растерялся, получив материал из первых рук, и дал Лаину возможность высказаться. Беседа ни к чему не привела, но, по мнению Лаина Энтральго, Франко потом все же прочел текст. И Мартин Артахо, и Руис Хименес говорили Лаину, что генералиссимус начал на заседаниях кабинета использовать лексику, подозрительно напоминающую по стилю его доклад. Некоторое время спустя, изучив настроения студентов, социолог Хосе Луис Пинильос пришел к выводу, что подавляющее большинство считает политические и военные власти некомпетентными и глубоко аморальными[2869].

Франко упомянул о напряженности в университетах в своем новогоднем обращении по радио 31 декабря 1955 года. Речь стала ответом как на доклад Лаина Энтральго, так и на ту часть исследования Пинильоса, которая показала, что сыновья самых влиятельных приверженцев каудильо стоят в оппозиции к нему[2870]. Франко, видимо, все-таки понял, что почти два десятилетия спустя после того, как он возглавил государство, политическая атмосфера в Испании начала меняться. В 1953 году он одержал дипломатический триумф, поэтому теперь не имел нужды искусственно поддерживать единство в ответ на международную изоляцию. Это выглядело бы нереалистичным. И Франко, отказавшись от перечисления своих великих внутриполитических и международных достижений, посвятил свою речь тем опасностям, которыми чревата подрывная деятельность. Он намекал на то, что вследствие его успешного правления испанцы стали слишком благодушны и потому превращаются в легкую добычу для иностранцев, желающих расколоть народ. При этом каудильо сослался на вседозволенность в эфире. Его презрение к Ортеге и либеральной интеллигенции выразилось сполна, когда он заговорил о «либеральной отрыжке, которая иногда чувствуется. Это вроде свежепобеленной могилы: она красива на вид, а подойдешь поближе – отдает масонским зловонием, характерным для наших горьких лет». Франко призвал лояльную интеллигенцию бороться с подрывной деятельностью[2871].

Выдержанное в оборонительном духе обращение каудильо разочаровало многих его приверженцев[2872]. Оно нашло отклик лишь в самых реакционных кругах Фаланги. Сторонники жесткого курса в различных фалангистских организациях и группах давления начали собирать силы. Сюда входили Старая гвардия (Vieja Guardia), Ассоциация бывших пленных (Asociacioґn de ex-cautivos), Гвардия Франко (Guardia de Franco), Молодежный фронт (Frente de Juventudes), ветераны Гражданской войны (ex-combatientes). Теперь, когда не существовало сфабрикованной «международной осады», сплотить фалангистов вокруг каудильо было непросто, и в этом проявилось все консервативное и вполне очевидное убожество режима. Великая фалангистская революция так и не свершилась, а вид каудильо, якшающегося с англофилом доном Хуаном, неприятно напоминал о том, что режим, несмотря на всю его символику и риторику, не был по-настоящему фалангистским. В 1956 году появится все больше признаков падения дисциплины в рядах фалангистов, хотя все это произойдет под знаменами ультрафранкизма. Каудильо не препятствовал им, потому что искренне разделял негативные, антилиберальные, антимасонские, антикоммунистические элементы их риторики и хотел иметь под рукой пугало для предстоящего противоборства с монархистами. Попустительство Франко проделкам горячих голов из Фаланги свидетельствовало также и о том, что шестидесятичетырехлетнему старику хотелось предаться любимым занятиям – охоте и рыбной ловле, а не беспокоиться из-за свары внутри режима.

Трещины, появившиеся в 1956 году, не имели отношения к возмущению молодых фалангистов. Это многоликое недовольство было связано и с враждой внутри режима, и проникало в рабочий класс, недовольный ужасающими жилищными условиями и уровнем жизни. В начале 1956 года новый британский посол сэр Иво Мэллит (Ivo Mallet) высказался по поводу новогоднего радиовыступления каудильо. Он сказал, упрочилась точка зрения, что Франко – «законченный циник, интересующийся только тем, как удержать власть, пока он жив, и равнодушный к тому, что случится после его смерти. Про каудильо говорят, что у него на столе лежат две папки, на одной написано: «Проблемы, которые решит время», а на другой: «Проблемы, решенные временем», и будто его любимое занятие – перекладывать бумаги из одной папки в другую». Франко, вероятно, понял, что всякий сдвиг власти в сторону монархистов ослабит его позиции, поскольку у этих людей другие приоритеты. И соответственно, едва монархисты начинали чувствовать себя увереннее, каудильо снова устремлялся к Фаланге, обязанной ему своим существованием[2873].

Самоуспокоение привело Франко к тому, что он не подготовился к надвигающемуся кризису. В начале 1956 года беспокойство среди наиболее умеренных и пассивных сторонников Франко породило тревожные слухи, в частности, домыслы о физических расстройствах. Несколько месяцев говорили, будто Франко нуждается в операции по поводу опухоли предстательной железы. Наведя справки, Мэллит пришел к выводу: «Похоже на правду, что у него опухоль в пузыре, требующая сейчас лечения, а затем и операции. Внешне он все такой же полный и пышет здоровьем, постоянно принимает делегации, наносит визиты сам, ездит на охоту». Мэллит был убежден, что Франко отреагирует на этот кризис, как и на предыдущие: ничего не предпримет, а будет сидеть и ждать[2874].

Франко повезло: вспышка недовольства одновременно на нескольких фронтах побудила, как это ни парадоксально, армейских офицеров, фалангистов и монархистов сплотиться вокруг него. В 1956 году брожение в университетах, возникшее в январе 1954 года и возобновившееся со смертью Ортеги-и-Гассета, вырвалось на поверхность. Левые и либералы требовали более открытой системы. На старейшем юридическом факультете университета Сан-Бернардо возникли стычки между прогрессивными студентами и воинствующими фалангистами. Последние взорвались из-за того, что осуществление их «нависшей революции» откладывалось, похоже, навсегда. Восьмого февраля организованные банды фалангистов учинили разбой в университете – они избивали студентов, громили кабинеты и аудитории. Конфликт обострился на другой день. Группа вооруженных хулиганов из экстремистской Гвардии Франко, возвращаясь с церемонии памяти Матиаса Монтеро, фалангиста, убитого во времена Второй республики, схватилась с прогрессивными студентами. Один из фалангистов, Мигель Альварес Перес, получил серьезное огнестрельное ранение – то ли от пули полицейского, то ли от случайного пистолетного выстрела своего же товарища. Символическая параллель между Альваресом и Монтеро позволила твердокаменным оживить дух Фаланги довоенных времен.

С вечера 9 февраля поползли зловещие слухи, будто фалангисты планируют кровавый реванш и хотят утвердить этим свои политические позиции. Поговаривали, будто Томас Ромохаро, заместитель Фернандеса Куэсты в Движении, велел вооружить фалангистские бригады. Были составлены «черные списки» «предателей». Министр труда Хосе Антонио Хирон и министр внутренних дел Блас Перес предупредили Руиса Хименеса, что его жизнь в опасности[2875]. Тем временем командующий Мадридским военным округом генерал Мигель Родриго Мартинес недвусмысленно разъяснил фалангистам, что не потерпит никакого насилия. Он, министр армии генерал Муньос Грандес и генерал Карлос Мартинес Кампос, наставник принца Хуана Карлоса, посетили утром 10 февраля каудильо и выразили неудовольствие действиями Гвардии Франко[2876].

В течение ночи 9 февраля полиция держала Франко полностью в курсе событий. Сначала он отнесся ко всему этому не слишком серьезно – отчасти из-за внутренней симпатии к фалангистам, отчасти из-за привычки не драматизировать кризисы. Послушная пресса свалила вину на коммунистических агитаторов[2877]. Когда Муньос Грандес, Родриго Мартинес и Мартинес Кампос до завтрака появились в Пардо и от имени армии спросили Франко, как он собирается осуществлять контроль над Фалангой, тот со своей обычной безмятежностью ответил, что, по его мнению, все эти угрозы ничем не закончатся. Однако когда Муньос Грандес сказал ему, что если хоть один из названных в «черных списках» пострадает, то армия установит контроль над Мадридом, каудильо якобы пообещал ему, что прикажет арестовать фалангистских заговорщиков[2878].

На заседании правительства, состоявшемся позже в тот же день, права, гарантированные псевдоконституцией «Фуэрос де лос эспаньолес», впервые были временно отменены. Однако Франко так мало взволновали инциденты, что он тут же отправился на большую охоту вместе с Муньосом Грандесом, Арбуруа и группой аристократов и бизнесменов. К следующему заседанию кабинета, 13 февраля, каудильо уже вернулся. Попытка Мартина Артахо объяснить, что ранить Мигеля Альвареса вполне мог фалангист или полицейский, натолкнулась на решительное противодействие Франко. Он прервал Артахо и обвинил его в том, что тот заглатывает информацию, поставляемую «врагом». Имелась в виду радиостанция Би-би-си, по твердому убеждению каудильо, являвшаяся рупором международного франкмасонства[2879].

Франко полагал, что либеральничанье Руиса Хименеса спровоцировало волнение в университетах. Насчет Фернандеса Куэсты в Пардо придерживались мнения, что он не сумел разобраться в делах и предотвратить появление анти-франкистских тенденций в Движении[2880]. Но студенты, считавшие Франко политическим динозавром, будут в течение всех 60-х годов будоражить его режим с нарастающей частотой и силой. Несмотря на обыкновение не прибегать к поспешным действиям и нежелание менять министров, к которым привык, каудильо пришлось искать козлов отпущения, чтобы погасить вспышку враждебности между Фалангой и высшим военным командованием. Для этой цели были выбраны два министра. Руис Хименес, вызванный 14 февраля к Франко, вручил ему свое прошение об отставке. Каудильо ничего не сказал прямо, но в своей обычной манере заявил, что в результате кризиса министр просвещения и министр-секретарь Движения «собираются уходить». Он также добавил, что у него нет времени для полномасштабной перетряски кабинета[2881].

Последнее замечание, скорее всего, означало желание Франко вернуться к своим охотничьим занятиям. Он явно недооценивал серьезности политических трудностей, стоящих перед ним. То, что жертвами кризиса оказались представители двух главных группировок, представленных в правительстве, вовсе не свидетельствует о том, что каудильо намеревался действовать сбалансированно. Увольнения были рефлекторным ответом на неожиданно возникшую проблему. Во время беспорядков Фернандес Куэста находился с официальными визитами в Бразилии, где представлял Франко на церемонии вступления в должность президента Жуселино Кубичека (Juscelino Kubitschek), и в Доминиканской Республике, которую посетил в ответ на визит Трухильо 1954 года в Испанию. Куэсту срочно вызвали из Вашингтона, где он остановился по пути из Южной Америки. Четырнадцатого февраля, едва он прибыл в Мадрид, Франко принял его в Пардо. Фернандес Куэста принес каудильо в подарок футляр для очков, который купил в Нью-Йорке. Франко не проявил интереса к подарку и невнимательно выслушал отчет Куэсты о визите. Когда тот, как министр-секретарь Движения, начал давать свои оценки последнему кризису, Франко спокойно сказал ему, что это уже не его дело, поскольку он больше не министр-секретарь, чем весьма поранил Куэсту[2882].

В то же утро каудильо послал за Арресе, который пребывал в стороне от политики с 1945 года. Когда в половине седьмого вечера 14 февраля тот приехал в Пардо, Франко обрисовал ему драматическую картину – угрозы, исходящие от либералов, и неподчинение фалангистов. Каудильо сказал, что ему нужен человек, способный навести порядок в Фаланге, не создавая при этом впечатления, что он подавляет ее деятельность. Арресе занимался этой работой после кризиса 1942 года, поэтому почти не вызывало сомнений, что его услугами снова воспользуются. Арресе видел причину нынешнего кризиса главным образом в том, что правительство не чисто фалангистское, а коалиционное, поэтому убежденно доказывал Франко, будто Фернандес Куэста – жертва собственного великодушия. Каудильо предложил Арресе взять на себя программу конституционных приготовлений к послефранкистскому периоду – год назад он поручил это Фернандесу Куэсте, – и, поломавшись для виду, Арресе согласился[2883]. Фернандес Куэста и Руис Хименес были официально отставлены 16 февраля.

Каудильо вернул к себе Арресе, чтобы проявить солидарность с Фалангой и придать ей внешне убедительный вид. Однако амбициозные планы Арресе скоро спровоцируют тревожащую поляризацию во франкистской коалиции. Место Ру-иса Хименеса занял другой фалангист, Хесус Рубио Гарсиа-Мина, консервативный профессор, позиция которого по недавним беспорядкам определялась словами «учащиеся должны учиться» (estudiantes a estudiar)[2884]. В отличие от перемен в кабинете 1945 и 1951 годов, сейчас не произошло запланированного и продуманного исправления курса, а скорее срочный ремонт на ходу. Арресе не подходил для такой ситуации, поскольку его амбиции настораживали. Рубио же не хватало воображения. Однако у Франко была лишь одна возможность – держаться за Фалангу. Такой выбор казался дерзким в 1945 и 1951 годах, когда уступки монархистам казались неизбежными. Частичная перетасовка 1956 года не отличалась ни дерзостью, ни смелостью. Каудильо не мог бросить Фалангу, не связав судьбу с теми высшими армейскими офицерами, которые желали восстановления монархии – притом не когда-то впоследствии, а очень скоро. Арресе был не из тех, с кем стоило связывать долгосрочные планы. Вспышка фалангистского насилия в феврале 1956 года была симптомом смертельной агонии, а вовсе не молодости и жизнеспособности организации. Рефлекторная реакция Франко на кризис 1956 года впервые обнаружила, что он уже не доминирующая фигура. Занятый марокканской проблемой, он недооценивал серьезности кризиса, не контролировал события, а проявлял инертность[2885].

То, что каудильо инстинктивно выступил в поддержку ведущей роли Фаланги, вполне понятно, поскольку между ним и ею существовала взаимозависимость. Франко ответил так не только из-за кризиса в феврале 1956 года, но также и потому, что появились доказательства недовольства твердых фалангистов, которое все усиливалось после его сближения с доном Хуаном, начавшегося год назад. В конце 1955 года лидеры Фаланги в Мадриде представили каудильо меморандум с требованием скорейшего осуществления их «нависшей революции» под исключительным контролем Фаланги. По существу это был проект создания еще более тоталитарной однопартийной государственной структуры[2886]. Назначение Арресе в значительной степени стало ответом на эти настроения. Как министр-секретарь, он постарается, используя пассивность Франко, воплотить в жизнь многие рекомендации меморандума. Однако в условиях 50-х годов, когда Испания медленно интегрировалась в западный капитализм, тоталитарный фалангизм не мог быть серьезным долгосрочным выбором.

Неадекватный ответ каудильо на кризис февраля 1956 года проистекал из того, что Франко, желающему почивать на лаврах и наслаждаться превосходством над всеми, пришлось столкнуться со слишком серьезными проблемами. Его двоюродный брат рассказал о том, как часто встречался в то время за обеденным столом в Пардо с молчаливым и мрачным каудильо, и тот не отвечал на сложные вопросы, а грыз зубочистки, которых к концу трапезы накапливалась целая груда[2887]. Нет документальных свидетельств, подтверждающих, что «африканец» Франко испытывал ужас при мысли о деколонизации Марокко, но утрата им своего обычного благодушия в частном кругу была вполне объяснима, ибо этот человек однажды произнес: «Без Африки я вряд ли смогу объяснить себя самому себе»[2888].

В марте 1956 года каудильо был слишком занят, чтобы раздумывать о полном воплощении плана Арресе по разработке проекта «основополагающих законов», составлявшего основу своего рода конституционной реформы Франко. Идеи о «рефалангизации» или «тоталитаризации» режима Арресе во многом заимствовал у Третьего рейха. Они предусматривали мощное усиление единственной партии. В апреле, после потери Марокко, Франко ухватился за планы Арресе, видя в них средство вдохнуть жизнь в свой режим. Но планы Арресе не успокоили страсти внутри режима, а вызвали острую поляризацию. Традиционалисты, монархисты-хуанисты и католики восприняли их как неонацистский всплеск, направленный на пресечение в будущем при восстановленной монархии какой бы то ни было либерализации и на увековечение доминирования фалангистов в режиме.

Франко подошел к делу поверхностно. Об этом свидетельствует то, что он не вполне оценил амбициозность Арресе, а затем соблазнился угодливо предложенной ему схемой. До этого Арресе обсудил с Хироном и прочими высшими фалангистами, как лучше убедить Франко оставить пост главы правительства. Но это было не самой срочной целью. Пока главная задача Арресе состояла в том, чтобы создать жесткие законодательные рамки, в которых произойдет передача власти после Франко. В своем неподражаемо подобострастном стиле он сказал Пакону, видимо надеясь, что это передадут каудильо: никто не сможет заменить Франко или достойно наследовать ему[2889]. Затем, 27 февраля 1956 года, Арресе сказал самому Франко, что все его полномочия не могут быть переданы королевскому наследнику, ибо каудильо «неповторим». Поскольку тема упадка либеральной монархии была коньком Франко, Арресе не составило труда убедить его в необходимости гарантий для предотвращения риска демократических реформ при слабом короле. И Арресе добился разрешения устранить такие пробелы в своде законов – основе франкистской «конституции», которые позволили бы будущему королю отделить себя и Испанию от Движения. План Арресе был обнародован 4 марта 1956 года в Вальядолиде на церемонии, посвященной 22-й годовщине объединения Испанской фаланги (Falange Espaсola) и Хунт национально-синдикалистского наступления (Juntas de la Ofensiva Nacional Sindicalista). В своей воинственной речи Арресе говорил о необходимости разгрома коммунизма и либерализма «кулаками и оружием» и заявил, что главная цель – «завоевать улицу»[2890].

Первоначальный план Арресе вырабатывался в то время, когда Франко был отвлечен не только предстоящей деколонизацией Испанского Марокко, но и вспышкой в стране недовольства по поводу тяжелых социально-экономических условий. За последние двенадцать месяцев стоимость жизни возросла на 50 процентов. При замороженной зарплате вся тяжесть экономического кризиса пала на рабочий класс. Опасаясь повторения стачки, подобной барселонской 1951 года, франкистский кабинет собрался 3 марта для обсуждения вопроса о росте боевых настроений среди рабочего класса. Хосе Антонио Хирон, фалангистский министр труда, предложил (и его поддержал Арресе), чтобы правительство срочно издало декрет о повышении заработной платы на 23 процента. Возник острый спор между Хироном и министром торговли Мануэлем Арбуруа, который указал на инфляционные последствия такой стратегии. Но Хирон быстро выиграл баталию. Было наивно объявлено, что повышение заработной платы не отразится на ценах[2891]. Но повышение зарплаты, не подоспевшее вовремя, не предотвратило забастовок, которые начались в апреле на обувных предприятиях Памплоны и перекинулись на металлургическую промышленность в Стране Басков и угольные шахты Астурии[2892]. Даже после того как забастовочная волна временно спала, личный конфликт между Хироном и Арбуруа и их разногласия по вопросу о роли государства в экономике остались проблемой для Франко[2893].

Каудильо всегда удавалось с величайшим искусством убедить любую часть франкистской коалиции в том, что проявленная лояльность будет вознаграждена. То, что на этот раз Франко позволил Арресе отбросить все варианты наследования, кроме фалангистского, объясняется только одним: каудильо слишком сосредоточился на других проблемах. Франко не выказывал этого публично, но он чувствовал себя опустошенным, утратив колонию, за которую воевал в молодости. После этого рухнула и мечта об империи в Африке, которая чуть не заставила его вступить в 1940 году в войну на стороне Гитлера. Впервые, находясь у власти, Франко испытал унижение, которое не мог обратить себе на пользу или представить в выгодном ему духе. Деколонизация Марокко означала и то, что каудильо должен распустить свою Марокканскую гвардию (Guardia Mora) – один из наиболее характерных символов его полукоролевского, имперского статуса. Она была также и орудием репрессий, неукоснительно поддерживающих правление Франко[2894].

Марокканская гвардия напоминала о том страхе, который сеяла африканская армия во время Гражданской войны. Но с ее исчезновением раздел Испании на победителей и побежденных не прекратился. Это лишь упрочило серые будни франкистского правления. Вызывающая политика 1946 года была сейчас так же далека каудильо, как имперские амбиции 1939 года. Франко желал лишь радоваться настоящему и обеспечить будущее. Дни славных битв и времена, когда он сравнивал себя с Сидом, безвозвратно ушли. Видя, как Франко засасывает комфортная для него рутина, силы режима начинают строить собственные планы на будущее. Парадоксально, но когда правление Франко лишилось динамизма и сбилось с курса, а главные силы режима затеяли перебранку, каудильо, арбитр, скрепляющий систему, стал нужен им еще больше. Франко, конечно, радовался, чувствуя свою незаменимость.