1950–1953 годы

За годы международного остракизма в Испании сложилась удушающая политическая атмосфера. Подконтрольная пресса чернила иностранцев и испанцев, призывавших к политическим переменам, и называла их жертвами коммунизма и франкмасонства. Жестокие репрессии, обрушившиеся на врагов режима, преподносились в духе героики и высокой морали. Патриотизм каудильо изображался равно беспристрастным ко всем, однако ужасающе низкий уровень жизни побежденного рабочего класса соседствовал в Испании с богатством и коррупцией победившей элиты. По мере того как память о жертвах и страданиях Гражданской войны уходила в прошлое, действия элиты начинали отличаться все большим цинизмом. У Варелы, Ягуэ, Муньоса Грандеса и ряда других генералов со скромными запросами это вызывало протест. Однако, как показали слова Франко в беседе с Саликетом, скромность в высших эшелонах была исключением и резко контрастировала с образом жизни самого каудильо и его семейства[2667].

Между тем Франко считал себя образцом скромности. Конечно, он не увлекался женщинами, не курил, умеренно пил вино за обедом и не играл в азартные игры – кроме игры по малой в национальной лотерее и с друзьями в карты, а позже – в футбольном тотализаторе. Однако его семейство пользовалось всем достоянием королей – антиквариатом, произведениями искусства, дворами и имениями. Последние были весьма удобны Франко для занятий охотой. Его охотничьи и рыболовные вылазки обходились в огромные суммы. Чтобы рыбачить в открытом море, приходилось круглый год держать в состоянии готовности яхту «Асор» и обеспечивать морскую охрану и эскорт, когда каудильо в погоне за тунцом уплывал далеко в Атлантику. Во время охоты или рыбной ловли во внутренних водоемах Испании его сопровождала большая свита. Ущерб наносился уклонением от работы в правительственных делах (ведь не только каудильо, но и несколько его министров участвовали в этих занятиях), но кроме того, большие деньги, затрачивались на то, чтобы Франко сопутствовала удача. Это достигалось прикармливанием рыбы в обширных районах моря в течение продолжительного периода, кормлением оленей и других животных в известных местах охотничьих заповедников. Случившееся в феврале 1950 года свидетельствует о высоком уровне подготовки охотничьих успехов Франко, а также о его невозмутимости. Охота проходила в горах, и каудильо захотелось подстрелить очень красивого взрослого самца-оленя, скрывшегося от охотников. Оленя обнаружили в труднодоступном горном месте. Франко с большим трудом довели туда, «подталкивая, подсаживая, таща за собой». Все очень торопились, боясь, как бы олень не ушел. Поднявшись куда следовало, неподалеку увидели оленя. К изумлению свиты, каудильо сказал, что подъем измотал его, и сел отдохнуть. Через некоторое время он взял ружье и застрелил оленя[2668].

Помимо правительственных дел и увлечений, Франко проявлял особую заботу о своей единственной дочери Ненуке. Она была для отца светом в окне и часто сопровождала его в охотничьих походах. Десятого апреля 1950 года Ненука вышла замуж за малоизвестного светского повесу из Хаэна доктора Кристобаля Мартинеса-Бордиу. Вскоре он станет маркизом де Вильяверде. В насмешливой песенке, распространившейся в Мадриде, отразилось отношение народа к этому событию: «Девушка хотела мужа, мамаша хотела маркиза, маркиз хотел денег. Теперь довольны все трое» (La niсa querнa un marido, la mamб querнa un marquйs, il marquйs querнa dinero. Ya estбn contentos los tres)[2669]. Прессе категорически запретили писать о приготовлениях к свадьбе и наплыве подарков, чтобы не вызывать отрицательных эмоций на фоне голода и нищеты, охвативших страну[2670]. Желающим войти в доверие к донье Кармен ее неразлучная подруга маркиза де Уэтор[2671] советовала, какие подарки более всего подойдут к случаю. Эта свадебная церемония не уступила бы в экстравагантности иной европейской королевской фамилии. Почетный караул, военные оркестры, сотни гостей, в том числе все члены правительства, дипломатический корпус и известные представители аристократических семейств участвовали в этом мероприятии, проводившемся на государственном уровне. О церемонии, состоявшейся в церкви дворца Пардо, сообщалось в прессе, но о подарках газеты не обмолвились ни словечком. Комментарии передовиц по поводу скромной обстановки, в которой прошла церемония, вызывали улыбку, когда читатель заглядывал во внутренние полосы, где сообщалось о банкете на восемьсот персон.

Особое внимание публики привлекли драгоценности невесты и недавно приобретенная женихом руританская[2672] экипировка – доспехи рыцаря Святой гробницы с мечом и шлемом. Брачную церемонию вел епископ Мадрида – Алкала Леопольдо Эиґхо-и-Гарай. С проповедью выступил кардинал Пла-и-Дениэль. Его многолетние заискивания перед Франко увенчались предложением, чтобы молодые брали пример с «назаретского семейства» или с «образцового христианского дома главы государства». Каудильо, в парадной форме (de gran gala) главнокомандующего вооруженными силами, был посаженым отцом. Он не пытался сдерживать чувств, что казалось вполне естественным на свадьбе любимой дочери. Однако чувства не помешали Франко покинуть место prie-dieu[2673], предназначенное ему как посаженому отцу невесты, и занять другое, возле алтаря, подобающее только главе государства. Раболепная пресса расценила этот жест как жертву человека, который даже в такой момент не позволяет себе забыть о возложенных на него обязанностях[2674].

Брак Ненуки изменит жизнь Франко. С 1951-го по 1964 год она принесет ему семерых внучат, а он щедро одарит их любовью и привязанностью, прежде неведомыми ему[2675]. Мартинес-Бордиу поменял свой старый мотоцикл, на котором приезжал к невесте, на целую серию «крайслеров» и «паккардов» с откидным верхом, и скоро мадридские шутники окрестят его именем «маркиз де Вайавида» (Vayavida)[2676]. Ему ничего не стоило извлечь пользу из своих связей с семейством диктатора ради процветания своего бизнеса. Вместе с маркизом Уэтором де Сантильяном, гражданским управляющим делами Франко, Мартинес-Бордиу стал наживаться, пользуясь разными источниками. Одним из них была лицензия на импорт из Италии мотороллеров фирмы «Веспа» – в тот самый период, когда Испании приходилось туго с получением валюты для импорта. Из-за стандартного зеленого[2677] цвета мотороллеров в Мадриде прозвище маркиза Вильяверде изменилось на «Веспаверде»[2678]. Появился так называемый «клан Вильяверде» во главе с дядей и крестным отцом Мартинеса-Бордиу – Хосе Мариа Санчисом. Скоро они начали контролировать значительную часть банковского капитала. Санчис сделал состояние клана Вильяверде на спекуляциях недвижимостью и импортно-экспортными лицензиями. Он помог Франко приобрести приличное имение в селении Вальдефуэнтес, близ Мостолеса, по дороге из Мадрида в Эстремадуру, где затем был администратором. Маркизы де Уэтор также сполна пользовались своей приближенностью к Франко. Впоследствии многочисленный клан Вильяверде станет вытеснять из дворца Пардо членов семьи Франко: брата Николаса и сестру Пилар[2679].

Лишь закрепив официально отношения с Вильяверде, донья Кармен предалась страсти к антиквариату и драгоценностям, к чему ее побуждала и маркиза де Уэтор де Сантильян, неустанно твердившая, что все люди с высоким уровнем жизни в Испании обязаны этим каудильо[2680]. Жадность и стяжательство первой сеньоры превратились в легенду. Говорили, будто владельцы ювелирных магазинов Мадрида и Барселоны создали неофициальные страховые синдикаты, дабы возмещать убытки от ее визитов. Не меньше привлекал донью Кармен и антиквариат. В Ла-Корунье и Овьедо владельцы ювелирных и антикварных магазинов часто закрывали их, узнав, что она в городе[2681]. Ежедневные контакты с подхалимами, искавшими официального покровительства, открывали богатые возможности для приобретения желанных предметов. Ненужные подарки обменивались на вещи, которые хотелось иметь. Придворные доньи Кармен во главе с маркизой Уэтор давали советы потенциальным дарителям[2682]. Неизвестно, что думал Франко о Мартинесе-Бордиу, но он никогда не освобождал его от обязанности называть себя «ваше превосходительство» и обращаться к нему на «вы». Каудильо прежде всего заботился о счастье дочери. В целом он не обращал внимания на коррупцию, лишь бы элита оставалась лояльной ему. Во всяком случае, в 1950 году перед ним стояли куда более важные проблемы.

В начале 1950 года военная верхушка Соединенных Штатов активизировала попытки втянуть ярого антикоммуниста Франко в свою оборонительную орбиту. Португалия настаивала на включении Испании в Североатлантический пакт, но американские политики опасались, что это приведет к отчуждению с Британией и Францией[2683]. В палате общин консерваторы требовали возобновления дипломатических отношений[2684] с Испанией, но Эрнест Дэвис, парламентский заместитель государственного секретаря по иностранным делам, заявил, что Британия будет придерживаться резолюции ООН от 1946 года, так как режим Франко остался «и теперь столь же отталкивающим для нас»[2685]. Оценка Трумэном Франко не изменилась. В конце марта 1950 года он заявил, что не видит разницы между СССР, гитлеровской Германией и франкистской Испанией, поскольку все это полицейские государства[2686]. Однако антифранкистские настроения отступили на задний план под влиянием событий более крупного масштаба.

Возмущенный Франко приписывал британскую и американскую враждебность масонскому заговору. Он по-прежнему выступал с гневными филиппиками против франкмасонства, и часто с антисемитским оттенком[2687]. Его предвзятость усиливалась сообщениями от Лекерики, который, говоря своему хозяину то, что тот хотел услышать, объяснял позицию Трумэна желанием потакать американским франкмасонам[2688]. Каудильо наивно полагал, что псевдоним Хаким Боор позволяет ему свободно излагать свои взгляды на франкмасонство, проистекавшее, по его мнению, из дьявольского сговора с коммунизмом. В то же время каудильо публично выражал восхищение всем американским. Газета «Нью-Йорк таймс» считала, что на публикацию подобных статей в «Аррибе» получены официальные санкции на высоком уровне. В Белый дом приходили тысячи телеграмм с выражением протеста. Вашингтон прекрасно знал, что эти статьи – дело рук Франко[2689].

Калбертсон был горько разочарован. Ему претило ханжество и самодовольство Франко, и он направил Ачесону послание, отражавшее его неудовольствие по поводу того, что каудильо не желает «эволюционировать в сторону демократических концепций и к иному правлению, основанному не только на силе и связанному с жизнью одного человека». Про каудильо Калбертсон писал: «Он думает, будто знает лучше всех, что сегодня лучше для Испании и испанцев. Он слушает только то, что хочет услышать и закрывает уши и мысль от всего прочего». По поводу того, что Франко полностью отказался от попыток политических реформ, Калбертсон заметил: «Франко – это тип испанца, который любит ходить в кино без билета». Тем не менее раздосадованный Калбертсон все же считал, что устранение Франко не представляется возможным. Поскольку же военное руководство придает Испании весьма важное значение, Соединенные Штаты должны вернуть послов в Мадрид[2690].

За объявлением о советской атомной бомбе и о победе Мао Цзэдуна в Китае последовал ряд громких шпионских скандалов – среди них дело высокопоставленного сотрудника госдепартамента Алджера Хисса (Alger Hiss), а также дело Этель и Юлиуса Розенбергов, обвиненных в принадлежности к шпионской сети, связанной с Клаусом Фуксом, британским физиком-атомщиком, родившимся в Германии. Соединенные Штаты охватил параноидальный страх: недавно победившая страна оказалась теперь в опасности из-за утечки секретов своего самого мощного оружия[2691]. Охотник за ведьмами сенатор Джозеф Маккарти убеждал, что коммунисты – причина всех проблем Америки. В Объединенном комитете начальников штабов усиливались сомнения в оборонительных способностях Запада, и там решительно выступали за присоединение Испании к Западному военному альянсу, что позволило бы Соединенным Штатам воспользоваться Пиренейским полуостровом как «последним плацдармом в континентальной Европе». Без этого высадка в Европе, захваченной советскими войсками, была бы невозможна. Вначале Трумэн считал требования генерала Омара Брэдли, начальника Объединенного комитета начальников штабов политически нереалистическими[2692]. Но всего лишь за неделю с небольшим взгляды Трумэна резко изменились под влиянием события, которое отмело все сомнения многих либеральных критиков Франко в Соединенных Штатах.

Южная Корея, с конца Второй мировой войны находившаяся под контролем Соединенных Штатов, 24 июня 1950 года подверглась нападению северокорейских войск. Развернув безудержную кампанию по поводу разыгравшихся империалистических аппетитов Советского Союза, администрация Трумэна перешла от стратегии сдерживания к более решительному ответу на советский экспансионизм. Каудильо предложил послать в Южную Корею испанские войска. Неудивительно, что акции Франко стремительно пошли вверх, несмотря на военную слабость Испании. Широко распространилось мнение, что приближается Третья мировая война. Конечно, в таких условиях не могло быть и речи об акциях по подрыву стабильности в Испании. Но кое-кто в Лондоне считал, что военную помощь в борьбе против коммунизма лучше искать «в бывшей нацистской Германии, чем в ныне фашистской Испании». Зато в министерстве иностранных дел превалировало мнение, что следует признать провал политики остракизма и вернуть Испанию в международное сообщество, «несмотря на Франко». Однако по длительном размышлении Бевин решил, что ничего менять не следует[2693].

Каудильо старался извлечь максимальную пользу из международной ситуации. Корреспонденту вашингтонской «Ивнинг стар» он сказал, что располагает доказательствами, будто Россия готова напасть на Европу, подняв двенадцать воздушно-десантных дивизий. Во Франции, утверждал каудильо, они не встретят сопротивления, и русские пройдут по Испании до Гибралтара и Северной Африки. В отличие от Франции, у Испании есть полмиллиона солдат, которые окажут сопротивление, если их хорошо вооружить[2694]. Вряд ли сам Франко верил в эти страшные истории. Тем не менее совместно с усилиями хорошо оплачиваемого лобби Лекерики они срабатывали. 26 сентября 1950 года, когда американские войска уже принимали активное участие в боевых действиях в Корее, Комитет по инициативам ООН проголосовал за пересмотр вопроса о дипломатических отношениях с Испанией. Пока Лекерика раздавал в Вашингтоне взятки влиятельным журналистам и политикам, генералиссимус старался извлечь побольше политических выгод из постоянно меняющейся ситуации. Причем у Франко были и доброжелатели, не находившиеся у него на содержании. Так, португальский делегат в Организации Объединенных Наций с энтузиазмом призывал принять Испанию в НАТО[2695]. Между 25-м и 27 сентября 1950 года доктор Антониу де Оливейра Салазар нанес визит в Испанию – в ответ на визит Франко в Португалию за год до этого[2696].

Для домашнего пользования Франко всеми силами выказывал твердость своих намерений, а поэтому усилились нападки на Британию. Для британских подданных, следующих в Гибралтар и возвращающихся оттуда, чинились всякого рода препятствия. Желая поссорить Британию и США, Франко сказал корреспонденту итальянской газеты «Рома», что нет никакой разницы между «социалистическим империализмом Лондона» и «коммунистическим империализмом Москвы»[2697]. Свои взгляды на Британию он развил 11 октября в беседе с графом Бессборо (Bessborough), председателем корпорации «Рио Тинто». Представленный диктатору лорд Бессборо почувствовал неловкость, когда Франко уставился на него, не произнося ни слова. Маркиз де Прат, переводчик, сообщил Бессборо, что ему следует начать беседу первым. Когда Бессборо сказал, что не все англичане разделяют антифранкистские взгляды лейбористского правительства, каудильо углубился в дискуссию о дефектах консервативной партии и соотношении между социализмом и коммунизмом. Выказывая поразительное сочетание высокомерного самодовольства и незнания социальных реалий как в Британии после Бевериджа, так и в Испании после Гражданской войны, он сказал, что богатые в Англии должны приносить жертвы ради рабочего класса, как это делают состоятельные люди в Испании. Каудильо также отметил, что Испания и Британия должны соединиться, дабы оборонять общую западную цивилизацию. Когда Бессборо сказал, что сближение пошло бы лучше, если бы испанская печать умерила свои нападки на Британию, Франко лицемерно ответил, будто печать в Испании вполне свободна и он вправе вмешаться лишь в том случае, когда оскорбляют главу дружественного государства. Бессборо, относившийся к почитателям Франко, покинул Пардо в изумлении, ибо выяснилось, что его собеседник пребывает в полном неведении по поводу обстановки в окружающем мире[2698].

Тридцать первого октября 1950 года специальный Временный политический комитет собрался в Лейк-Сассексе, штат Нью-Йорк, и проголосовал за отмену резолюции от декабря 1946 года об отзыве послов[2699]. Второго ноября Трумэн объявил, что пройдет «долгое, долгое время», прежде чем Соединенные Штаты назначат посла к Франко. Но это произойдет через несколько недель. Замечание Трумэна не было опубликовано в испанской прессе, но его передала испанская служба Би-би-си. Парадоксально, но оно обрадовало закоренелых фалангистов, опасавшихся, что, как только с остракизмом будет покончено, Франко выкинет всех их на свалку[2700]. Четвертого ноября Генеральная Ассамблея ООН, собравшись во Флашинг-Мидоу, проголосовала в поддержку возвращения послов в Мадрид – тридцатью восемью голосами «за» при десяти «против» и двенадцати воздержавшихся. Основываясь на том, что признание режима не обязывает выносить суждение о его внутренней политике, Испанию приняли в Продовольственную и сельскохозяйственную организацию. Британия и Франция воздержались, а Соединенные Штаты голосовали «за»[2701]. Несмотря на то, что осуждающая преамбула резолюции 1946 года осталась, в Мадриде воцарилась эйфория, решение было истолковано как «испанская победа», а сам Франко заявил, что это свидетельствует о международном признании[2702]. Лекерика телеграфом направил Мартину Артахо отчет о расходах на подношения и взятки, срочно запросив 237 тысяч долларов на то, чтобы задобрить политиков и журналистов. Стараясь проложить путь к резолюции от 4 ноября, он раздал 44 350 долларов и занял 57 500, считая, что всю эту сумму истратил на пользу делу[2703]. Несколькими месяцами раньше Теодор Акиллес, заведующий западноевропейским отделом госдепартамента, сказал одному высокому испанскому официальному лицу: «Вполне вероятно, что послов вернут. Лекерика наверняка припишет это себе и, возможно, ему поверят, но, по-моему, его правительство должно знать, что этот и любые другие шаги по улучшению отношений будут сделаны скорее вопреки стараниям Лекерики, чем благодаря им»[2704]. Лекерика действительно пытался приписать эту заслугу себе, но дело было не в подкупленных деятелях, а в стратегической ценности Испании для Запада и твердом антикоммунизме Франко. Тратя деньги, Лекерика, чье беспримерное лизоблюдство имело неслыханный успех у каудильо, лишь подтверждал убеждение своего патрона в том, что «любого можно купить»[2705].

Франко, неудовлетворенный такой победой, неустанно добивался большего. Уже поняв, сколь удобен для внутриполитического пользования тезис о том, что враждебное отношение к нему заграницы – это международная травля Испании, каудильо представил в ноябре 1950 года резолюцию ООН как запоздалое исправление прежней несправедливости. Теперь он ожидал существенной компенсации за экономические трудности недавних лет, ответственность за которые, конечно, возложил на международный остракизм[2706]. На самом деле причина экономических трудностей была не в отсутствии послов, а в нежелании Франко проводить в стране политические реформы. Вследствие этого Испания оказалась отрезанной от каналов международной помощи, тогда как политика автаркии Суансеса и низкий курс национальной валюты препятствовали восстановлению всего разрушенного за годы Гражданской войны.

В поисках путей компенсации за перенесенную им несправедливость Франко попытался потребовать возвращения Гибралтара. По своему обыкновению, каудильо хотел показать, что делает снисхождение международному сообществу, которому, в сущности, пришлось терпеть его. Это дало ему смелость усложнить обстановку: используя требование Египта вывести британские войска из зоны Суэцкого канала, Франко рассчитывал привлечь на свою сторону противников колониализма в Соединенных Штатах. Понятно, что каудильо, любивший подражать испанским полководцам прежних времен, давно лелеял мечту вернуть Гибралтар – последнюю часть Испании, находящуюся в руках иностранцев. Он хотел бы изгнать неверных франкмасонов «коварного Альбиона», как католические короли изгнали мавров. Кампания 1950 года была начата по личной инициативе Франко. Ему помогал фалангистский лидер Раймундо Фернандес Куэста, а Мартин Артахо пытался удержать каудильо[2707]. В ноябре кампания, набравшая силу, нашла свое выражение в статьях в контролируемой прессе. Карреро Бланко опубликовал статью под псевдонимом Хуан де ла Коса, другую написал сам каудильо и он же дал интервью. Серию злобных антианглийских статей напечатали присяжные журналисты. Кроме того, были инициированы студенческие демонстрации против Британии[2708].

Желая вернуть Испании Гибралтар, Франко знал, что с помощью студенческих демонстраций этого не сделаешь. Однако, как предполагалось, эти воинственные жесты должны были отвлечь внимание фалангистов от того, что режим раболепствует перед Соединенными Штатами. Экономическое вознаграждение каудильо получит, но не в виде исправления допущенной несправедливости. Шестнадцатого ноября 1950 года администрация Трумэна одобрила выделение Испании займа в размере 62,5 миллиона долларов, ибо, по мнению Вашингтона, испанская армия нуждалась в перевооружении[2709][2710]. На следующий день Трумэн тайно дал согласие, чтобы к Франко был назначен посол[2711]. В конце месяца 200 тысяч китайских солдат вступили в Корейскую войну и оттеснили на юг войска ООН. Соединенные Штаты официально включили Испанию в антисоветский блок, назначив Стэнтона Гриффиса (Stanton Griffis) послом в Мадрид, о чем было объявлено 27 декабря[2712].

В Испании это событие отмечали как новую победу Франко. В сущности, ничего похожего на полномасштабную экономическую блокаду никогда и не было. Западные союзники действительно позвали каудильо, но вовсе не потому, что он манипулировал ими. Тем не менее предновогоднее обращение Франко к народу 31 декабря 1950 года было проникнуто воодушевлением. В радиообращении виртуозно повторялось на разные лады: «Я так вам и говорил». Слова «Франко» и «Испания» снова стали неразделимыми. Игнорируя катастрофическое состояние экономики, он утверждал, что достигнуты великие социально-экономические свершения, хотя международный заговор имел цель сделать Испанию слабой. Каудильо перечислил достоинства политики автаркии, весьма преувеличивая их, и, как это уже случалось, сказал, что провидение послало Испании бесценный дар – обнаружены минералы, которые скоро преобразят экономику страны. Потом Франко задал риторический вопрос, обнаружив историческую безграмотность и мегаломанию: «Какой строй за всю историю Испании был более продуктивным в выполнении своих задач, чем наш, и создал для нации, во всех областях, такое богатство, какое создали мы?»

Говоря с иронией о переоценке с позиций «холодной войны» побежденных стран Оси, Франко ненароком обнаружил свои неизменные симпатии к фашистской Италии, нацистской Германии и императорской Японии. «Кто бы мог представить себе, что тем германским армиям, которые в неудержимом порыве победоносно ворвались в Европу, скоро придется повернуть обратно, оказаться пленниками и зависеть от милости своих врагов? Можно ли было предвидеть, что Итальянская империя, выкованная в Северной Африке, так быстро поддастся кризису в последней войне? Кто бы мог предсказать, что вчерашние могущественные победители в тихоокеанском сражении встретят оппозицию народов, которые они освободили? Как объяснить, что спустя лишь несколько лет придется снова поднять в Европе и Азии две страны, которые были разрушены с такой дикой жестокостью?»[2713]

Франко вышел из периода международного остракизма в тот момент, когда его власть внутри страны была неоспоримой. Нравственное неприятие франкистского режима за пределами страны каудильо изображал как безжалостную осаду Испании, направленную на разжигание гражданской войны с ее ужасами, и тем заслужил значительную поддержку в массах. Он приручил монархическую оппозицию, разбил партизанское движение, сделал Церковь и армию более профранкистскими. Устрашающий репрессивный аппарат остался прежним. Как признался каудильо Вареле менее года назад, он не собирался либерализовать свой режим. Его вера в себя проявилась, когда он преподал министру иностранных дел маленький урок по использованию противостоящих сил. Мартин Артахо надеялся, что испанским послом в Соединенных Штатах удастся назначить какого-нибудь умеренного католика. Дабы предотвратить это, пронырливый Лекерика написал замысловатую просьбу генералиссимусу, в которой дал понять, что планы Мартина Артахо более чем нелояльны по отношению к каудильо. Лекерика утверждал: если его не назначат послом и не позволят представить верительные грамоты, все скажут: «Люди просто сгорают, служа Вашему Превосходительству и режиму. Видимо, настоящие франкисты хороши для трудных времен и критических ситуаций, а когда дело идет на лад, их отсылают прочь, потому что они франкисты. А те, кто прохладно, нейтрально и даже враждебно относятся к Франко, займут их места, чтобы плохо служить режиму или предавать его Соединенным Штатам»[2714].

Каудильо назначил послом Лекерику. Этот выбор отражал не благодарность Франко за оказанные услуги, а желание отомстить за обиду, нанесенную ему Трумэном, когда тот в 1945 году отказал Лекерике в агремане. Каудильо показывал Трумэну и Ачесону, что изменились они, а не он. Вместе с тем, как это часто бывало при назначении на ключевые посты, Франко видел в Лекерике человека, которому некуда податься и чья лояльность, искренняя или по расчету, не вызывает сомнений. Когда Лекерика 17 января 1951 года вручал верительные грамоты, президент Трумэн выказал антипатию к представителю каудильо, лишь пожав ему руку и отделавшись от него в рекордно короткое время.

Новый американский посол, 64-летний Стэнтон Гриффис прибыл в Испанию 19 января 1951 года. Он был не профессиональным дипломатом, а банкиром инвестиционного банка, делающего капиталовложения в сферу развлечений, в частности, в компанию «Парамаунт пикчерз» и боксерскую арену в зале «Мэдисон сквер гарден». В начале 1943 года Гриффис провел некоторое время в Испании как эмиссар полковника Уильяма Донована из управления стратегических служб и с начала 1948 года хотел стать послом в Испании[2715]. До этого он занимал посты в Польше и Аргентине и подвергся критике в американской прессе за лестные отзывы о Пероне[2716]. Скоро Гриффис начнет тепло отзываться и о Франко. Обмен послами стал началом процесса, который приведет к приему Испании в ЮНЕСКО 17 ноября 1952 года, к подписанию конкордата с Ватиканом 27 августа 1953 года, подписанию Мадридского пакта с Соединенными Штатами 26 сентября 1953 года и приему Испании в ООН в декабре 1955 года.

Желая показать британцам, как и американцам, что они изменились, а он все тот же, каудильо назначил послом в Лондон столь же одиозную личность, как и в Вашингтон. Франко вполне мог бы повысить до ранга посла временного поверенного в Лондоне, герцога де Сан-Лукар ла Майора, грамотного дипломата, монархиста, уважаемого в кругах лондонского истеблишмента. Если не первое достоинство герцога, то, несомненно, последние два и побудили каудильо сменить его. В это время неприязнь Франко к Англии проявлялась в радиовыступлениях Карреро Бланко. Скрывшись под псевдонимом Хуан де ла Коса тот разглагольствовал о проникновении марксистов и франкмасонов в британский истеблишмент. В испанском министерстве иностранных дел считали, что послом в Лондоне будет или Сан-Лукар, или Сангронис, в ту пору посол в Италии[2717]. Когда Франко предложил Лондону Фернандо Мариа Кастиэлью, посла в Перу, в агремане было отказано. Доброволец Голубой дивизии, Кастиэлья приносил клятву верности Гитлеру и был награжден Железным крестом. Вместе с Хосе Мариа де Ареилсой он стал автором книги «Притязания Испании» (Reivindicaciones de Espaсa) – воинственного документа об имперских чаяниях Испании во Второй мировой войне.

Когда Кастиэлья был отвергнут Лондоном, Франко тут же предложил брата Хосе Антонио Примо де Риверы – гуляку Мигеля, занимавшего прежде пост фалангистского министра сельского хозяйства. Ныне он был алкальдом Хереса. Каудильо правильно рассчитал, что Лондон не откажет в агремане дважды, и поэтому заставил британцев принять в качестве посла символ настоящего фалангизма, тот, что британцы подвергали остракизму в течение пяти лет[2718]. Новый британский посол в Мадриде, сэр Джон Бальфур, был карьерным дипломатом. Полиглот, знакомый с испаноязычным миром, он уже ранее служил в Мадриде, а теперь приехал из Аргентины, где был послом[2719].

Хотя британская военная верхушка, как и американская, считала, что членство Испании в Атлантическом пакте сулит много преимуществ, европейское общественное мнение в целом проявляло прежнюю враждебность к Франко и требовало, чтобы Испанию не принимали в НАТО, пока диктатор остается у власти. Поэтому каудильо, вдохновленный политическим меморандумом Карреро Бланко, начал склоняться к налаживанию двусторонних отношений с Соединенными Штатами[2720]. Добившись этого, он мог позволить себе не считаться с пренебрежением европейцев. Тринадцатого февраля 1951 года Франко сделал заявление для группы Хёрста (Hearst)[2721], желая продемонстрировать Америке, что Испания как союзник имеет преимущества перед Британией и Францией. Даже раболепствуя перед Соединенными Штатами, он не сумел скрыть своих главных предубеждений. Каудильо кичливо заявлял, что, в отличие от других европейских стран, разделался с коммунизмом в своей стране. При этом он утверждал, что именно из-за этого Британия, Франция и Америка отстранились от Испании. Это означало для него, что все три страны поражены коммунизмом и франкмасонством. Однако каудильо готов был простить и американские ошибки и великодушно признавался, что восхищается Соединенными Штатами за их величие, силу, организаторский талант, достигнутый прогресс и промышленное лидерство. Зная, что его вряд ли позовут в НАТО, и по необходимости изображая независимость, он не проявил интереса к этой организации. Франко заявил, что «гораздо проще, лучше и удовлетворительнее была бы прямая договоренность о сотрудничестве с Северной Америкой»[2722].

Такая лесть убеждала в Соединенных Штатах лишь тех, кто хотел, чтобы их убедили. Недопущение в НАТО Франко использовал для внутриполитических целей, снова запустив в оборот пропагандистский тезис о «международной осаде», однако американцев при этом не задевал. Поэтому испанцам приходилось довольствоваться связями с США и выражать возмущение британцами и французами, которые, как им говорили, из жадности отказываются делиться американской помощью. Франко отомстил британцам за их противодействие приему Испании в НАТО, организовав 19 февраля в Барселоне демонстрации под лозунгом возвращения Гибралтара. Он издал декрет, по которому 4 августа становилось ежегодным Днем Гибралтара. В этот день фалангистский Молодежный фронт будет выказывать «боль, причиненную Испании иностранной оккупацией»[2723].

Первого марта Стэнтон Гриффис вручал верительные грамоты. Это превратилось в пышную церемонию, ибо Франко желал произвести впечатление на посла и американскую прессу, показав прочность своего положения и дружеское расположение к Соединенным Штатам. Три красные с золотом кареты XVIII века, каждая из которых была запряжена шестеркой лошадей, подвезли посла и его чиновников к Паласио-де-Ориенте. Их сопровождал эскорт из двухсот улан мавританской гвардии Франко, одетых в красные туники и белые накидки и восседающих на вороных лошадях; взвод горнистов в оранжевой форме с белыми накидками и на белых лошадях и эскадрон вооруженной полиции. Удовлетворенный Гриффис отвечал на приветствия толпы, стоявшей по обеим сторонам улиц. В Паласио-де-Ориенте процессию встречал большой военный оркестр и множество военных и дипломатических лиц. После этого каудильо и Мартин Артахо дали Гриффису приватную аудиенцию[2724]. Под впечатлением роскошного приема посол уже на следующий день во всеуслышание воздал неуемные хвалы генералиссимусу, весьма обеспокоив этим Бальфура. Зная Гриффиса с Буэнос-Айреса, Бальфур опасался, что тот, уступив желанию Франко, попытается внести раскол в британскую и американскую политику по вопросу об Испании[2725]. Важно отметить, что вручение верительных грамот Бальфуром прошло на куда более низком уровне. Британский посол с юмором сказал про себя Гриффису, что он тут «посол в конуре»[2726][2727].

Уверенный, что заручился поддержкой американцев, и весьма довольный этим, Франко решил теперь поставить на место британцев. Наивный Мигель Примо де Ривера убедил его, что стоит через какого-нибудь консерватора подать запрос в палату общин – и Эрнест Дэвис, парламентский заместитель государственного секретаря в министерстве иностранных дел, сделает заявление, соответствующее испанскому намерению «вначале укрепить дружбу, а затем говорить о военных альянсах»[2728]. Каудильо считал, что Уайтхолл горит желанием угодить ему, после того как он недавно показал свое умение инициировать «народные» демонстрации за возвращение Гибралтара. На самом деле назначение им фалангистского посла и разыгрывание гибралтарской карты возымели прямо противоположный эффект.

Двадцатого февраля после полуночи произошел заранее подготовленный инцидент, когда Питер Смидерз (Smithers), консерватор, член палаты общин от Винчестера, выступил в длинной речью о британских стратегических интересах. Его главная мысль состояла в следующем: «Важно, чтобы любое правительство Испании было на нашей стороне». Закончил он свое выступление вопросом: «Что предлагает сделать правительство ради того, чтобы испанский народ смог принять участие в огромных усилиях Западной Европы защитить себя?»

Дэвис ответил, что включение Испании в НАТО невыгодно западной обороне, поскольку оснащение испанских войск воспрепятствует перевооружению нынешних стран, подписавших Североатлантический договор. Политически же «моральные основы НАТО скорее ослабятся, чем усилятся, если в него включатся силы, столь же противоположные демократическому образу жизни, как тот же коммунизм». Франко разозлился на «несправедливое» цитирование Дэвисом преамбулы Атлантического договора – «защищать свободу, общее наследие и цивилизацию своих народов, основанные на принципах демократии, личной свободы и верховенстве закона» – и сделанное им примечание: «Все это отсутствует в сегодняшней Испании». Включение в НАТО Португалии при недопущении туда Испании Франко расценивал как лицемерие демократических стран и намеренное унижение его страны[2729].

Какие бы неудачи ни терпела политика каудильо в отношении Британии, он находил утешение в укреплении связей с США. Примерно в апреле 1951 года главнокомандующий военно-морскими силами США в Восточной Атлантике и Средиземном море получил из Объединенного комитета начальников штабов указания установить контакт с компетентными испанскими военными властями, чтобы заложить основы для будущего сотрудничества и создания американских военно-воздушных и военно-морских баз на испанской территории. Учитывая три компонента: военную слабость Испании, стратегическую важность этой страны и политические препятствия для ее включения в НАТО, британское военное руководство пришло к выводу, что единственно верное решение – двусторонний американо-испанский договор. Продолжающееся неприятие франкистского режима как лейбористской партией, так и многими европейскими странами, делало невозможным открытое одобрение американской политики в отношении Испании[2730].

Вопреки самодовольным утверждениям Франко об успехах в области внешней и внутренней политики, к концу 40-х годов слабость его правления стала вполне очевидной. Испания расплачивалась своей экономикой за сохранение каудильо и его режима. Экономическая изоляция и невключение Испании в план Маршалла нанесли стране меньше ущерба, чем искусственно завышенный курс песеты, поддерживавшийся из престижных соображений. Смена посредственностей на постах министров промышленности и сельского хозяйства не способствовала возмещению ущерба, нанесенного Гражданской войной. В этой связи британский временный поверенный писал в Лондон: «Франко отчаянно нуждается в министре финансов, способном работать и не тупым как бревно!»[2731] Гордясь своими экономическими познаниями, каудильо, однако, на деле питал слабый интерес к этой сфере и не мог предложить никакого рецепта. Между тем продовольственный дефицит, инфляция, нарастающая потребность страны в промышленном развитии и тревожащие признаки недовольства рабочих не внушали ему желания модифицировать политику автаркии.

Потребление мяса на душу населения в 1950 году составляло лишь половину того, что было в 1926-м. Потребление хлеба снизилось вдвое по сравнению с 1936 годом. Даже по фальсифицированным данным официальной статистики, после Гражданской войны рост цен в два раза превышал увеличение зарплаты рабочего класса. Причем рабочим семьям приходилось покупать продовольствие на черном рынке, где цены были более чем вдвое выше официальных[2732]. Неспособность наладить сельское хозяйство привела к тому, что Испании – при ее малых валютных резервах – прибегла к импорту продовольствия. Сырья и электроэнергии также не хватало. Логика ситуации требовала, чтобы Испания интегрировалась в мировую экономику и получила новые американские кредиты. Однако либерализация экономики, на которой настаивали американцы, и мировой рост цен на сырьевые материалы, вызванный Корейской войной, привели к росту цен на продукты первой необходимости. Стремительно взлетели цены на хлеб, картофель и рис. Перебои с подачей электроэнергии заставляли простаивать фабрики и заводы, что приводило к сокращению заработков рабочих.

Рабочие волнения были для Франко прежде всего проблемой порядка и законности, нарушать которые подстрекают коммунистические агитаторы. Тем не менее он был вынужден реагировать на сообщения о растущей напряженности в рабочих кварталах, вызванной ухудшением жизненных условий. Одиннадцатого марта 1951 года на национальном конгрессе рабочих он выступил с речью, на удивление реалистической. Мрачные слова каудильо полностью опровергали все то, что он прежде говорил по экономическим вопросам. Примечательно, что суровый реализм был продемонстрирован перед рабочей аудиторией. Франко, в частности, сказал: «У национальной экономики есть свои пределы и свои требования. Разделить можно лишь то, что произведено… Надо искоренить из сознания испанцев легкомысленное заблуждение, будто Испания – богатая страна, обладающая огромными естественными ресурсами. Нет, есть богатые и бедные нации, и Испания – не из богатых»[2733].

На следующий день в Барселоне режиму был брошен серьезный вызов, который явился результатом резкого падения жизненного уровня рабочих. Социальная напряженность в городе подходила к точке кипения, а между тем ненавидимый всеми гражданский губернатор Барселоны фалангист Эдуардо Баэса Алегриа (Baeza Alegrнa) разрешал проблему своих взаимоотношений с артистками местного кабаре. Баэсу Алегриа назначил на пост сам каудильо в награду за восторженный прием, оказанный ему в 1946 году во время посещения Сарагосы. Уверенный в поддержке Франко, Баэса не задумался о том, как скажется его шаг на уровне жизни горожан, и в феврале легкомысленно распорядился увеличить плату за проезд в трамвае. Это привело в начале марта к бойкоту общественного транспорта, в трамваи бросали камни. Баэса возложил вину за кризис на «профессиональных агитаторов, прислуживающих печально известным старым политическим идеологиям»[2734].

Однако к 12 марта бойкот перерос во всеобщую забастовку. В ней участвовали 300 тысяч рабочих. Опрометчивые поступки гражданского губернатора не достигли желанных результатов. Более того, в забастовке приняли участие местные фалангисты, активисты католической рабочей организации «Рабочее братство Католического действия» (Hermandad Obrera de Actioґn Catoґlica) и представители среднего класса. Британское посольство даже утверждало, будто располагает «неопровержимыми доказательствами» того, что забастовку задумали твердые радикалы из числа ветеранов-фалангистов, известных с 1949 года как Старая гвардия (Vieja Guardia). Узнав, что перевернуто несколько автомобилей и автобусов, Баэса Алегриа попросил направить к нему войска. Его решительность и объяснение, что беспорядки – дело рук агитаторов, отвечали главным заблуждениям Франко. Когда Луис Галинсога, директор газеты «Вангуардиа эспаньола» и один из самых безудержных подхалимов и почитателей диктатора, позвонил Пакону и в панике стал утверждать, что ситуация выходит из-под контроля, каудильо отреагировал моментально. Он приказал министру внутренних дел Бласу Пересу, чтобы «общественный порядок поддерживался силами порядка без паники. Если гражданский губернатор не в силах поддерживать общественное спокойствие, он должен передать контроль командующему военным округом». По распоряжению Франко, в барселонский порт направились три эсминца и тральщик, и морские пехотинцы прошли маршем по улицам города. Однако неизменно сдержанный монархист генерал Хуан Баутиста Санчес, командующий Барселонским военным округом с 1949 года, считал, что армия не должна подавлять беспорядки, вызванные некомпетентностью гражданского губернатора. Один из немногих генералов, которыми Франко не удавалось манипулировать, Баутиста Санчес предотвратил кровопролитие, спокойно продержав войска гарнизона в казармах[2735].

За потерю контроля над ситуацией Баэса 17 марта был снят с поста. Вначале на его место прочили графа де Майальде, бывшего когда-то послом в Берлине. Майальде попросил Бласа Переса отпустить ему хлеба и оливкового масла, но тот ответил, что про такие методы лучше забыть, а вместо этого использовать гражданскую гвардию. Майальде счел, что больше подойдут солдаты[2736]. Место Баэсы занял жесткий генерал Фелипе Аседо (Acedo) Колунга, военный прокурор, оставивший по себе дурную память участием в суде над социалистическим лидером Хулианом Бестейро в 1939 году[2737].

Франко было на руку, что в растущей напряженности «холодной войны» его репрессивную политику принимают за свидетельство неукротимого антикоммунизма. Каудильо также радовало, что его репрессивное рабочее законодательство, поощряющее практически неограниченные доходы, сделало Испанию привлекательной для иностранных инвесторов. Ясно, что рабочие беспорядки и репрессии не слишком привлекали внимание Стэнтона Гриффиса. Четырнадцатого марта 1951 года, в разгар барселонского кризиса, Франко принял американского посла, попросившего особой аудиенции для обсуждения «специфической проблемы», которую поручил ему разрешить президент Трумэн. «Проблемой», по словам Гриффиса, способной подорвать испано-американские отношения, оказалась религиозная нетерпимость: Трумэн с возмущением заметил, что испанцы дискриминируют некатолические вероисповедания. Например, похороны по протестантскому обряду то и дело запрещали ретивые гражданские губернаторы[2738]. Протестантов, собравшихся на молитву, постоянно разгоняла полиция. Гриффис сообщил, что Трумэн готовит бюджет на следующий год, предусматривающий кредиты на экономическую и военную помощь Испании, и попросил Франко сделать жест – хотя бы приказать гражданским губернаторам с уважением относиться к правам, теоретически закрепленным в Хартии прав испанского народа. Каудильо возложил ответственность на непослушных священнослужителей и пообещал поднять вопрос на следующем заседании кабинета, дав при этом понять, что он в такой же мере подчиняется решениям кабинета, как любой другой демократический глава правительства. Через десять месяцев, когда Гриффис покинул Испанию, масштаб официальной религиозной нетерпимости отнюдь не уменьшился.

Закончив с религиозным вопросом, Гриффис прямо спросил Франко, готов ли он вступить в НАТО. Каудильо ответил, что считает двухсторонний договор с Соединенными Штатами более приемлемым. Посол, зная о позиции других союзников Соединенных Штатов, заметил, что сепаратные переговоры с Испанией были бы затруднительны. Затем он спросил каудильо, согласен ли он послать войска за Пиренеи, чтобы они сражались вместе с американскими и другими натовскими войсками. Франко попытался уйти от ответа, но под нажимом Гриффиса сказал, что примет участие в более широких оборонительных усилиях. Посол пошел еще дальше и спросил каудильо, может ли Испания, после переговоров между испанским и американским генштабами, предоставить в распоряжение США свои военно-воздушные, военно-морские и армейские базы. Тот ответил: две мировые войны показали, что при необходимости все нации соединяются в крупные коалиции; испанские военные базы будут предоставлены в распоряжение западных союзников, но останутся испанскими[2739].

Двадцать третьего апреля 1951 года 250 тысяч человек начали сорокавосьмичасовую забастовку на верфях, сталелитейных заводах и на рудниках Страны Басков. Фалангисты и члены «Рабочего братства Католического действия» присоединились к левакам и баскским националистам. Режим объявил стачку делом рук зарубежных агитаторов. Работодатели, зная о низком уровне жизни рабочих, отказывались выполнять официальные указания о массовых увольнениях. Несмотря на зверские избиения полицией лидеров стачечников, многие из которых были схвачены и брошены в концлагерь под Виторией, беспорядки в промышленности продолжались время от времени до мая включительно[2740]. Вопрос о дороговизне жизни обсуждался на заседании кабинета 5 апреля. Франко сваливал вину за экономическую ситуацию в Испании на врагов за рубежом и в этой связи оценил проявления рабочего недовольства как бунт[2741]. Двенадцатого мая, выступая перед «Братством земледельцев и животноводов» (Hermandad de Labradores y Granaderos), сельским фалангистским синдикатом, он заявил, что «забастовка – это преступление», и соотнес внутренние беспорядки с внешней осадой, организованной международным коммунизмом и франкмасонством.

Чтобы смягчить удар, нанесенный его престижу, каудильо попытался отвлечь внимание от забастовок цирковым представлением на международной арене. В начале мая он заявил, будто располагает документами, доказывающими, что Би-би-си передает фальшивки, выполняя масонские приказы[2742]. После этого началась кампания в прессе – в нее внес вклад и Карреро Бланко, публиковавшийся под псевдонимом Хинеґс де Буйтраго, – которая называла стачки работой французских и британских франкмасонов[2743]. Каудильо продолжал поддерживать и антибританскую кампанию по Гибралтару, надеясь, что этот грубый прием отвлечет внимание народа от внутриполитической напряженности[2744].

Показателем укрепления позиций Франко стало то, что 10 июля 1951 года дон Хуан направил ему письмо, в котором утверждал: с оппозицией режиму покончено. Зная об усиливающемся сближении между каудильо и Вашингтоном, претендент явно почувствовал необходимость изменить свою позицию. Он высказывал предположение, что режим страдает от недавних забастовок, вызванных экономической ситуацией и коррупцией в администрации. Дон Хуан выражал желание обсудить с Франко переход к монархии, предлагая консолидировать принципы, которые обязывают стабилизировать монархию и объединить всех испанцев. Не отрекаясь от своих прав, он перестал, однако, настаивать на демократической монархии и согласился на существование Движения. Франко, выказывая пренебрежение, ответил ему лишь через два месяца. Он отверг предложение дона Хуана и отрицал, что администрация коррумпирована. Экономическую же ситуацию назвал исключительно благоприятной[2745].

В конечном счете попытки Франко вбить клин между Соединенными Штатами, с одной стороны, и Британией и Францией – с другой, оказали куда меньше воздействие, чем геополитические реалии. Четырнадцатого июня 1951 года Мадрид посетил посол Уильям Поули (Pawley), политический советник генерала Омара Брэдли. Его приняли Мартин Артахо и заведующий американскими делами в министерстве иностранных дел Испании маркиз де Прат де Нантуийе (Nantouillet). Перед отбытием в Мадрид Поули несколько часов беседовал в Париже с генералом Эйзенхауэром, верховным главнокомандующим НАТО, обсуждая с ним вопросы возможной военной помощи Испании и участия этой страны в системе западной обороны. Поули сообщил, что Пентагон и генеральный штаб выступают за перевооружение Испании, и объяснил проволочку политическими препятствиями. Мартин Артахо ответил, что Франко позволит испанской армии, вооруженной и снаряженной Соединенными Штатами, сражаться за Пиренеями. Затем Поули от имени Эйзенхауэра, спросил, какую позицию займет Испания, если Соединенным Штатам удастся преодолеть то сопротивление, которое Британия и Франция оказывают приему Испании в НАТО. Артахо ответил стандартной фразой, что предпочтительнее был бы двусторонний испано-американский договор[2746].

Через одиннадцать дней Гриффис информировал Артахо, что вскоре в Испанию направится американская военная миссия для переговоров по двустороннему пакту. Не прошло и суток, как Франко выразил принципиальное согласие[2747]. Между тем британское, французское, скандинавские, голландское, бельгийское и итальянское правительства по-прежнему выступали против включения Испании в систему западной обороны. Ачесон, Маршалл, генерал Омар Брэдли и адмирал Шерман 10 июля обсудили точку зрения европейцев и пришли к выводу, что военная необходимость важнее политических сантиментов[2748].

Трумэн относился к Франко все так же враждебно. Он говорил адмиралу Шерману, возглавлявшему разработку оперативных планов ВМС: «Франко мне не нравится и никогда не понравится, но я не хочу, чтобы мои личные чувства оказывали давление на убеждения военных людей». Шерман заверил Трумэна в необходимости военного союза с Испанией, и тот неохотно согласился[2749]. Тринадцатого июля Франко принял группу сенаторов из комитета по внешней политике. Его мягкие манеры и простота обращения произвели на сенаторов огромное впечатление и убедили их в том, что он совсем не «типичный европейский или латиноамериканский диктатор». Они с радостью услышали от каудильо, что он позволит испанским войскам воевать за Пиренеями. Сенаторы уехали, убежденные, как и Гриффис, в том, что Франко не следует заменять на дона Хуана[2750]. Шестнадцатого июля 1951 года Шерман и офицеры его генштаба неожиданно нанесли визит каудильо, пожелав предварительно обсудить вопрос об аренде американцами баз в Испании[2751].

Шерман сразу приступил к цели визита, перечислив потребности США в военно-воздушных базах и местах стоянки авианосцев. Испанские аэродромы надо приспособить к приему мощных тяжелых бомбардировщиков дальнего радиуса действия. Расходы оплатят Соединенные Штаты. Шерман хотел заручиться принципиальным согласием Франко. После этого могли прибыть военная и экономическая миссии, чтобы отработать все в деталях. Каудильо наверняка испытывал удовлетворение. Долгое ожидание закончилось. Теперь его обхаживает самая сильная страна мира, и ему не составляло труда убедить себя в том, что это будет диалог равных. Заискивая и лукавя, каудильо сказал Шерману, что любая задержка снизит эффективность предлагаемого сотрудничества. Франко намекал на то, что американская помощь должна быть щедрой и безотлагательной.

Каудильо указал Шерману, что предоставление Испанией баз Соединенным Штатам спровоцирует советские ВВС на немедленное нападение. Поэтому он считал необходимым привести испанские ВВС в полную готовность, которая позволила бы им оказать сопротивление русским. Заметив, что это обойдется недешево, каудильо подчеркнул: сотрудничать в мирное время гораздо проще, чем искать союзников в военное время. Когда Франко открыл американцам, что у испанских вооруженных сил нет ни одного радара, не хватает самолетов, тяжелых танков, зенитного и противотанкового вооружения, выяснилось, сколь высока цена такого сотрудничества. Шермана более всего интересовало, как приспособить испанские аэродромы под мощные бомбардировщики, а порты – для обслуживания авианосцев. Франко же горел желанием расширить рамки американской помощи. Он сказал Шерману, что американцам мало проку в военном сотрудничестве с Испанией, если испанцам нечего есть. В том же стиле, в каком он вел торг с Гитлером о вступлении в войну, каудильо утверждал, что для вступления в войну Испания располагает слишком незначительными запасами горючего, пшеницы и других предметов первой необходимости. Шер-ман пообещал, что после его возвращения в Вашингтон генштаб и министерство обороны запросят у конгресса кредит для Испании.

Лихорадочное желание Франко заключить сделку возобладало над его стремлением выжать из американцев как можно больше. Как только Шерман спросил его, когда могла бы прибыть военная миссия и взяться за работу, Франко ответил: «Немедленно. С 20-го этого месяца, потому что завтра канун праздника. 18-го – фиеста, 19-го я меняю кабинет, но начиная с 20-го они могут приехать в любое время». Гриффис поинтересовался, покидают ли испанские офицеры на лето Мадрид, и каудильо ответил: «Если надо решать срочные дела, то для испанских офицеров нет никаких летних сезонов и никаких отпусков». Настойчиво пытаясь повысить свой престиж в глазах американцев, Франко выразил опасения по поводу французов[2752]. Пресса восхваляла каудильо как ценного союзника Соединенных Штатов и вместе с тем сообщала о враждебном отношении к нему британских лейбористов[2753]. Путь к полномасштабным переговорам был открыт, и Франко дал понять, что по всем пунктам можно прийти к соглашению. Иными словами, теперь Вашингтон решил, что ему нужно и много ли он готов за это заплатить. Не прошло и месяца, как в Испанию прибыла мощная команда для изучения проблемы на месте.

Через два дня после беседы с Шерманом каудильо перетасовал свой кабинет. Восемнадцатого июля его министры прибыли в изысканный дворец Ла-Гранха, под Сеговией, на ежегодный прием, который каудильо устраивал для дипкорпуса. По возвращении домой кое-кто из министров обнаружил письма, извещавшие о том, что снят с поста вследствие смены кабинета, о чем будет объявлено на следующее утро[2754]. Новая команда, как и предыдущая, отражала изменения в международной обстановке. С мая Мартин Артахо настаивал, чтобы Франко включил в правительство наиболее умеренных католиков. Каудильо уделял Артахо не слишком много внимания. Единственным новым католиком в правительстве, назначенным Франко на пост министра образования, был Фернандо Мариа де Кастиэлья. Однако к изумлению Артахо и самого каудильо, Кастиэлья отказался, и тогда диктатор обратился к кандидатуре глубоко верующего католика Хоакина Руиса Хименеса. Кастиэлью направили в Рим послом при Святом Престоле и поручили обсудить вопрос о заключении конкордата. Это была трудная задача, поскольку Ватикан хотел, чтобы режим Франко сменился умеренной монархией во главе с доном Хуаном[2755].

С политической точки зрения, это правительство было либеральнее, чем предполагали американцы, но только в одном отношении: министром образования был назначен Руис Хименес. Во всем прочем каудильо – в контексте Корейской войны – чувствовал себя вполне уверенно, чтобы сохранить фалангистскую окраску своего режима. Военным министром стал генерал Агустин Муньос Грандес, командовавший Голубой дивизией и награжденный Гитлером Железным крестом. Теперь он отвечал за переговоры о военном соглашении с американцами. Вновь образованному министерству информации и туризма поручалось правильно представить это соглашение обществу. Это министерство возглавил Габриэль Ариас Сальгадо, большую часть Второй мировой войны осуществлявший руководство прессой в интересах Третьего рейха. Эти люди получили назначения не за оголтелый антикоммунизм, которым отличались все франкистские министры, а в назидание американцам. Каудильо снова напомнил им, что изменились они, а не он.

Ранее в том же году распространились слухи, что именно новому кабинету предстоит передать власть дону Хуану[2756]. Увеличив число фалангистов в правительстве, Франко закрыл этот вопрос. К тому же Фаланга политически устарела, а это означало, что каудильо может рассчитывать на лояльность тех, кому больше некуда податься. Он знал, что, продавая суверенитет страны Соединенным Штатам совместно с фалангистами, уменьшит возможность негативного националистического всплеска. Прирученный Раймундо Фернандес Куэста вернулся в правительство на пост министра – генерального секретаря Движения, а Хосе Антонио Хирон остался министром труда. С той же нагловатостью, с какой некогда Франко навязывал всем свои теории двух и трех войн, он начал привлекать в союзники самую мощную демократию в мире, набрав команду, почти сплошь из противников либерализма[2757].

В известном смысле удивительно, что Карреро Бланко остался связующим звеном и даже был возведен в министерский ранг, чтобы, по словам Франко, освободить его от обязанности каждую пятницу выступать на заседаниях кабинета[2758]. В конце осени 1950 года прошел слух, что из-за семейных неприятностей Карреро Бланко впал в немилость. Донья Кармен в таких делах была непреклонна. В конце октября 1950 года Франко и донья Кармен посетили Канарские острова, где возобновили отношеня с Лоренсо Мартинесом Фусетом и его женой. В информированных кругах заговорили о том, что бывший юрисконсульт скоро выйдет из тени и займет место Карреро. Но Мартинес Фусет отказался возвращаться в политику[2759]. Карреро же удалось уладить свои семейные проблемы. Утверждали, будто в этом ему помог молодой католический профессор права по имени Лауреано Лопес Родо. В новом правительстве, сформированном, как и в 1945 году, из приверженцев Франко, Карреро Бланко, самый преданный ему, реабилитировал себя и стал начальником политического штаба.

Если в политическом смысле этот кабинет принадлежал прошлому, то в экономической сфере его сформирование было отмечено знаменательным событием. Американцы настаивали на необходимости экономической либерализации, и Хуан Антонио Суансес, многолетний друг Франко и создатель политики автаркии, был снят с поста министра промышленности и торговли. Его место заняли два министра. Теперь торговлей ведал экономист с изворотливым умом Мануэль Арбуруа, а промышленностью – Хоакин Планелль (Planell), артиллерийский генерал, воевавший под Алусемасом в 1925 году, в 30-е годы – военный атташе в Вашингтоне, а до 1951 года – вице-президент ИНИ – Национального института промышленности. Низменная симпатия каудильо к политике автаркии проявилась в том, что он оставил Суансеса на посту президента ИНИ, поэтому тот мог по-прежнему оказывать влияние на экономическую политику в целом. Семидесятитрехлетний Хоакин Бенхумеа – про него говорили, что он «усталый, глухой и больной и последние два года постоянно просит об отставке», – был наконец освобожден от должности министра финансов[2760], занимаемой с 1939 года[2761]. Его место занял Франсиско Гомес-и-Льяно, серый функционер.

Новому кабинету предстояло попытаться открыть испанскую экономику для внешнего рынка. Франко хотел создать себе более приемлемый имидж для Организации Объединенных Наций, но он не мог разрушить свою диктатуру, не совершив при этом политического самоубийства. За американскую помощь он расплатился отказом от автаркии. Награда за эту жертву сулила многое: поначалу – дружбу Соединенных Штатов, а в конечном счете – экономический рост[2762]. В связи с этим начала увеличиваться дистанция между Франко и его режимом. Быстро приближалось время, когда для руководства экономикой понадобятся не старые военные дружки, а хорошо подготовленные технократы. Это было вне понимания каудильо. Его озадаченность совпадала – особенно после 1953 года и альянса с Соединенными Штатами – с ощущением, что он заслужил передышку и может позволить себе ее.

В Лондоне и Париже считали, что американцы, ведя переговоры с каудильо, подрывают моральное превосходство западного блока. Французы, в частности, опасались, что, заключив альянс с Испанией, американцы в случае советского нападения бросят Францию на произвол судьбы и окопаются за Пиренеями. Франко быстро сообразил, что представилась возможность столкнуть лбами западных союзников. В августе 1951 года он дал бесстыдно циничное интервью еженедельнику «Ньюсуик». Его высказывания, пестревшие антиколониальной риторикой, рассчитанной на американскую публику, давали понять, что реакционные империалистические предубеждения британских правых и опасные страсти британских социалистов препятствуют созданию крепкого антикоммунистического союза между Испанией и Соединенными Штатами. Американские читатели были, вероятно, удивлены таким утверждением Франко: «Поскольку мы с опережением в пятнадцать лет ведем борьбу с политическими, социальными и экономическими проблемами нашего времени, значит, стоим ближе к их разрешению, чем другие европейские страны»[2763].

Каудильо пытался внушить американцам, что раз у власти в Британии находятся лейбористы, то лишь шаг отделяет британских лидеров от настоящего коммунизма. Однако он обрадовался, когда в октябре 1951 года консерваторы вернулись к власти. Теперь обе атлантические державы стали заинтересованы в стратегическом вкладе Испании, что безгранично упрочило позиции Франко. Все лицемерие его проамериканизма, выраженного в интервью журналу «Ньюсуик», проявилось 7 ноября 1951 года, когда он снова дал аудиенцию графу Бессборо, который привез неофициальное послание Энтони Идена, вновь занявшего пост министра иностранных дел. В послании высказывалось намерение развивать в будущем корректные и дружественные отношения с Испанией. Каудильо, просияв от радости, заметил, что Испания и Англия – старые друзья[2764]. Конфиденциальным тоном Франко заявил, что, к большому сожалению, у Соединенных Штатов нет четкой политики. Бессборо спросил его, считает ли он, что Трумэн и Ачесон делают успешный вклад в мировые дела. Франко, усмехнувшись, ответил, что они, вероятно, устали быть всеобщим посмешищем[2765].

Глубокое презрение к Соединенным Штатам постоянно прорывалось у Франко. К наведению мостов с Лондоном он тоже относился весьма сдержанно. Уверенный в американцах, каудильо принялся за гибралтарский вопрос – приоритетный в отношениях с Британией. В конце ноября 1951 года Франко дал интервью газете «Санди таймс». Апеллируя к здравому смыслу, он утверждал, что давно прошли времена, когда Британия нуждалась в Гибралтаре как неуязвимом укрытии для своего флота. Британия теперь не одна, а входит в более широкие оборонительные ассоциации. Франко предложил, чтобы Гибралтар вернули под испанский суверенитет, а затем превратили его в порто-франко и британскую военно-морскую базу на основе аренды[2766]. Британцы были отнюдь не заинтересованы в таком варианте, особенно в свете судьбы соглашений, обусловивших их присутствие в Суэце[2767]. Министр образования Хоакин Руис Хименес сказал британскому послу, что шумиха вокруг Гибралтара затеяна как подачка испанским «нейтралистам», недовольным переговорами с Соединенными Штатами. По Мадриду ходили тексты, обвиняющие Франко в том, что он использует «скалу», чтобы отвлечь внимание людей от продовольственного дефицита[2768].

В январе 1952 года Стэнтона Гриффиса, посла Соединенных Штатов в Испании, сменил карьерный дипломат Линкольн Макви (McVeagh)[2769]. Лекерика и Франко, весьма довольные некритически относящимся к ним Гриффисом, находили его дружелюбным партнером – «лучшим послом, какого только можно себе представить»[2770]. Трумэн, в отличие от своего посла, не питал оптимизма по поводу Испании. На пресс-конференции 7 февраля 1952 года, когда начинались переговоры с Испанией, президент удивил госдепартамент и эмиссаров Франко, сказав, что по-прежнему «не горит любовью» к каудильо. Его возмущал накал религиозной нетерпимости в Испании, что он, отчасти несправедливо, приписывал самому Франко. Несомненно, каудильо мог бы сделать что-нибудь для уменьшения дискриминации. Однако такие инциденты, как сожжение книг протестантской церкви в Бадахосе и последовавший затем поджог британской протестантской церкви в Севилье имели более глубокие корни, чем предубеждения Франко[2771].

По возвращении в Соединенные Штаты Гриффис стал выступать за оказание массированной экономической и политической помощи Испании[2772]. ВМС и ВВС США по-прежнему жаждали получить базы в Испании, и бразды переговоров были предоставлены военным[2773]. Однако американская команда, направленная на изучение экономической и военной готовности Испании, представила крайне пессимистические доклады и по той и по другой части. Поскольку Франко возлагал непомерные надежды на то, что американские деньги все исправят, переговоры продолжались. Во всяком случае, для американцев острота проблемы снялась после создания баз в Северной Африке. Каудильо заломил большую цену, ибо Лекерика утверждал, что может «сделать в Вашингтоне все». Франко верил в его утверждения, помня о масштабах затрат Лекерики на нужды «про-испанского лобби»[2774].

В конце концов медленный ход переговоров начал беспокоить Франко, и он, по предложению Лекерики, написал во второй половине февраля примирительное письмо Трумэну. Перед этим кардинал Сегура, архиепископ Севильи, выступил с воинственным антипротестантским посланием, обвинив каудильо в том, что тот продает испанский католицизм за доллары, и была совершена попытка сжечь евангелическую церковь в Севилье. В своем письме, датированном 17 марта 1952 года, Франко выразил Трумэну благодарность за финансовую помощь, а также надежду на прогресс переговоров о соглашении двух стран. Среди банальных рассуждений было и объяснение по поводу религиозных трений – следствия злобных преувеличений «врагов нашего согласия». Каудильо гордо утверждал, будто частное исповедание других религий гарантировано в Испании законом[2775]. Он не понимал, что Гарри Трумэн считает дискриминацией отсутствие законодательных гарантий публичного отправления других религий. Письмо оставалось без ответа более четырех месяцев, ибо советники Трумэна сочли, что, как бы президент ни ответил, Франко все обратит к своей выгоде. В результате лихорадочной активности Лекерики президент направил каудильо уведомление о получении его письма – и только[2776].

Семнадцатого мая 1952 года в своей речи на открытии кортесов каудильо заявил, что переговоры приведут к получению экономической и военной помощи «без малейшего ущерба для нашего суверенитета». Чтобы продемонстрировать заботу каудильо о традиционных испанских ценностях и неизменность его пребывания у власти, церемониалу придали истинно королевскую помпезность, еще большую, чем раньше. Франко сопровождали два пехотных полка, кавалерийский эскадрон и дивизион бронемашин. В духе Альфонса XIII генералиссимус появился через входную дверь позади трибуны и прошел сквозь строй воинов с алебардами. В зале стояли герольды, одетые в исторические костюмы[2777].

В речи, обращенной к кортесам, Франко восхвалял свою систему, которую считал уникально демократической. Его слова звучали грубой издевкой на фоне жестоких репрессий, развернувшихся в стране после забастовок предыдущего года. Лидер Каталонской коммунистической партии Грегорио Лопес Раймундо, ставший для режима козлом отпущения, был обвинен в подготовке стачек в Барселоне и отдан под трибунал. Поскольку процесс привлек широкое внимание международной общественности, обвиняемый был приговорен только к четырем годам тюремного заключения – вместо двадцати, как требовал прокурор. Четырнадцать человек, которым инкриминировали организацию забастовок в Стране Басков, были приговорены к двадцати годам тюрьмы. Сорок человек получили по пятнадцать лет за попытку создания коммунистической партии в Галисии. Пытаясь разгромить подпольный анархо-синдикалистский профсоюз Национальная конфедерация труда (Confederacioґn Nacional de Trabajo), власти провели процессы над большой группой его активистов в Барселоне и Севилье, в результате чего было вынесено два смертных приговора. Редкий день проходил без арестов, полицейских налетов и трибуналов, которые выносили приговоры легко и быстро. Людей убивали «при попытке к бегству», несколько заключенных погибли от ран, полученных при задержании[2778].

В этот период усиления репрессий Франко, как никогда, заботился о своем имидже, тщательно им оберегаемом. В частности, кардинал Сегура усомнился в нем как в защитнике веры, а в церковной иерархии пошли разговоры о том, что из-за сделки с Соединенными Штатами в католическую Испанию проникнут вредные доктрины протестантизма. Франко относился к церкви как средневековый король, считая ее институтом, легитимизирующим его божественное предназначение. В соответствии с этим он, заботливо культивируя свой общественный образ, отождествлял себя с церковной иерархией. Двадцать восьмого мая 1952 года каудильо приехал в Барселону на международный евхаристический конгресс[2779]. Он и донья Кармен прибыли в порт на борту линейного крейсера «Мигель де Сервантес» под эскортом других кораблей Средиземноморского флота, в небе пролетела авиаэскадрилья. Франко был в форме адмирала флота (Capitaґn General de la Armada)[2780].

В воскресенье 1 июня во время тщательно саранжированной религиозной церемонии, во главе которой был папский делегат кардинал Тедескини, Франко на манер средневекового короля-крестоносца причастил Испанию к эвхаристии. В своей речи он сказал: «История нашей нации неразрывно связана с историей католической церкви, и ее слава – это наша слава, а ее враги – наши враги». Отец Хосе Мариа Буларт, личный капеллан Франко, воспел хвалу «евхаристической преданности каудильо» и упомянул о его поздних вечерних молитвах[2781]. Франко с радостью принял на себя роль религиозного лидера, купаясь в славе перед лицом 300 тысяч своих почитателей, собравшихся на торжество. Предстать единым по духу со своим католическим народом значило прибавить себе авторитета в глазах американских и европейских католиков и приблизить столь желанный конкордат с Ватиканом[2782]. Лучшее прикрытие для его репрессивного правления трудно было бы придумать.

С 1945–1946 годов, когда положение Франко было непрочным, он проделал долгий путь. Эффективность его репрессивного аппарата означала, что ему нечего опасаться угрозы со стороны левых. Однако он по-прежнему нуждался в поддержке Ватикана и Соединенных Штатов, чтобы рассеять надежды монархистов. Испытывая необходимость в американской экономической помощи, каудильо с жадным интересом следил за предвыборной президентской кампанией 1952 года. Симпатии его были на стороне республиканцев, так как Франко считал, что Эйзенхауэр, на которого он делал ставку, будет относиться к нему со значительно большей симпатией, чем Трумэн. Седьмого сентября каудильо дал интервью газете «Вашингтон пост». В гражданском костюме, он принял ее корреспондента в сан-себастьянском Паласио-де-Айете и был сама любезность и внимание – очень уж ему не хотелось походить на напыщенного военного диктатора из банановой республики. Медленный ход переговоров по базам Франко приписал кропотливой работе военных и экономических экспертов, которые несут ответственность за точность всех положений соглашения. Адресуясь к испанскому обществу, он подчеркнул, что Соединенные Штаты сами пришли к нему. Считая, что его услышат в Пентагоне, Франко сделал предположение, что в случае войны с советским блоком Западу придется выкопать последний окоп на территории Пиренейского полуострова, а это делает необходимым полное перевооружение Испании и Португалии[2783].

После победы Эйзенхауэра каудильо дал многозначительное интервью, воспроизведенное большим числом газет и радиостанций Соединенных Штатов и других стран. Снова спокойный и дружественно настроенный, он предстал перед журналистами в генеральском мундире, подчеркивая тем самым свое сходство с Эйзенхауэром, а также и то, что он – союзник, готовый воевать. Не выставляя напоказ свое личное отношение к американцам, каудильо продемонстрировал свой проамериканизм, когда подверг критике весь остальной мир за неспособность оценить «великую жертву, которую Соединенные Штаты приносят в Корее». Страстно желая заслужить доверие американцев, Франко решился на жест, сходный с тем, что был сделан им в отношении Гитлера в 1941 году, – предложил послать в Корею дивизию добровольцев под командованием строевых офицеров, «хотя формально это война Организации Объединенных Наций, а ООН не приняла Испанию в свои ряды». Сквозь многословие Франко явно проглядывала его обеспокоенность затягиванием переговоров по базам и нерешенность вопроса о будущих кредитах[2784].

После своей инаугурации в январе 1953 года президент Эйзенхауэр дал понять каудильо, что придает большое значение взаимопониманию между ними. Это проявилось в том, что он сменил посла Макви на Джеймса Данна, в ту пору посла в Париже, выступавшего за заключение соглашения с Испанией. Девятого апреля Данн долго беседовал с Франко и Мартином Артахо. После встречи посол сделал заявление, обрадовавшее каудильо. Данн сказал: «Нам нужны базы» – и твердо заявил, что Соединенные Штаты намерены «крепить сердечные отношения между странами»[2785]. После этого переговоры оживятся. Однако это произошло не потому, что Лекерика преувеличил желание американцев заключить сделку с Франко и убедил в этом диктатора[2786]. Мартина Артахо отстранили от переговоров, поэтому тон задавал сам каудильо и его начальник генштаба Хуан Вигон, получавший инструкции напрямую от Франко[2787].

В последний момент, когда американцы нажали на диктатора, чтобы ускорить завершение переговоров, тому пришлось во избежание срыва договоренности отказаться от своих максималистских требований и принять, по существу, американский текст соглашения. Франко тревожило, что его ультранационалистический режим предоставит базы иностранной державе, а тем самым поступится национальным суверенитетом. Поэтому для него было подарком судьбы сообщение британцев о том, что недавно коронованная королева Елизавета II посетит Гибралтар в 1954 году. Испанской печати запрещалось публиковать сведения о приготовлениях к коронации и рекламу туристических агентств с приглашениями посетить Лондон. Британским гражданам в Испании, которые праздновали коронацию, чинились всяческие препятствия в связи с этим[2788]. Франко воспользовался объявлением о предстоящем монаршем визите на «скалу» для того, чтобы дать воинственное интервью «Аррибе».

Он заявил: «Если мы не говорим об этом, то вовсе не значит, что этого позора и бесчестия не существует». Его длинное объяснение истоков «бесчестия» во всей полноте отражало его предубеждения. По словам каудильо, оно – следствие «политики иностранцев, стремящихся ослабить нашу отчизну, создать проблемы для нашей нации, подорвать позиции и оказать влияние на правящие классы, разжигая повстанчество в колониях и революционные движения, исходящие из масонских лож и левых интернационалов»[2789]. Новое извлечение на свет гибралтарского вопроса стало дешевым и эффективным способом получить дополнительную поддержку националистических кругов, делая упор на зловещие намерения империалистической Британии, а тем самым воскрешая в малых масштабах дух 1945–1950 годов и отвлекая внимание общественности от цены соглашения с Соединенными Штатами[2790]. Но это никоим образом не ускоряло возвращения Гибралтара и отнюдь не способствовало расположению Лондона к режиму. Убедившись в конечном счете, что американское правительство не склонно поддерживать его претензии, Франко поступил реалистично, спустив гибралтарский вопрос на тормозах, хотя всегда использовал связанное с ним общественное возбуждение как последнее средство отвлечь внимание публики от других проблем[2791].

В конце августа были успешно завершены длительные переговоры с Ватиканом о заключении конкордата. Затяжка объяснялась сомнениями Ватикана в стабильности и международной приемлемости франкистской диктатуры[2792]. Конкордат был не столь важным, как полагал Франко, но все же крупным шагом на пути к международному признанию режима[2793]. Взамен каудильо дал Церкви приоритетное мнение в вопросах просвещения и общественной морали, а также наделил эту официальную государственную религию исключительным правом вербовать себе паству[2794]. Франко было необходимо, чтобы Ватикан легитимизировал его полумонархическое правление, оправдал выпуск монет с надписью «Каудильо милостью Божьей», его дерзкие притязания на королевский статус в церковной сфере[2795]. От конкордата каудильо получил все, что хотел, хотя это не означало разрешения его проблем в отношениях с церковью. В частности, королевское по характеру право «представлять епископов», по которому Франко мог выбирать епископа из трех имен, представленных ему папским нунцием, будет приобретать повышенное политическое значение, особенно в районах с сильным региональным национализмом – таких, как Каталония и Страна Басков[2796].

Отношения Франко с католицизмом никогда не были простыми. В юношеские годы, живя с матерью в Эль-Ферроле, он проявлял, как и большинство тамошних обитателей, обычное благочестие, но, попав в Африку, с солдатской прямотой отбросил религию. В 1936 году каудильо быстро понял, какую политическую значимость имеет церковная поддержка его позиции, и с удовольствием начал изображать «защитника христианства». В последующие десятилетия, с возрастом и под влиянием жены, он снова стал благочестив и ежедневно читал молитвы. Но это в личной жизни. В общественной же Франко с радостью использовал поддержку клерикальных кругов и вел себя как сильный средневековый король, готовый в любой момент навязать Церкви свою волю. Двадцать первого декабря 1953 года Пий XII наградил каудильо, «возлюбленного сына», самой высокой наградой Ватикана – Высшим орденом Христа. Заключение конкордата и назначение в Испанию сговорчивого папского нунция монсеньора Ильдебрандо Антониутти позволили Франко подрезать крылья своему «великому инквизитору» кардиналу Сегуре. В Севилью был направлен апостолическим администратором с правами наследника Сегуры епископ Хосе Мариа Буэно Монреаль. Кардинал остался архиепископом, но прав у него становилось все меньше и меньше, к тому же за ним стала следить тайная полиция[2797].

Практически конкордат не имел политического значения для сделки с Соединенными Штатами, которые куда больше привлекали внимание каудильо. В начале сентября Данн отвез в Вашингтон текст подготовленного соглашения на утверждение президента Эйзенхауэра[2798]. Многие детали еще оставались недоработанными, когда 26 сентября 1953 года договоры об обороне с Соединенными Штатами официально оформили интеграцию Испании в Западный лагерь. Нерешенные детали касались условий использования баз американцами в военное время и вопросов конечного подчинения баз испанцам[2799]. Двусмысленности и неясности в заключительном тексте шли на пользу американцам, хотя Франко утверждал, что не поступился национальным суверенитетом страны на переговорах.

На самом деле «защитник национальной независимости» поступился изрядной частью национального суверенитета. В условиях войны, когда за считанные минуты придется поднять в воздух истребители, времени на дальнейшие переговоры не будет. В сущности это было признано в дополнительных секретных статьях к договору, по которым обязательства Соединенных Штатов не слишком выходили за пределы необходимости «сообщать имеющуюся информацию и свои намерения» правительству в Мадриде. Не оказалось даже оговорки о том, должна ли такая информация передаваться в письменном виде. Взаимность не состоялась. Американцы ставили свои обязательства перед НАТО выше, чем перед Испанией, которую по-прежнему туда не допускали. В случае нападения на Испанию некоммунистического агрессора США не были обязаны прийти ей на помощь. И вообще огромные районы Испании оставались без надлежащего оборонительного прикрытия. Равным образом обязательство американцев оказывать предпочтение союзникам по НАТО означало, что Испании придется довольствоваться излишками вооружения и техники либо получить второсортную продукцию. В этом смысле Франко продал национальные интересы[2800].

Подчиняя Испанию все более широким американским оборонительным потребностям, то есть в известной мере придавая ей статус сателлита, каудильо показал, что готов платить высокую цену – лишь бы удержать власть[2801]. На последних стадиях торга с американцами Франко сказал участникам переговоров с испанской стороны: «Если не получите желаемого, в крайнем случае, подписывайте все, что они положат перед вами. Нам нужно это соглашение»[2802]. Отход от традиционной испанской политики нейтралитета был действительно высокой ценой, хотя Франко готов был заплатить ее Третьему рейху в 1940 году, когда его тоже весьма соблазняла награда. Испанскому народу соглашения с Соединенными Штатами были представлены в таком виде, что каудильо, преподносивший себя как равного партнера президента самой сильной военной державы мира, мог теперь купаться в лучах славы. В газетах печатали фотомонтажи, на которых Франко и Эйзенхауэр были изображены вместе. К ним прилагались статьи, сообщающие о том, что нации мира с изумлением и радостью встретили новый триумф каудильо[2803].

Пакт о взаимной обороне принес Испании 226 миллионов долларов американской военной и технической помощи. Общая экономическая помощь ограничивалась расходами на проекты по созданию инфраструктуры военного значения, строительству дорог, портов и объектов оборонной промышленности. Прочие американские обязательства включали в себя поставку излишков вооружения и техники сверх рамок наращивания вооружений в НАТО, а также оружия, самолетов, бронетехники и машин, уже использовавшихся во Второй мировой войне и (или) в Корее. Взамен Франко разрешил создать американские военно-воздушные базы в Торрехоне под Мадридом, близ городов Севилья, Сарагоса и Морон-де-ла-Фронтера, небольшую военно-морскую базу Рота под Кадисом, огромное число установок для ВВС США и оборудования и складов в испанских портах для заправки топливом кораблей ВМС США. Испания предложила даже больше того, что американцы могли взять. Кстати сказать, американский военный персонал не нес ответственности перед испанским законом и освобождался от налогов и пошлин. Каудильо торговал нейтралитетом и суверенитетом страны, считая полезным для Испании все, что хорошо для него самого. В частности, расположение баз вблизи крупных городов было явной безответственностью[2804].

Франко получил, что хотел: прекращение международного остракизма, значительное укрепление своего режима и право представлять себя миру как важного союзника Соединенных Штатов. За это он расплатился частичной утратой национального суверенитета и рисковал, что его втянут в войну атомного века. Непосредственной выгодой для режима явилась интеграция Испании в западную систему, выведение военных расходов за рамки общего бюджета и возможность успокоить вооруженные силы, недовольные нехваткой ресурсов. Надежда Франко получить общую экономическую помощь потерпела крах, поскольку поток помощи по плану Маршалла уже миновал свой пик. Экономическая помощь поступала на том условии, что в среднесрочном или долгосрочном плане каудильо согласится внести изменения в самую природу своего режима[2805]. Помимо риторических, существовали и условия практического порядка: установление реального обменного курса песеты, сбалансирование государственного бюджета, восстановление доверия к финансовой системе. Это наносило удар по лелеемой Франко системе автаркии. Все предыдущие попытки сделать правительственный финансовый механизм более гибким оказывались бесплодными[2806].

Сначала каудильо не обратил внимания на эти детали соглашения, возможно считая, что американцы заплатили слишком высокую цену за его стратегические услуги, поэтому можно согласиться на мелкие уступки. Требуемые перемены он не осуществит до конца десятилетия, а потом это произойдет не под влиянием американского нажима, а из-за краха испанской экономики, вынудившего каудильо допустить экономическую либерализацию. Франко еще шесть лет цеплялся за политику автаркии, но в конце концов оставил ее, нехотя и сам не понимая как. Парадоксально, что соглашения предусматривали такое экономическое стимулирование, которое должно было обнаружить всю заскорузлость франкистской автаркии. В этом смысле они носили прогрессивный характер для экономического и социального развития и в конце концов привели к тому, что каудильо устарел и стал ненужен.