1947–1950 годы

Несмотря на профранкистскую кампанию, изображающую Испанию жертвой международной агрессии, Организация Объединенных Наций твердо проводила одобренную ею англо-американскую политику невмешательства: меры, принятые 12 декабря 1946 года, носили исключительно дипломатический характер и не предусматривали экономических и военных санкций. Соединенные Штаты неохотно согласились даже на включение в резолюцию фразы «в течение разумного срока»[2532]. Возможно, позднее Франко искренне утверждал, что его удовлетворяла тактика остракизма, принятая ООН, ибо она позволила ему последовать испанской исторической традиции – героически противостоять численно превосходящему противнику: так было с римлянами, маврами и Наполеоном. ООН дала ему шанс сыграть беспроигрышную партию. Многолюдная демонстрация на Пласа-де-Ориенте восхитила каудильо, поскольку, по его мнению и утверждениям прессы, внезапно объединила сторонников и врагов режима в извечном порыве дать достойный отпор иностранцам, покушающимся на независимость страны[2533].

Сам Франко ответил, хотя и косвенно, на резолюцию Организации Объединенных Наций тем, что начал публиковать в «Аррибе» серию статей против франкмасонства, в частности, против генерального секретаря ООН норвежца Трюгве Ли и председателя Генеральной Ассамблеи бельгийца Поля-Анри Спаака. Каудильо считал, что Ли и Спаак – масоны, выполняющие распоряжения Москвы. Статьи, публиковавшиеся под псевдонимом Хаким Боор (две опоры масонского храма), выходили до мая 1951 года. Главный их тезис состоял в том, что франкмасонство, которое каудильо не отделял от либеральной демократии, вместе с коммунизмом готовит заговор, замышляя разрушить Испанию. Франкмасонство, «одна из самых отталкивающих мистерий нынешнего века», – инструмент, с помощью которого англичане разрушили Испанскую империю. Теперь франкмасонство для демократических партий стало тем же, чем марксизм для коммунистов. Карреро Бланко полностью разделял эти взгляды. Статьи были написаны более свежо и живо, чем прочие письменные и устные выступления каудильо. Считалось, что статьи были написаны при участии друга Франко Хоакина Аррараса[2534], хотя в их стиле проявилась свобода, которую дозволяет использование псевдонима. Это наверняка дало такую пищу тщеславию Франко, что он писал о себе в третьем лице, сообщая о ненависти «нашего каудильо» к масонству во всем мире и о намерении народа Испании стоять «с Франко насмерть»[2535]. Чтобы замаскировать авторство каудильо, печать объявила, что он лично дал аудиенцию Хакиму Боору[2536]. В 1952 году из статей был составлен сборник, и до конца своей жизни Франко считал, что все книги раскупили франкмасоны, дабы публика не прочла их[2537].

Вместе с тем каудильо и Карреро Бланко приложили значительные усилия к тому, чтобы сделать режим приемлемым для тех самых западных демократий, которые Франко ругал в своих статьях. Тридцать первого декабря 1946 года Карреро составил меморандум, призывавший Франко использовать народную поддержку, продемонстрированную на Пласа-де-Ориенте, для того, чтобы институировать свой режим в качестве монархии, а затем путем референдума придать ему видимость демократического. Главная идея плана состояла в том, что «биологическую неадекватность» какого-либо наследного монарха можно обойти, если продлить пребывание Франко на посту главы государства и обязать короля следовать рекомендациям Совета по делам монархии, составленного из лояльных лиц из Движения и контролируемого самим каудильо. Франко же считал, что при его жизни монархию лучше не восстанавливать. Меморандум Карреро Бланко был переработан, а на его основе появился другой документ, представленный 22 марта 1947 года. В нем Франко предлагалось самому назвать своего монаршего наследника[2538]. Реализации этой идеи франкистской «монархии» способствовало то, что дон Хуан обретал поддержку самых разных сил – от карлистов на крайне правом фланге до социалистов на демократическом левом[2539].

Неиссякаемый оптимизм каудильо проявился в начале января 1947 года, когда он принял делегацию высших генералов. Его старый друг, почтенный Андрес Саликет, рискнул сказать: «Пако, все мы обеспокоены решением Организации Объединенных Наций». Каудильо цинично заявил: «Нет никаких причин для беспокойства. В чем дело? Твоя мыльная фабрика ведь работает?» Тем самым Франко язвительно намекнул генералам на то, что многие из них, по его сведениям, занимают посты в директоратах компаний. Услуги генералов охотно оплачивались, поскольку они, пользуясь своим влиянием, обеспечивали компаниям дефицитное сырье и электроэнергию. Последовало неловкое молчание. Воспользовавшись моментом, Франко поведал гостям: он убежден, что нарастающие русско-американские противоречия вскоре гарантируют ему авансы Вашингтона[2540]. Каудильо лучше, чем кто-либо из генералов, понял, что резолюции ООН означают конец для республиканского правительства в изгнании. Великие державы не собирались поддерживать республику, поэтому дискредитированный и лишившийся иллюзий Хирал оставил свой пост. Прагматический лидер социалистов Индалесио Прьето понял, что теперь у испанских левых один выход – создать широкий фронт совместно с монархической оппозицией Франко. Для этого было создано более умеренное правительство в изгнании во главе с социалистом Родольфо Льописом (Llopis)[2541].

Перспективы стратегии Прьето не внушали радужных надежд: дипломатические сообщения, приходившие к Франко, укрепляли его уверенность в том, что британские консерваторы и влиятельные лица в американском Пентагоне видят в испанском диктаторе оплот против советской экспансии[2542]. Ни британцы, ни американцы не оказывали конкретной помощи тем заговорам, которые составляли Аранда и Бейгбедер, желавшие заменить Франко временным правительством и включить в него различного толка монархистов и умеренных левых[2543]. От своей тайной полиции каудильо имел полную информацию об этих заговорах, у него на столе лежали досье с материалами, компрометирующими Аранду и Бейгбедера[2544]. Тем не менее отзыв послов побудил испанское министерство иностранных дел искать контакты с теми, кто согласился бы выслушать испанцев. После того как в июне 1947 года американцы направили временным поверенным в Мадрид антифранкистски настроенного Пола Калбертсона (Culbertson), власти вопреки протоколу предприняли неуклюжие попытки обласкать этого человека и его семью[2545].

Всякий визит – проезжего епископа или шейха – преподносился как значительное событие, дабы смягчить тяготы изоляции. Мартин Артахо особенно преуспел в этом отношении, используя свои разветвленные контакты с Ватиканом. Остроумный Агустин де Фокса назвал министерство монастырем: «Monasterio de Asuntos Exteriores»[2546], а самого Мартина Артахо – «настоятелем»[2547].

В середине февраля 1947 года Франко дал пространное интервью Константину Брауну из вашингтонской «Ивнинг стар». Посвященное в основном оправданию позиции Испании во Второй мировой войне, оно наглядно показывает самовосприятие каудильо в то время. Каудильо поверил собственным пропагандистским измышлениям о том, что судьба повелела стать орудием божественной миссии. Вступительные слова интервью отражают причудливое сочетание мании величия и смирения: «Я никогда не имел амбиций командовать или властвовать. С самой юности мне были уготованы жизнью тяжелые испытания, вынудившие меня занять командные позиции и взять на себя ответственность, несоизмеримую с моим возрастом. Но у меня были представления об ответственности и о необходимости исполнения долга, а долг – это веление совести каждого. Будь я уверен, что ради интересов моей отчизны мне следует отказаться от командования, не сомневайтесь, я сделал бы это без всякого колебания и с радостью, ибо командовать – для меня и долг, и жертва»[2548].

Франко имел веские основания для такой уверенности. Даже если были бы применены строгие экономические санкции, требуемые Францией и другими странами, режим, скорее всего, выжил бы. Несмотря на острую нехватку продовольствия и серьезные трудности в удовлетворении электроэнергией основных нужд промышленности, по оценкам британцев, продовольствия должно было бы хватить более чем на четыре месяца, а запасов нефти – как минимум, на полгода[2549]. Каудильо установил спасительные дружественные связи с рядом стран, включая салазаровскую Португалию, и прежде всего – с сочувствовавшим Оси режимом Хуана Доминго Перона в Аргентине[2550]. Мартин Артахо с явным облегчением говорил о «передышке», которую дала Испании аргентинская помощь[2551]. Оптимизм Франко еще больше усилился, как только сопротивление Запада коммунистической экспансии начало обретать организационные формы. Двенадцатого марта 1947 года в ситуации, когда британцы проявили неспособность оказывать военную помощь Греции и Турции, США объявили о «доктрине Трумэна» – программе помощи «свободным народам в решении их судеб по их выбору»[2552].

В соответствии с переменами в международной обстановке Франко прилагал все больше усилий, чтобы замаскировать сущность своего режима и придать ему вид, приемлемый для заграницы. Идеи Карреро Бланко, изложенные в форме проекта Закона о наследовании (Ley de Sucesioґn), обсуждались на заседании кабинета 28 марта 1947 года и были опубликованы три дня спустя. В первой статье заявлялось, что «Испания, как политическое целое, является католическим, социальным и представительным государством, которое, следуя традициям, объявляет себя королевством». Вторая статья гласила: «Главой Государства является Каудильо Испании и Крестового похода, Генералиссимус Вооруженных Сил Дон Франсиско Франко Баамонде». Долго лелеемая Фалангой «революция» была выброшена на свалку. Послушание фалангистов отражало тот же страх, что разъедал души ближайших сподвижников каудильо. Вынужденная дружба режима со странами Оси в 1936–1945 годах уходила в забытье, а фашистское обличье, откровенно демонстрировавшееся в тот период, будет заменено монархическим фасадом. В любом международном контексте, кроме «холодной войны», такой грубый обман выглядел бы смехотворно. Прямое заявление о том, что Франко будет править, пока этому не помешает смерть или немощь, дозволенная каудильо возможность назвать своего монархического преемника, отсутствие какого-либо указания на то, что королевская семья имеет права династического наследования, утверждение, что будущий король должен поддерживать фундаментальные установления режима и может быть смещен, если отойдет от этого, – все указывало: не изменилось ничего, за исключением вывески. Однако через три года, когда разразилась война в Корее, этого ассортимента вполне хватило для того, чтобы международный остракизм по отношению к Испании прекратился и ей распахнули двери в западное сообщество.

Новый закон стал частью тщательно разработанного представления, призванного убедить западные державы и испанских монархистов, что режим эволюционирует к реставрации монархии. Хорошая постановка спектакля требовала, чтобы дон Хуан произносил нужные слова и не отвергал предложенной схемы. Но эта часть представления была проработана весьма скверно. За день до опубликования Закона о наследовании Карреро Бланко приехал в Эшторил к дону Хуану с посланием, уже переданным прежде претенденту в других редакциях Николасом Франко и Альберто Мартином Артахо. Смысл его состоял в том, чтобы дон Хуан «отождествил себя с режимом, верил во Франко, хранил спокойствие и смирился с участью быть наследником каудильо». На Карреро Бланко была возложена особая миссия: ознакомить претендента с проектом, которому 31 марта предстояло стать законом. Франко приказал Карреро Бланко просить аудиенции именно 31 марта, чтобы не дать дону Хуану возможности каким-либо образом воспрепятствовать этим планам.

Когда на исходе утра они встретились, Карреро изложил претенденту длинный и приукрашенный перечень достижений каудильо. Карреро говорил о новом законе так, что дону Хуану показалось, будто с ним советуются по проекту разрабатываемого закона. Карреро смутился, когда претендент отметил, что Франко не может представлять себя реставратором монархии, поскольку запрещал деятельность монархистов. Поняв, что дон Хуан хочет стать королем всех испанцев, Карреро откровенно изложил ему взгляды Франко на политику: «В 1936 году в Испании был вырыт окоп, и надо быть или на этой стороне, или на противоположной… Вам следует думать, что вы можете быть королем Испании, но это должна быть Испания Национального движения (Movimiento Nacional): католическая, антикоммунистическая, антилиберальная и решительно настроенная против всякого иностранного влияния в своей политике». Прежде чем покинуть претендента, Карреро передал ему пухлое досье с обвинениями в адрес его приверженцев. Дон Хуан обещал прочесть текст Закона о наследовании и при встрече с Карреро на следующий день высказать свое мнение о законе.

По окончании аудиенции Карреро ушел, а дон Хуан уединился в своих апартаментах. Затем Карреро, не объявив о себе, вернулся на виллу Хиральда и оставил служащему из администрации дона Хуана записку для претендента о том, что этим вечером каудильо выступит по национальному радио и объявит окончательный текст нового закона. После чего он поспешил уйти, пока дон Хуан не получил записку и не понял, что они обсуждали вовсе не проект закона. Обман побудил претендента и его советников укрепить связи с левой анти-франкистской оппозицией. Седьмого апреля 1947 года дон Хуан выступил с Эшторилским манифестом, в котором заявил, что Закон о наследовании не имеет юридической силы и ставит целью изменить природу монархии, хотя не было проведено консультации ни с наследником трона, ни с народом. Франко, Артахо и Карреро сошлись на том, что тем самым дон Хуан поставил на себе крест как на возможном наследнике каудильо. Тринадцатого апреля «Обсервер», Би-би-си и «Нью-Йорк таймс» опубликовали заявления дона Хуана, где говорилось, что он готов достичь соглашения с Франко, если только оно будет касаться деталей мирной передачи власти без всяких дополнительных условий. Манифест и интервью вызвали бурную кампанию против дона Хуана в испанской прессе. Его называли орудием международного франкмасонства и коммунизма[2553].

Закон о наследовании не обманул великие державы. Исполняющий обязанности госсекретаря Дин Ачесон написал послу США в Лондоне Льюису Дугласу: «Пока Франко или наследник, назначенный в соответствии с новым декретом, будут у власти, не произойдет никаких сдвигов в экономическом застое в Испании. Нам по-прежнему не позволят оказывать эффективную помощь, которая сделала бы возможной экономическую реконструкцию этой страны и тем самым предотвратила бы вспышку внутренних раздоров и доминирование коммунистов». Ачесон сообщил: в Вашингтоне и Лондоне возрастает беспокойство из-за того, что «Москва не только заинтересована в сохранении Франко у власти до тех пор, пока политическое и экономическое недовольство в Испании не достигнет революционной точки, но также извлекает значительные пропагандистские выгоды из нынешней ситуации, заставляя западные страны занять оборонительную позицию – то есть положение защитников фашизма и реакции». Ачесон, по-прежнему убежденный, что «Франко и любой режим, увековечивающий принципы его контроля над страной, должны уйти», не располагал никакими практическими возможностями, чтобы добиться этого. Исключая применение силы, он предлагал предоставить Франко беспрепятственный выезд из страны и начать оказывать экономическую помощь только после его отъезда[2554].

Позиция британцев была все так же противоречива. Чтобы успокоить лейбористскую партию, Бевин по-прежнему публично демонстрировал враждебное отношение к Франко[2555]. Вместе с тем он разделял точку зрения министерства иностранных дел, что активные меры против диктатора – такие, как экономические санкции, – окажутся, вероятно, неэффективными и обойдутся в непропорционально высокую цену Британии, которой придется организовывать блокаду с риском испортить отношения с Португалией и Аргентиной, лишиться импорта[2556], считающегося незаменимым, и навлечь репрессалии на британский бизнес в Испании[2557]. Британский временный поверенный в Мадриде Дуглас Ховард сомневался в правомерности идеи Ачесона предложить Франко покинуть страну и прислал убедительный доклад, в котором отметил, что высшее военное командование, видя в каудильо наилучшую защиту от коммунизма и гарантию своих материальных интересов, останется лояльным ему[2558]. К 25 апреля Бевин, который ездил в Москву на конференцию министров иностранных дел, пришел к выводу, что план общего подхода к Франко «плохо продуман, выдает желаемое за действительное» и слишком опасен, поскольку создает прецедент для вмешательства во внутренние дела Испании, а это может быть использовано Советским Союзом повсюду. Бевин советовал, чтобы в рамках ООН больше ничего не предпринималось и чтобы «оборонческое лобби» поддержало это бездействие[2559]. К счастью для Франко, госдепартамент не имел намерений вмешиваться в испанские дела, хотя предложение Ачесона и создавало такое впечатление[2560].

Из-за чудовищных условий жизни рабочего класса[2561] в начале мая 1947 года недовольство промышленных рабочих вырвалось наружу, несмотря на полицейские репрессии. По Испании прокатилась волна забастовок, более всего затронувших Страну Басков, но имевших место также в Каталонии, Мадриде и на верфях Эль-Ферроля. Десятилетие жестоких репрессий не предотвратило распространения забастовок, отразивших крайнее падение жизненного уровня испанского рабочего класса[2562]. Режим ответил на них быстро и жестко. В Бильбао были направлены части Легиона и гражданской гвардии, а кроме того дополнительные силы полиции – две с половиной тысячи. Работодателям приказали «не долго думая» увольнять тех забастовщиков, кого не успели бросить в тюрьму. Баскское правительство в изгнании надеялось, что забастовки помогут убедить великие державы, что ненавистный народу режим Франко носит репрессивный и фашистский характер[2563]. Баскский президент Хосе Антонио де Агирре видел в забастовках то самое проявление народного сопротивления, о котором говорилось в декабрьской (1946 года) резолюции Организации Объединенных Наций, осудившей режим[2564]. Он объявил забастовки «величайшей победой, достигнутой народными силами в борьбе против франкистского режима», что в соотношении с масштабами развернувшихся репрессий было крайним преувеличением[2565]. Утверждение Агирре подхватили французская и испанская коммунистические партии[2566]. Однако каудильо часто везло: волна забастовок убедила Лондон и Вашингтон в том, что надо поддержать его как оплот против коммунистических происков.

Двадцать первого января 1947 года Джеймса Бирнса на посту государственного секретаря заменил генерал Джордж Маршалл[2567]. Пятого июня 1947 года его речь в Гарварде положила начало плану Маршалла по экономическому восстановлению Западной Европы. Вскоре после этого по предложению французского министра иностранных дел Жоржа Бидо Испанию исключили из числа участников Парижской конференции, созванной 12 июля 1947 года для изучения экономических нужд Европы. Исключение Испании считалось временной мерой, его предполагалось отменить, как только в стране изменится правление. В ответ испанское правительство опубликовало в Вашингтоне ряд брошюр, призванных показать, что без Испании план Маршалла обречен на провал[2568]. В известном смысле Программа восстановления Европы (European Recovery Programme), как официально назывался план Маршалла, помогла режиму Франко выжить, хотя Испания не была включена в этот план. Москва отказалась разрешить зависимым от нее восточноевропейским странам принять помощь, и это стало главным шагом на пути к разделу Европы на два блока, который так или иначе способствовал увеличению стратегической ценности Испании для Запада.

С того момента, как Испанию исключили из плана Маршалла и до тех пор, как отношение США к этой стране изменилось, весьма существенной для нее была помощь популистского аргентинского диктатора Перона. Началась она с соглашения от 30 октября 1947 года о поставках в кредит пшеницы[2569]. Аргентина защищала Испанию на Генеральной Ассамблее ООН в декабре 1946 года и, игнорируя резолюцию ООН об отзыве послов из Мадрида, направила туда в январе 1947 года нового посла – Педро Радио. Его приветствовали инициированные властями демонстрации; приезд посла широко освещался прессой[2570]. Еще больший пропагандистский шум поднялся в связи с визитом в Испанию летом 1947 года очаровательной Марии Эвы Дуарте де Перон (Эвиты)[2571]. Это совпало с референдумом, организованным министром внутренних дел Бласом Пересом для утверждения Закона о наследовании. Франко предпочел бы принять самого Перона. Однако, возможно, тот был слишком прожженным политиком, чтобы позволить и дальше ассоциировать себя с Франко, ненавидимым всей Латинской Америкой, или, проявляя осторожность, не хотел надолго оставлять Буэнос-Айрес. Как бы то ни было, Эвита настаивала, чтобы ее принимали на уровне главы государства, а Франко, весьма обеспокоенный этим визитом, опасался, что, если он даст согласие на это представление, поднимется большой шум[2572].

За Эвитой был отправлен специальный самолет авиакомпании «Иберия», который в последней фазе полета сопровождали истребители испанских ВВС. В аэропорту Барахас украшенную драгоценностями Эвиту встречали каудильо и донья Кармен, правительство, ведущие деятели Фаланги, армейская и церковная иерархия. Франко склонился, чтобы поцеловать руку гостьи. Огромные толпы приветствовали кавалькаду автомашин, следующую в Пардо по улицам Мадрида. В знойный день 9 июня школы были закрыты, правительственным чиновникам дали выходной день, синдикалистскую машину привели в действие для организации массового митинга в поддержку Франко. На этом митинге он вручил Эвите Большой крест Исабель Католической. И «хенералисимо» в военной форме, и его гостья в несколько неуместном норковом манто подняли руки в фашистском приветствии под скандирование фалангистов на Пласа-де-Ориенте. В течение всего визита Эвита и донья Кармен старались перещеголять друг друга в нарядах. Их сильным оружием были экстравагантные шляпки. Победила аргентинка[2573].

Со времен визита Генриха Гиммлера в октябре 1940 года ни перед одним высоким гостем не выстилали ковровую дорожку. Визит Эвиты принес режиму определенную пользу, по крайней мере с точки зрения внутренней политики. Появление накануне референдума рядом с красивой Эвитой, митинги, пропагандистская шумиха – все это весьма и весьма пригодилось Франко. Фотографии сеньоры Перон перемежались в газетах с призывами сказать «да» на референдуме. В своих речах Эвита расточала щедрые похвалы каудильо[2574]. Испанская пресса подняла свистопляску вокруг визита сеньоры Перон, однако не отметила, что она собирается также посетить Португалию, Италию, Ватикан, Швейцарию и Францию[2575]. В ответ на невключение Испании в план Маршалла был подписан протокол Франко – Перона, в соответствии с которым Испании предоставлялся новый кредит и гарантия поставок пшеницы до 1951 года[2576].

По мере приближения дня референдума профранкистская пропаганда становилась все более оголтелой. Испанцев убеждали сказать «да», если они католики и не хотят видеть свое отечество в лапах коммунистов. Против, твердила пресса, проголосует лишь тот, кто отказался от католической веры, предал погибших за дело националистов в Гражданской войне и кто готов помочь международному марксизму, желающему помешать процветанию Испании[2577]. В пропагандистские демарши была вовлечена и церковь. Кое-где официальные представители фалангистов требовали считать действительными лишь те продуктовые карточки, которые проштемпелеваны на участке для голосования. И все же не вызывало сомнений, что в референдуме примут участие далеко не все. В некоторых сельских районах люди не верили, что голосование будет тайным. Большие наряды полиции, направленные на участки для голосования, подтверждали эти опасения. По официальным данным, не прошедшим независимую проверку, на референдуме, состоявшемся в понедельник 6 июля 1947 года, из 17 178 812 человек электората проголосовало 89 %, или 15 219 565 избирателей; 14 145 163 избирателя, или 93 %, проголосовали «за», оставшиеся 7 % разложились так: 4,7 % сказали «нет» (722 656), 2,3 % (351 746) составили пустые и испорченные бюллетени. В крупных городах не участвовало в референдуме значительно больше избирателей, что ставит под сомнение опубликованные цифры. Тем не менее даже с учетом давления на электорат, его запугивание, а также фальсификации результаты показали, что Франко имеет существенную поддержку в народе[2578].

Генерал Кинделан в письме к дону Хуану Бурбону так описал реакцию каудильо на результаты референдума: «Франко в состоянии полной эйфории. Этот человек обладает завидной способностью верить во все, что ему приятно, и забывать или отрицать то, с чем он не согласен. К тому же он самонадеян, отравлен лестью и пьян от оваций. У него голова кружится от высоты, он болен властью, он полон решимости держаться за нее во что бы то ни стало, если понадобится, пожертвовать ради нее всем и защищать ее зубами и ногтями. Многие думают, что он упрямый и злой, но я так не считаю. Он коварен и хитер (taimado y cuco), но полагаю, им владеет убеждение, что его судьба и судьба Испании – тождественные вещи и что Бог наделил его властью во имя великих дел»[2579].

И британская и американская официальная политика с точки зрения демократии ставила под сомнение законность референдума, однако к середине 1947 года все больше исходила из того, что в ближайшее время придется иметь дело с Франко. Британцы укрепились во мнении, что оказывать давление на каудильо и вынуждать его уйти – дело непродуктивное[2580]. Франко между тем руководствовался недоверием к британцам, отличавшим его всю жизнь, и ошибочно полагал, будто британский МИД более склонен свергнуть его, чем госдепартамент США. Поэтому он старался поссорить двух союзников, как делал это во времена Хейеса и Хора, а также Армура и Мэллита. Двадцать седьмого июля 1947 года каудильо предпринял экстраординарный шаг, решив тайно встретиться с американским временным поверенным Полом Калбертсоном. Гневно обличив британское двуличие, он высказал мнение, что Союзники должны быть глубоко благодарны ему за его нейтралитет во время Второй мировой войны и за проявляемый им антикоммунизм.

Попытавшись перевести разговор на то, что в Испании нет политических свобод, Калбертсон ничего не добился. Он ушел со встречи в убеждении, что Франко искренне верит, будто он поднимает социально-экономический уровень жизни в стране, а его политика наилучшим образом отвечает интересам Испании[2581].

Восемнадцатого июля 1947 года каудильо продемонстрировал, что после референдума по Закону о наследовании он будет действовать как суверен во вновь провозглашенном испанском королевстве. Трон пустовал, но Франко, присвоив себе прерогативы королевской власти, возводил бывших и нынешних соратников в дворянское достоинство. Генералу Моле, Хосе Кальво Сотело и Хосе Антонио Примо де Ривере посмертно были дарованы титулы герцогов. Генерал Москардо стал графом дель Алкасар де Толедо. В последующие двадцать пять лет каудильо наградит дворянским титулом тридцать девять человек[2582]. Франко всегда отличался тем, что каждый его шаг был продиктован несколькими мотивами. Узурпировав королевские привилегии, он сделал предупреждение претенденту. Своим приверженцам каудильо напоминал, что он вправе расточать милости, а тем самым ставил своих сторонников-монархистов перед трудной дилеммой. Отказавшись от титула, они открыто заявили бы о своей враждебности Франко, а приняв титул – предали бы своего монарха. Вместе с тем награждение дворянскими титулами в 50-х годах многих видных деятелей времен Гражданской войны (Саликета, Давилы, Кейпо де Льяно, Ягуэ и Варелы) напоминало о недавних событиях и показывало, что национальное примирение по-прежнему не входит в планы генералиссимуса. Даровав в 1961 году генералу Альфредо Кинделану титул маркиза, Франко издевательски посмеялся над человеком, активно, но безуспешно пытавшимся возродить монархию, посадив на трон дона Хуана.

Каудильо лез из кожи вон, чтобы воздействовать на влиятельные круги американского истеблишмента, давая интервью прессе или принимая визитеров из США. В октябре 1947 года в Барахас из Рима прилетела группа американских парламентариев: три сенатора и восемь конгрессменов из комиссии Смита – Мундта. Их забрали из аэропорта и сначала устроили им встречу с министром иностранных дел, а затем отвезли в Пардо к Франко. О том, какое значение придавал каудильо таким визитам, говорит тот факт, что, узнав о неожиданных гостях, через час он уже был готов к встрече. Когда ему позвонил министр и сказал, что необходимо встретиться с американцами, Франко, одетый в военную форму, решил облачиться в серый цивильный костюм, заметив своему помощнику: «Не надо создавать у этих американцев впечатления военного режима». Но, передумав, добавил: «Слишком большая уступка. Адмиральская форма подойдет. В конце концов, это синяя форма. А они любят все связанное с флотом». Когда американцы приехали, каудильо заговорил с ними о коммунистической угрозе и опасности, исходящей от Советского Союза. Ушли они довольные каудильо и его формой[2583].

Признаки перемен в американском отношении к Франко ясно давали знать о себе. Сигналы из Лондона свидетельствовали об обратном. В октябре 1947 года Хиль Роблес вступил в контакт с Индалесио Прьето при содействии британского министра иностранных дел Эрнеста Бевина[2584]. Тревожные сообщения из лондонского посольства заставили взбудораженного Франко действовать. Британскому правительству была направлена нота протеста, ибо каудильо счел это вмешательством во внутренние дела Испании[2585]. На самом деле Бевин способствовал проведению этой встречи только ради того, чтобы смягчить антифранкистские настроения в лейбористской партии. Личная же точка зрения Бевина и официальная линия министерства иностранных дел состояла в том, что для смещения Франко ничего сделать нельзя, а значит, меньшее зло – не допускать обсуждения испанского вопроса в Совете Безопасности, причем таким образом не позволить России извлечь из этого выгоду[2586]. Двадцать третьего октября Калбертсон встретился с Хосе Эрисе (Erice) – генеральным директором по вопросам внешней политики испанского министерства иностранных дел. Получив сообщение об их беседе, Франко сделал приятный вывод, что госдепартамент не одобряет акцию Бевина и, в отличие от британцев, решил совсем снять испанский вопрос в Организации Объединенных Наций[2587]. Самодовольный каудильо усмотрел в этом подтверждение правильности своей политики, решил, что американцы одобряют его фигуру, и, приняв желаемое за действительное, преувеличил политические разногласия между Британией и Соединенными Штатами. Тем не менее с практической точки зрения он был прав.

После встречи 23 октября Калбертсон, хотя и критически настроенный к Франко, посоветовал Вашингтону не переворачивать «здешнюю телегу с яблоками, хотя в ней много гнилья»[2588]. Перед Британией и Соединенными Штатами встала дилемма: неприятие испанской диктатуры или реалистический подход к ценности Испании в условиях «холодной войны». На деле Вашингтон был готов уже отказаться от мысли об отстранении Франко от власти. Двадцать четвертого октября 1947 года Группа политического планирования США под руководством Джорджа Кеннана направила генералу Маршаллу и Дину Ачесону доклад, в котором рекомендовалось как можно скорее нормализовать экономические и политические отношения США с Испанией. Маршалл и министр обороны Джеймс Форрестол немедленно одобрили рекомендации Кеннана. Быстрая перемена в американской политике обнаружилась, как только позиция Франко подверглась новому обсуждению в ООН[2589].

С 10-го по 12 ноября 1947 года испанский вопрос снова обсуждался в Первом комитете Генеральной Ассамблеи в Лейк-Сассексе. Это обсуждение обозначило заметное изменение положения Франко на международной арене. Польский делегат Оскар Ланге убедительно разоблачил псевдодемократический характер Закона о наследовании и представил доказательства того, что генералиссимус продолжает предоставлять убежище большому числу нацистских военных преступников. Чехословацкий представитель Ян Масарик заявил протест по поводу того, что Франко по-прежнему держит в бесчеловечных условиях в тюрьмах тысячи своих противников. Тем не менее предложение о введении полномасштабных экономических санкций набрало мало голосов. Британия и Соединенные Штаты не вернулись к позиции осуждения Франко и еще активнее высказались против вмешательства во внутренние дела Испании. Когда 17 ноября Генеральная Ассамблея голосовала по предложенной Первым комитетом резолюции, Соединенные Штаты проголосовали против пункта, подтверждавшего резолюцию от 12 декабря 1946 года, а сама резолюция не набрала необходимых двух третей голосов. Сигнал для Франко был вполне ясным.

Восемнадцатого декабря 1947 года Калбертсон получил инструкции занять дружественную позицию по отношению к Испании. Послы снова потянулись в Мадрид, и каудильо, разумеется, заявил, что одержана крупная победа[2590]. В начале января 1948 года наметившаяся тенденция подтвердилась. Франко получил от своего аппарата в Вашингтоне телеграмму, информирующую его о том, что официальные лица госдепартамента выразили желание видеть в Мадриде американского посла[2591]. Итак, самое трудное для каудильо осталось позади. Резолюция ООН декабря 1946 года – пик международного остракизма – не прошла. Захват власти в Чехословакии коммунистами в 1948 году и берлинская блокада с 24 июня 1948 года по 4 мая 1949 года довершили остальное. Происшедшее вовсе не было личной заслугой Франко, однако именно так он и представил это в своем самодовольном победоносном обращении к нации по радио 31 декабря, исполненном убеждения в собственной правоте после крутого поворота событий[2592].

Хотя Соединенные Штаты не собирались в обозримом будущем направлять посла в Мадрид, госдепартамент, опережая своих британских партнеров, двигался к «нормализации» отношений с каудильо. Свидетельство тому – готовность, с которой Пентагон воспринял рекомендации Джорджа Кеннана от октября 1947 года. Теодор Акиллес (Achilles), заведующий западноевропейским отделом госдепартамента, отметив новую позицию Вашингтона, написал Калбертсону: «Международное давление, намеревающееся «сейчас же вышибить Франко», не удалось и послужило только: 1) усилению его сопротивления любой либерализации под иностранным давлением; 2) укрепило тех в Испании, кто, поддерживая его, хотел бы более демократического способа правления; эти люди противятся иностранному давлению или опасаются возобновления беспорядков и 3) у коммунистов появился еще один шанс вызвать повсюду трудности и замешательство». Британцы сочли перемены в американской позиции разрушительными и опасались, что они вызовут замешательство у западноевропейских партнеров[2593].

Франко теперь испытывал уверенность, что дела пошли к его выгоде. Это сказалось в том, что он стал теперь уделять больше времени развлечениям, среди которых была непременная рыбалка на Пасху в Астурии. Когда же он приобрел яхту «Асор», рыбная ловля с Максом Борреллом вдали от атлантического берега превратилась в настоящую страсть. Это занимало особенно много времени летом[2594]. Вспомнив, что впервые пытался заняться гольфом на Канарских островах, каудильо вернулся к нему и однажды даже принялся объяснять несловоохотливому герцогу де Альбе (Джеймсу Фитц-Джеймсу Стюарту-и-Фалько), который имел еще и титул герцога Бервикского, как устроить поле для этой игры[2595]. Франко всегда находил досуг для охоты. Плавая на яхте, он много играл в карты и домино с близкими друзьями-военными, среди которых были генералы Камило Алонсо Вега, Пабло Мартин Алонсо и адмирал Педро Ньето Антунес (Antъnez).

Все возрастающая уверенность Франко в себе позволяла ему блокировать любые попытки Калбертсона добиться от него хотя бы показных жестов по либерализации экономики и по части ослабления политических репрессий. При этом каудильо делал вид, будто не понимает, чего от него хотят[2596]. Когда британский временный поверенный Дуглас Ховард заявил протест по поводу того, что в Испании предоставляют убежище нацистским военным преступникам, преследуют протестантов и устраивают судилища над левыми, Мартин Артахо, встретившись с ним с глазу на глаз, отверг его обвинения и даже выразил ему неудовольствие, чего никак не могло случиться без ведома Франко[2597]. Не выказывая ни малейшей склонности сделать шаг навстречу американцам, каудильо велел Мартину Артахо добиться того, чтобы Вашингтон раскаялся в проводимой им прежде политике. Несмотря на то, что в ноябре США заняли в ООН вполне определенную позицию, Мартин Артахо сказал Калбертсону 9 марта 1948 года, что Испания не может удовлетвориться лишь тем, что защищено ее доброе имя, а поэтому ожидает, что США сыграют главную роль в исправлении несправедливости[2598]. Франко знал, что госдепартамент меняет отношение к Испании медленнее, чем американский военный и финансовый истеблишмент[2599]. В конце марта Объединенный комитет начальников штабов США выразил заинтересованность в получении трех аэродромов в Испании, оборудованных для приема самых тяжелых американских бомбардировщиков[2600].

Включение Испании в план Маршалла было одобрено конгрессом как составная часть Закона об иностранной помощи (Foreign Assistance Bill) от 30 марта 1948 года. Это решение приняли в ответ на поправку конгрессмена Элвина О’Конски (Alvin O’Konski), заявившего, что «исключение Испании – это позорное потакание красным в Москве и красным в наших собственных государственном департаменте и министерстве торговли». О’Конски добился успеха, поскольку перед голосованием в палате представителей распространилась новость о том, что русские потребовали установления контроля над транспортом, идущим в Берлин и из Берлина. Но Трумэн заблокировал включение Испании, указав, что решение о вступлении новых членов зависит от составителей Программы восстановления Европы. Трумэном при этом руководили недовольство отсутствием религиозных свобод во франкистской Испании и стремление пойти навстречу общественному мнению в Британии и во Франции[2601].

После берлинской блокады укрепилась уверенность Франко в том, что западные страны уже по большому счету не заинтересованы в его смещении. Германский кризис усилил поддержку Франко в Испании и со стороны умеренных.

Они не питали любви к нему, но считали несвоевременными попытки сменить режим, опасаясь дестабилизировать Испанию[2602]. Возрастающая уверенность в себе побуждала каудильо уделять больше времени и энергии восстановлению международных позиций Испании, а также внутренней борьбе с доном Хуаном и поддерживающими его силами. В начале августа 1948 года он направил своего старого друга-«африканца» генерала Эдуардо Сайнса де Буруагу на встречу с губернатором Гибралтара сэром Кеннетом Андерсоном, тщетно надеясь вывести из тупика англо-испанские отношения. Андерсон запросил посольство в Мадриде, и ему предложили информировать Сайнса де Буруагу о том, что нормальные отношения с Британией не установятся до тех пор, пока «отталкивающая и печально знаменитая Фаланга» будет держать Испанию своей удушающей хваткой[2603]. Получив отпор, Франко пришел к выводу: чтобы расположить к себе какую-либо из западных держав, необходимо сосредоточить усилия на Соединенных Штатах.

Инициативы каудильо, связанные с доном Хуаном, принесли более удовлетворительные результаты. Напряженность в отношениях между ним и претендентом не отвечала интересам обоих. Но у Франко были определенные преимущества. В начале января 1948 года Калбертсон сказал двум советникам дона Хуана (один из которых – Хосе Мариа де Ориоль – часто посещал Пардо), что Соединенные Штаты не видят смысла провоцировать падение Франко средствами экономической блокады, поскольку выгоду от этого получат не монархисты, а левые. Калбертсон порекомендовал советникам, чтобы дон Хуан поискал какую-либо форму соглашения с Франко[2604]. Каудильо был озабочен сообщениями своих секретных служб об укреплении связей между монархистами и левыми, но, получив отчет Ориоля о словах Калбертсона, выказал к ним равнодушие[2605].

Франко не спеша готовился к встрече с доном Хуаном на борту своей яхты «Асор». Претендент отверг несколько осторожных приглашений, переданных ему придворными, которые поддерживали тесный контакт с Франко, и наконец согласился встретиться с каудильо в Бискайском заливе 25 августа 1948 года[2606]. Дон Хуан принял это решение, не проинформировав даже своих ближайших советников – Хиля Роблеса и Педро Сайнса Родригеса. Претендент настаивал, чтобы каудильо вначале присоединился к нему на яхте «Сальтильо», принадлежавшей его другу Педро Галиндесу (Galнndez). То ли Франко не хотел пойти навстречу пожеланию дона Хуана и прибыть на его «территорию», то ли боялся выглядеть смешным, перебираясь с одной яхты на другую и обратно в неспокойном океане, но он отказался. Когда претендент прибыл на борт «Асора», каудильо обратился к нему с восторженным приветствием и почти тут же пустил слезу. Потом они говорили наедине в главной каюте в течение трех часов. Единственную подробную информацию о встрече можно почерпнуть лишь из отчетов и воспоминаний дона Хуана, поскольку испанская пресса откликнулась на это событие только краткими официальными сообщениями.

Видимо, сначала претендент волновался и нервничал. Однако вскоре он понял, что Франко принимает его за дурака, окруженного озлобленными советниками и ничего не знающего об Испании. Многоречивый каудильо, почти не позволяя дону Хуану вставить слово, советовал ему сохранять спокойствие и выдержку и утверждал, что обладает отменным здоровьем, поэтому сможет руководить страной не менее двадцати лет. Франко хвастал, что под его руководством Испания скоро станет одной из богатейших стран мира. Сказав о своей преданности Альфонсу XIII, он снова заплакал. Каудильо заявил, что ни монархия, ни республика не внушают испанскому народу особого энтузиазма, но при этом добавил, что может, если захочет, сделать дона Хуана популярным за пару недель. Франко совершенно растерялся, когда претендент спросил его, почему, если это так легко, он то и дело говорит, что именно враждебность народа препятствует реставрации монархии. Каудильо удалось привести в качестве резона лишь свое опасение, что монархия не обеспечит необходимой твердости командования (mando). Давая понять, что его методы правления отличны от тех, которые, как он полагал, свойственны дону Хуану, Франко сказал: «Я не разрешаю моим министрам возражать мне. Я даю им приказы, а они выполняют их». Каудильо язвительно рассмеялся, рассказывая о том, как однажды он не сообщил министрам о заседании правительства. Франко крайне неуважительно отозвался о своих генералах. Сольчагу он назвал «идиотом», а Ягуэ – «ненормальным» (un loco rematado). Каудильо также убеждал дона Хуана, что «любого можно купить».

Истинная цель, побудившая Франко устроить эту встречу, обнаружилась, как только он с огромной заинтересованностью предложил, чтобы десятилетний сын претендента Хуан Карлос получил образование в Испании. Хуан Карлос, находясь в Испании, стал бы заложником, а это позволило бы Франко исполнять неопределенный срок роль регента и в будущем, в случае реставрации монархии, контролировать политический курс. Каудильо хитрил, говоря, что имеет предубеждение против принцев, подвергшихся иностранному воспитанию (prнncipes extranjerizados), ибо от них исходит опасность. Дон Хуан отказался, чтобы его сын поехал в Испанию, где выкрик «Да здравствует король!» считается преступлением, а промонархическая деятельность облагается штрафами и преследуется полицией. Франко предложил сменить тему, так и не придя к договоренности с претендентом по поводу Хуана Карлоса. За обедом каудильо похвалился своими охотничьими успехами и бестактно упомянул о недавней охоте в королевском поместье Кредос. Дон Хуан спросил, правда ли, что диких коз убивали из автоматов. Смутившись, Франко признался, что это было, но в оправдание добавил, будто из автоматов добивали раненых животных. Претендент заметил, что у каудильо нет настоящего спортивного духа, после чего тот поспешил перевести разговор на ловлю лосося. При расставании Франко предложил поддерживать связь через герцога де Сотомайора, напоследок удивив дона Хуана репликой: «Я не могу никому доверять, мое окружение весьма неблагоразумно»[2607].

Во всем, что касается хорошего вкуса и интеллекта, дон Хуан чувствовал превосходство над Франко, однако он согласился на эту встречу, потому что уже понял: каудильо удержится у власти и будущая реставрация монархии возможна только с его согласия. Претендент признался сотруднику американского посольства, что до встречи не делал никаких шагов, чтобы наладить отношения с Франко, но теперь «преступил черту». Хиль Роблес, напротив, считал, что из-за встречи вопрос о восстановлении монархии отложится на много лет, ибо Франко уяснил: дон Хуан не тот, из кого можно вить веревки, как он раньше предполагал. Герцог Сотомайор, представитель дона Хуана в Испании, и Хулио Данвила, посредник Франко, добивались, чтобы претендент решил вопрос с образованием Хуана Карлоса. Претендент прекрасно осознавал: что бы он ни сказал об этом, будет использовано Франко, ибо тот хочет представить дело так, будто дон Хуан отказывается от претензий на трон. Увидев, что претендент твердо стоит на своем, Сотомайор отказался представлять его интересы. Однако дон Хуан был убежден, что реставрация монархии невозможна против воли Франко[2608].

Выгоды от попытки сближения между диктатором и претендентом на трон оказались односторонними. Одна из опасностей, побудившая Франко встретиться с доном Хуаном, отпала. Переговоры между монархистами и социалистами завершились подписанием в октябре 1948 года так называемого Пакта Сен-Жан-де-Луз (St Jean de Luz), но их сотрудничество утратило теперь прежнюю эффективность. К великому сожалению умеренных социалистов и республиканцев, контакт дона Хуана с Франко полностью дискредитировал демократический монархический выбор, ради которого они порвали с коммунистами и левыми социалистами[2609].

Убедившись в своем превосходстве, Франко дал волю сентиментальности и начал выражать дону Хуану подчеркнутое уважение. По случаю двадцать пятой годовщины свадьбы Франко, посаженым отцом (padrino) которого был Альфонс XIII, претендент направил юбиляру поздравление. Каудильо написал от руки благодарственное письмо. Оно начиналось словами «мой принц», а далее Франко говорил о том, какой радостью для него и доньи Кармен было получить поздравление. Он заверял дона Хуана, что обязан своим счастьем его отцу, и заканчивал словами: «с верностью и уважением»[2610]. Особое значение встречи на «Асоре» выявилось в тот момент, когда Франко инспирировал утечку новости о том, что Хуан Карлос будет получать образование в Испании. Каудильо сделал небольшие уступки – пообещал, что монархическая «А-бэсэ» будет действовать свободно, а ограничения на монархическую деятельность в Испании будут сняты. Дон Хуан капитулировал и согласился послать Хуана Карлоса в Испанию, куда тот и прибыл 9 ноября. По своей привычной осторожности Франко не позволил ему пользоваться титулом «принц Астурийский» (Prнncipe de Asturias), который обычно давался наследнику испанского престола. При юном принце сформировали группу учителей профранкистского толка. Каудильо сразу же принял Хуана Карлоса во дворце Пардо. Пропаганда незамедлительно истолковала эти встречи так, что монархия подчинена диктатору. Как торпедирование переговоров монархистов и социалистов, так и это было одной из главных целей операции с «Асором»[2611].

В рядах умеренной оппозиции Франко вызвал растерянность и разброд, он вбил клин между доном Хуаном и его самыми преданными приверженцами, причем без особых трудностей для себя[2612]. Ему удалось создать ситуацию, заставившую многих влиятельных лиц консервативного истеблишмента, которые испытывали колебания в 1945 году, вновь вернуться под его знамена. Подконтрольная пресса получила приказ свести к минимуму упоминания о монархии. Расчетливая международная политика каудильо позволила ему выиграть для режима дополнительное время. В широко распространенном интервью с членом британского парламента, лейбористом от Лафборо (Loughborough) доктором М. Фолликом (Follick) Франко заявил, что восстановление монархии – его инициатива. Правда, он не уточнил – когда именно это произойдет[2613]. Под влиянием нарастающей международной напряженности любое проявление внешней «нормализации» испанской политики воодушевленно приветствовалось западными державами. Не пройдет и года, как глубоко разочарованный дон Хуан решит положить конец перемирию[2614]. Но будет уже слишком поздно. Франко успеет извлечь максимальную пользу от поверхностного сближения с претендентом.

В марте Франко направил в Вашингтон с особыми полномочиями «инспектора посольств и миссий» прожженного циника Хосе Феликса де Лекерику, того самого, которого Соединенные Штаты отказались принять послом в 1945 году. Ему было поручено создать в США происпанское лобби. Достижение этой цели обошлось в огромные суммы. Нанятые за большие деньги влиятельные адвокаты сосредоточили усилия на политических, военных, религиозных и финансовых аспектах проблемы. Лекерика мог уже рассчитывать на поддержку сенатора Пэта Маккаррена (Pat McCarran) и конгрессмена-республиканца Элвина О’Конски. Твердый католик, Маккаррен был сенатором-демократом от Невады и председателем сенатского комитета по ассигнованиям. Благодаря своему положению он пользовался огромным влиянием в Вашингтоне и применял его весьма эффективно. По словам Дина Ачесона, «сенатор не относился к тем, кого в восемнадцатом веке считали людьми чувствительными»[2615]. Сам Лекерика неустанно поил и кормил профранкистское лобби, состоявшее из американских католиков, антикоммунистов, руководителей американской военной политики, республиканцев, настроенных против Трумэна, и бизнесменов, связанных делами с Испанией[2616].

Установив сердечные отношения с кардиналом Спеллманом, Лекерика стал нагло утверждать при встречах со своими американскими собеседниками, что, если они поддержат происпанское лобби, им будут обеспечены на выборах голоса тридцати миллионов американских католиков. Он побудил каудильо делать регулярные заявления для американской прессы[2617]. Об улучшающихся отношениях испанцев с определенными секторами американского истеблишмента свидетельствовал визит в Испанию Джеймса Фарлея (Farlay), видного американского католика и одного из президентов корпорации «Кока-кола». Двадцать четвертого сентября Калбертсон информировал Артахо, что делегация США в ООН может теперь рассчитывать на две трети голосов, необходимые для отмены декабрьской резолюции 1946 года.

Тридцатого сентября 1948 года в Пардо прибыла с визитом военная миссия США во главе с Ченом Кертни (Chan Curtney), сенатором-республиканцем от Южной Дакоты и председателем сенатской комиссии по вооруженным силам. Распространился слух, что миссия прибыла для обсуждения вопроса о создании военных баз в Испании. Калбертсон представил делегацию каудильо, после чего возникла продолжительная неловкая пауза. Наконец Франко, который стоял в течение всей сорокаминутной встречи, напустился на Францию как на слабое звено в западной обороне. Он утверждал, ссылаясь на французские военные источники, будто в случае советского нападения Франция не сумеет защитить собственную территорию и ей придется отступать к Пиренеям[2618]. Совпадение визита Кертни с ежегодным празднованием Дня каудильо позволило испанской печати представить это событие как знак того, что американцы поддерживают режим Франко. По возвращении в Вашингтон сенатор Кертни сделал несколько заявлений в пользу включения Испании в план Маршалла и принятия страны в ООН. Он выступил также за предоставление военной помощи Испании. Франкистская пресса представила все это как событие, вызвавшее сенсацию в мировых средствах массовой информации. Лекерика немедленно телеграфировал каудильо, посоветовав тому дать интервью известнейшему американскому обозревателю из «Нью-Йорк таймс» Сайрусу Сульцбергеру. Франко согласился[2619].

Между тем каудильо, не прекращая попыток обеспечить себе поддержку народа, совершал поездки по Испании. Осенью 1948 года он посетил Андалусию. Его публичные появления должны были произвести эффект – международный и внутриполитический. Восторженные манифестации, кричащие толпы – все это режиссировалось для того, чтобы внешний мир увидел, сколь бессмысленно пытаться отделить испанский народ от любимого им каудильо. Таким образом выказывалось внешнее единство. Вкупе с ярыми антикоммунистическими речами оно рекламировало наглядную пользу, приносимую франкистской Испании «холодной войной». Одиннадцатого октября Франко выступил в штаб-квартире Севильского военного округа перед местными высокими военными чинами. Превознося испанскую воинскую доблесть, он сказал, немало удивив публику, что атомная бомба не уничтожит способности испанцев оказывать сопротивление с помощью тактики партизанской войны. Каудильо также процитировал свою печально известную речь от 14 февраля 1942 года перед офицерами в Севилье, в которой выразил «абсолютную уверенность» в том, что Германия никогда не будет побеждена, и предложил «миллион испанцев» на защиту Берлина. Органически сочетая наивность и двуличие, убежденно провозглашая вопиющую ложь, Франко снова обнародовал свое старое заявление, представив его пророческим и смелым предвосхищением «холодной войны»[2620].

Одной из попыток каудильо создать плацдарм для вступления в западное сообщество путем установления связей с Латинской Америкой стал День расы – так в фалангистском календаре назывался День Колумба. Праздник ознаменовался грандиозной церемонией паниспанской солидарности. В 1948 году предстояло также отметить 700-летие кастильского флота. Двенадцатого октября 28 кораблей бросили якорь в эстуарии реки Одиель, в Уэльве. На испанской канонерке прозвучал салют, и каудильо в сопровождении доньи Кармен и дочери Ненуки обошел корабли, прибывшие из Аргентины, Бразилии, Доминиканской Республики, Испании, Колумбии и Перу. Затем в монастыре Ла Рабида, где Христофор Колумб провел бессонную ночь перед отплытием из Палос-де-Могер в свое историческое путешествие, состоялась церемония, на которой Франко был удостоен титула верховного адмирала Кастильи. Исполнилась мечта всей жизни каудильо. Лицо его сияло, а речь, посвященная испанским морским традициям, была проникнута восторгом и радостью[2621]. Пропаганда долго изображала Франко Сидом XX века, и вот теперь он лишил своего брата Рамона звания Колумба XX века.

Во время андалусского турне произошел инцидент, показавший, что Франко почти всерьез считает себя монархом, и это не только пропагандистский прием. Этот инцидент рельефно показал фальшь, проявленную каудильо в дискуссии с доном Хуаном о возврате к монархии. В ознаменование 700-летия освобождения Севильи от мавров неподалеку от столицы провинции воздвигли монумент священному сердцу Иисуса. Франко собирался почтить открытие своим присутствием, а после церемонии должен был состояться официальный банкет. Представитель штаб-квартиры каудильо направился во дворец архиепископа для обсуждения протокола и предложил, чтобы во главе одного стола сидел Франко, по правую руку от него кардинал Сегура (Segura), во главе же другого стола – донья Кармен. Сегура отказался, ибо считал, что во главе второго стола следует сидеть ему. При этом он добавил, что кардинал, согласно уставу Священной коллегии кардиналов, может уступить место только королю, королеве, главе государства или наследному принцу. Официальные лица изумились, услышав, что, по настоянию Франко, его жене должны воздавать такие же почести, как и ему. На случай, если каудильо заупрямится, Сегура предложил три возможных выхода: донья Кармен или архиепископ не придет на банкет, или его придется отменить. Приняли третий вариант. Франко и Кармен были вне себя от гнева, против Сегуры начали строить козни и через пять лет тот лишился своего прихода[2622].

Убежденный, что худшее позади, Франко пренебрег столь мелкими неприятностями и радовался всеобщему восхвалению. Дона Хуана удалось укротить. Военные представители США уже почти проторили тропу к двери каудильо. Четвертого октября 1948 года, прибыв в Париж по случаю первого заседания 3-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН, генерал Маршалл сказал Бевину и Роберту Шуману, французскому министру иностранных дел, что Соединенные Штаты не видят проблемы в том, чтобы признать Франко. Те ответили Маршаллу, что общественное мнение Британии и Франции пока не готово к нормальным отношениям с каудильо[2623]. Десятого ноября французский кабинет обсуждал предложение о приеме Испании в Организацию Объединенных Наций. После острых дебатов было решено не поддерживать прием Испании в ООН, но не возражать против участия Испании в технических комитетах ООН. Восемнадцатого ноября Испанию пригласили принять участие в Международной статистической комиссии. За это предложение подали голоса Британия и США[2624].

Франко и Петэн в Монпелье, 13 февраля 1941 года. За Франко видны генерал Москардо (в темных очках), адмирал Дарлан, Серрано Суньер и улыбающийся Пакон

Серрано Суньера приветствует Гитлер. В глубине – Чано.

29 ноября 1941 года

Франко здоровается с Эвитой Перон под пристальным взглядом доньи Кармен.

Июнь 1947 года

Попытки Франко переписать заново свою роль во Второй мировой войне – взгляд из Лондона.

Подпись под карикатурой гласит: «Хэлло, Голливуд! Пожалуйста, я хотел бы заказать фильм о том, как испанцы выиграли войну для Союзников!»

Франко принимает от адмирала Бастарече символическое кольцо верховного адмирала Кастилии.

Уэльва, 12 октября 1948 года

Франко и донья Кармен на Святой неделе наблюдают за корридой. Севилья, 1948 год

Франко с меч-рыбой на борту своей яхты «Асор».

1949 год

Франко принимает группу американских сенаторов во главе с Оуэном Брюстером. 30 сентября 1949 года

Генерал Франко и по-королевски одетая донья Кармен во время государственного визита в Португалию. Паласиу-де-Ажуда, Лиссабон, 26 октября 1949 года

Франко держит речь перед молодежью из сельских фалангистских «братств». За ним наблюдает донья Кармен.

Дворец Пардо, 1950 год

Франко выступает перед многотысячной толпой националистов-ветеранов, призывая их хранить верность ценностям, которые они защищали в Гражданской войне. Альто-де-лос-Леонес, к северу от Мадрида, место сражения Гражданской войны.

19 октября 1952 года

Франко возлагает кардинальские шапочки (birreta) на головы трех новых кардиналов. На папского нунция монсеньора Чиконьяни смотрит донья Кармен и (в глубине слева) барон де лас Торрес. Мадрид, 19 января 1953 года

Кармен Франко (Ненука) с дочерьми – Марией дель Кармен (стоит) и Марией де ла О

Франко принимает 9 апреля 1953 года в Пардо американского посла Джеймса Данна. Здесь же Альберто Мартин Артахо и барон де лас Торрес

Франко в сопровождении министра образования Хоакина Руиса Хименеса, прибыл в университет Саламанки для получения звания почетного доктора права. 8 мая 1954 года

Карреро Бланко, Рафаэль Трухильо, сеньора Трухильо и Франко во время посещения только что выстроенного монастыря в Валье-де-лос-Каидосе. 9 июня 1954 года

Франко и донья Кармен в окружении певцов и танцоров – участников ежегодного праздника по случаю годовщины начала Гражданской войны.

Паласио-де-ла-Гранха, 18 июля 1954 года

Донья Кармен и Франко в Пасо-де-Мейрас.

Лето 1955 года

Пасо-де-Мейрас. Франко в своем кабинете на фоне книг из коллекции писательницы Эмилии Пардо Бассан, которой раньше принадлежало имение. 1955 год

Франко на охоте. Сьерра-де-Касорла (Хаэн), 1959 год

Франко обнимает президента Эйзенхауэра в аэропорту Мадрида.

Декабрь 1959 года

Донья Кармен, Ненука и внуки встречают Франко, вернувшегося из больницы после несчастного случая на охоте.

28 декабря 1960 года

Франко на рыбалке в Астурии. 20 апреля 1968 года

Франко на лошади Сегри в горах под Толедо. 1968 год

Франко играет в гольф. 1971 год

Франко и донья Кармен смотрят регату в Ла-Корунье.

1969 год

Франко рассеянно приветствует Фрагу. Ла-Корунья, 1969 год

Франко и Хуан Карлос в кортесах на церемонии назначения принца наследником.

23 июля 1969 года

Ричард Никсон с Франко и его внуками.

Мадрид, 2 октября 1970 года

Франко и Хуан Карлос. 1970 год

Лауреано Лопес Родо представляет Франко председателя одной из правительственных комиссий. Пардо, 3 ноября 1971 года

Премьер-министр Карлос Ариас Наварро навещает Франко в больнице Сьюдад Санитариа имени Франсиско Франко.

Июль 1974 года

Франко покидает больницу.

Июль 1974 года

Уверенность каудильо в своих силах отразилась в его заявлениях для «Нью-Йорк таймс» и журнала «Ньюсуик», а также в предновогоднем выступлении по радио. Франко быстро забыл, как несколько лет подряд оскорбительно называл Америку «масонским сверхгосударством» и обвинял американцев в бездумном материализме. Теперь каудильо высказывал перед корреспондентом американской газеты самый пламенный проамериканизм и предлагал заключить американо-испанский альянс, о чем в Испании не сообщалось[2625].

Пять дней спустя после опубликования интервью в «Нью-Йорк таймс» каудильо предпринял непривычно поспешный шаг, желая закрепить удобную позицию. Через одного из своих официальных представителей он предложил американскому временному поверенному в Мадриде заключить с Соединенными Штатами двухстороннюю договоренность по экономическим вопросам вне рамок плана Маршалла. Ради такого соглашения Испания приняла бы любые «разумные условия» американцев, согласилась бы предоставить базы на Канарских и Балеарских островах, а также в континентальной Испании. Однако Калбертсон предложения не принял[2626]. Тем не менее Франко, стремясь расположить к себе американское общественное мнение, сделал отважную попытку вбить клин между Вашингтоном и Лондоном. В интервью, опубликованном в журнале «Ньюсуик» 22 ноября 1948 года, он уверял американский народ, что британцы из чистого эгоизма лишают себя покоя, который обеспечил бы им союз с Испанией. Он явно намекал на то, что получил отпор, сделав попытки к сближению в августе через генерала Сайнса де Буруагу[2627].

Говоря «британцы», каудильо имел в виду только лейбористское правительство. То, что он всегда плохо думал о «коварном Альбионе», привело его к неверным обобщениям. На самом же деле в рядах консервативной партии, в том числе и у Черчилля, нашли поддержку призывы некоторых американских сенаторов и конгрессменов к полному восстановлению дипломатических отношений с Испанией. Десятого декабря 1948 года в палате общин Черчилль наиболее ярко проявил свое одобрение по поводу идеи приема Франко в западную систему обороны. Он намеренно преувеличил благорасположение Франко к Союзникам во время Второй мировой войны, заявив: «Ни один британец или американец не был убит испанцами, а косвенная помощь, которую мы получили от Испании во время войны, сослужила нам неоценимую службу». Черчилль ни словом не обмолвился о «вольфрамовой войне» и несчетных актах помощи войскам Оси, но также и о том, что британцы были в то время на стороне Советского Союза. Отметив нарочитую забывчивость Черчилля, касающуюся, в частности, и Голубой дивизии, лейбористский заместитель парламентского государственного секретаря по иностранным делам Кристофер Мэйхью (Mayhew) cказал: «Послужной список франкистской Испании за время войны – вот та серьезная причина, по которой мы не можем приветствовать прием франкистской Испании в западноевропейское сообщество»[2628].

По мнению Франко, ситуация в Англии не благоприятствовала ему, пока у власти находились лейбористы. Поэтому он сосредоточил свои дипломатические усилия на Соединенных Штатах и Ватикане. В конце ноября 1948 года в Ватикан был направлен послом благоверный католик Хоакин Руис Хименес. Ему вменили в обязанность подготовить почву для заключения конкордата между Ватиканом и Франко. Для каудильо конкордат был знаком одобрения его режима небесными силами, явленным перед всем миром. Сам он уже считал, что такое одобрение им получено. В своем радиообращении к нации 31 декабря 1948 года он возблагодарил Господа за ниспосланные Им «попутный ветер и спокойное плавание для корабля отечества». Правда, в основном в этой речи Франко поздравлял самого себя. Провозгласив: «Мы преодолели самые трудные годы», каудильо поставил себе в заслугу то, что не имело ничего общего с действительностью – экономический прогресс, достигнутый Испанией под его руководством[2629].

Из-за его уверенности в том, что все худшее осталось позади, возникла крайне нездоровая политическая атмосфера, побудившая Серрано Суньера отказаться от своего затворничества и сделать смелую попытку начать новую карьеру на испанской политической ниве. Отметив, что «опасная скука» поразила Испанию, он подверг критике людей, «не имеющих видения» и не понимающих, что страна не может позволить себе роскоши пытаться жить в изоляции от внешнего мира[2630]. Франко разгневался. «Он у меня узнает, что такое скука. Вот закрою на три месяца «А-бэ-сэ», а этого наглеца Серрано сошлю на Канарские острова». Примерно в это же время в разговоре с колумбийским поэтом Эдуардо Каррансой (Carranza) каудильо пояснил, почему Испания не может распахнуть двери (apertura) перед внешним миром. Когда же Карранса указал, что позиция Серрано Суньера свидетельствует о необходимости эволюции, Франко возразил: «А если необходимо расстрелять Рамона, то он будет и расстрелян»[2631].

Поздравляя самого себя, каудильо, видимо, не знал, что в рабочих районах главных городов – не редкость люди в лохмотьях, роющиеся в мусорных ящиках. Под Барселоной и Малагой многие жили в пещерах. Вокруг больших городов образовались поселки из лачуг, сделанных из картона и жести, где люди оказались в чудовищных первобытных условиях. На улицах было полно нищих. Государственные службы здравоохранения и социального обеспечения почти бездействовали, разве что Фаланга раздавала суп. Суровые условия жизни, недоедание, эпидемии, рост проституции, распространение черного рынка, коррупция стали следствием режима Франко, но обо всем этом, конечно, не упоминалось в его оптимистическом обзоре. Каудильо интересовала лишь «его» Испания, а не страна рабочих, сочувствующих левым – те принадлежали к анти-Испании[2632].

Во всяком случае, Франко занимало другое. Седьмого января было объявлено, что прожженный политик Дин Ачесон возвращается на пост госсекретаря и займет место генерала Маршалла, ибо тот уходил в отставку по состоянию здоровья[2633]. Карреро Бланко составил меморандум, посвященный тому, как извлечь выгоду из появления НАТО и как целесообразнее реагировать на приход Ачесона. Разгоряченное воображение заставляло его видеть в появлении Ачесона (и эту точку зрения, несомненно, разделял Франко) «новую попытку Трумэна к достижению взаимопонимания с СССР». Из этого следовало, что Ачесон считает добрые отношения с Британией и Францией более приоритетными, чем нормализацию отношений с Франко. Однако, несмотря на это неудачное назначение, полагал Карреро Бланко, Пентагон и высшее военное руководство не допустят, чтобы Трумэн потворствовал Сталину и умиротворял его. Американские военные вполне отдают себе отчет в стратегической и идеологической ценности франкистской Испании для обороны Запада. Хорошо зная образ мыслей Франко, его помощник предлагал действовать в соответствии с такой логикой: «поскольку мы им нужны и нас позовут», Испания должна тщательно скрывать, что заинтересована в присоединении к новой оборонительной системе. Связи с Португалией следует укреплять, чтобы Испания стала неотъемлемой частью Иберийского блока. Когда западный альянс начнет обхаживать Испанию, ей – в обмен на вступление в НАТО – должен быть возвращен Гибралтар[2634].

Франко горел желанием вступить в НАТО[2635]. Но, следуя рекомендациям меморандума Карреро Бланко, изображал неприступность. В интервью «Дейли телеграф» он выразил прохладное отношение к идее вступления в Организацию Объединенных Наций и в «Западный союз» (то есть НАТО). Его слова были отмечены цинизмом и искренностью, корыстным стремлением набить себе цену (поскольку речь шла о военном сотрудничестве) и недовольством плачевным состоянием испанской экономики (о своей ответственности за которое он постоянно забывал): «Если на пустынном острове восемь голодных людей, а прибывшее судно привозит еду для семерых, легко представить себе чувства восьмого. И вот мы в Испании чувствуем себя тем восьмым человеком». Это признание в том, что испанская экономика находится в катастрофическом состоянии, не было опубликовано в стране, в отличие от заявлений о неприятии ООН. Перечислив «многие несправедливости, допущенные» по отношению к Испании, каудильо изобразил, будто не проявит интереса к НАТО, если не будет сделано полного и подробного заявления о «выгодах, гарантиях, правах и обязанностях», вытекающих из участия в союзе[2636].

В день, когда его интервью было опубликовано, в палате общин состоялись острые дебаты: консервативные критики обрушились на лейбористское правительство, сохраняющее приверженность идее недопущения Франко в западное сообщество. Капитан Ноэль-Бейкер, процитировав пассаж из интервью каудильо газете «Дейли телеграф», где тот отвергает ООН и НАТО, так прокомментировал это: «Что касается более тесных отношений с западными демократиями, испанский диктатор уже дал ответ – грубо и капризно сказал «нет» на предложения, которые ему никто и не делал, и весьма наглядно продемонстрировал свои дурные манеры, отказавшись присутствовать на празднике, на который его не звали». Но возмущение отношением лейбористов к Франко отступало на второй план перед событиями в мире, повышавшими значимость Испании для западной обороны. Кристоферу Мэйхью, лейбористскому заместителю парламентского государственного секретаря по иностранным делам, пришлось признать, что британское правительство не обязательно будет возражать против шагов, направленных к возвращению послов в Мадрид[2637].

Используя такие бесспорные шансы, Франко надеялся продать свое сотрудничество Западу как можно дороже. Экономическое положение Испании было столь безнадежным, что министр промышленности и торговли Хуан Антонио Суансес полагал: если не добиться американской финансовой помощи, в течение полугода, возможно, разразится катастрофа. Продолжительная засуха вызвала серьезные перебои в снабжении электроэнергией, что больно ударило по промышленности. Благоприятные прогнозы на урожай хлебных культур рушились на глазах. Норма выдачи хлеба сократилась до 150 граммов в день, после того как Перон отказался поставлять Испании пшеницу из-за невыполнения ею финансовых обязательств перед Аргентиной[2638].

Несмотря на ситуацию, неизбывный оптимизм Франко укрепился, поскольку происпанское лобби преуспело в среде американской военной элиты. В Соединенных Штатах нарастало беспокойство по вопросу о будущих базах в Испании, и вскоре было объявлено о первом триумфе происпанского лобби. Восьмого февраля 1949 года два нью-йоркских банка – «Чейз-Манхэттен» и «Нэшнл-Сити» – выделили испанскому правительству заем в размере 25 миллионов долларов. В качестве гарантии Испания предоставила 26 тонн золота, хранящегося в Лондоне. Так как для предоставления займа требовалось одобрение государственного департамента, это событие стало знаком того, что имидж Франко в Соединенных Штатах изменился[2639].

Тридцать первого марта 1949 года, накануне массовых празднеств в честь десятой годовщины его победы в Гражданской войне, каудильо обратился к нации по радио. Зная, что через четыре дня будет подписан Атлантический пакт и НАТО сформируется без участия Испании, Франко подверг критике западные державы. Он выразил возмущение и недовольство тем, что его не включили в НАТО и таким образом не признали огромный вклад испанского диктатора в дело защиты Западной цивилизации. «Ситуация в мире доказывает, что мы были правы». Свою мстительность во внутриполитической жизни Франко убежденно назвал «благородством, позволившим одержать победу». Заявив, что своим нейтралитетом во Второй мировой войне Испания обязана ему, бдительному капитану, позволившему отдохнуть своей усталой команде, каудильо назвал исполнение властных обязанностей тяжкой жертвой, которую он приносит в интересах страны: «Свидетельствую, что мое положение (ejecutoria) характеризуется одним словом: долг, концепция долга. Удобства, желания, личные чувства – все принесено в жертву диктату этого единственного слова»[2640]. Нет сомнений, что Франко, в конце 40-х годов все больше и больше времени уделявший своим пристрастиям – охоте, стрельбе и рыбной ловле – верил в каждое сказанное им слово.

Однако, несмотря на подобные заверения Франко, Испанию все же не допустили в Североатлантический альянс, тогда как салазаровскую Португалию не лишили такой возможности. Это означало, что Азорские острова стратегически незаменимы, общественное мнение в большинстве европейских стран продолжает испытывать враждебность к каудильо, а Салазар воспользовался своим нейтралитетом во время войны с большей тонкостью, чем Франко[2641]. Тем не менее появились и кое-какие признаки, обнадеживающие каудильо. Когда в начале мая 1949 года в Нью-Йорке собрался Первый комитет Генеральной Ассамблеи ООН, было предложено две резолюции по Испании: одна – польская, стремящаяся ужесточить решение от декабря 1946 года и запрещающая торговые отношения с Испанией, другая же, подписанная Бразилией и еще тремя латиноамериканскими странами, призывала к восстановлению полномасштабных дипотношений с Испанией. Польская, называвшая Франко марионеткой Соединенных Штатов, потерпела полный провал. Латиноамериканская была одобрена и вынесена на представление Генеральной Ассамблее. Поскольку Вашингтон стремился теперь вернуть послов в Мадрид, но не желал создавать неразрешимых трудностей в отношениях с Британией и Францией, на сессии Генеральной Ассамблеи Соединенные Штаты воздержались при голосовании резолюции по Испании[2642]. После острого обсуждения 11-го и 16 мая латиноамериканской резолюции не хватило четырех голосов до необходимого большинства в две трети. Великобритания и Франция присоединились к США как воздержавшиеся[2643].

Через два дня Франко выступил в кортесах с речью, в значительной мере предназначенной для заграницы. Он все еще был обескуражен заявлением, сделанным в ООН 16 мая 1949 года британским министром иностранных дел Хектором Макнилом, в котором было сказано, что поставлять оружие Франко – это «все равно что дать пистолет в руки осужденному убийце»[2644]. Речь каудильо носила неоднозначный характер: просительная и хвастливая, она была отмечена явными антибританскими настроениями. Продолжая оправдывать свое прошлое, Франко старался доказать, что Испания играет ведущую роль в мировом сообществе. Вместе с тем, хвастаясь своими достижениями, Франко рассчитывал обмануть тех, кому предстояло оплачивать его участие в системе западной обороны. Одна из тем выступления сводилась к тому, что Испания – такая же демократическая страна, как те, лидеры которых требуют от Франко либерализации. Каудильо также утверждал, что испанский режим находится в авангарде мирового развития, а по достижениям в социальной области он выделяется как на фоне либерального капитализма, так и марксистского материализма. И, конечно, Франко упомянул о якобы происшедших за последние годы экономических преобразованиях.

Явно адресуясь к Соединенным Штатам, каудильо заметил, что он куда более зрелый союзник, чем «коварный Альбион», ибо ополчился на социализм – точно такое же зло, как коммунизм, – это был выпад против британского лейбористского правительства. Противопоставляя себя Британии, Франко определил испанские добродетели – «принадлежность к аристократии» (ejecutoria de nobleza), «общеизвестное рыцарство» (hidalguнa) и «бескорыстное великодушие» (desintereґs). Потом он начал долго и бессвязно говорить о своем «благородном» и «тонком» поведении во время Второй мировой войны, выдав при этом свой умысел. Франко сказал: «Мы имели все основания быть такими, какими нас хотели видеть [то есть страны Оси – участниками войны], поскольку не имели причин для благодарности ни к одной из сторон [то есть к западным союзникам], однако сохранили нейтралитет». Он лживо утверждал, будто за то, что Испания отказалась пропустить германские войска через Пиренейский полуостров, Британия пообещала сделать ее самой могущественной страной в Средиземноморье[2645]. Возмущаясь тем, что ему предложили, но не дали взятку, Франко, сам того не подозревая, разрушал создаваемый им имидж нейтрала с идеалистическими и рыцарскими устремлениями и представал в своем истинном виде – хищником и оппортунистом, готовым на все ради воссоздания империи. Даже если Черчилль и одурачил Франко, как это утверждают, то лишь для того, чтобы подорвать отношения между Гитлером и одним из его сателлитов. Каудильо же, говоря об этом, в который раз выставлял напоказ свои неудачные попытки приукрасить роль Оси во Второй мировой войне. Выразив недовольство насчет невыполненных британских предложений, Франко с раздражением упомянул и о том, как относились к нему после «инцидента с Лаурелем» и во время «вольфрамового кризиса» в 1944 году. Неприятнее всего было для каудильо то, что Черчилль не принял его далеко идущих планов антисоветского сотрудничества.

Памятуя о множестве нанесенных ему обид, а также и о том, что его великодушные предложения были не раз грубо отвергнуты, Франко сделал вид, будто не особенно рвется присоединяться к западному альянсу. «Мы считаем государства Европы такими нелепыми, старыми и расколотыми, а их политику столь пропитанной идеями Маркса, страстями и злобой, что они неизбежно вынуждают нас тянуться туда, куда зовут нас наши сердца, к большему сближению и взаимопониманию с народами общего с нами корня. Америка снова влечет к себе и оказывает влияние на исторические судьбы Испании». Причем он имел в виду не только Латинскую Америку: «Политика дружбы и взаимопонимания с народами испанского происхождения привела испанскую внешнюю политику к большему взаимопониманию со всем американским континентом, на котором Северная Америка благодаря своему богатству и могуществу занимает ведущие позиции». В трудностях между Испанией и Соединенными Штатами виноваты другие страны, обеспокоенные за свои сферы влияния. Это был явный намек на Британию и Францию[2646]. По иронии судьбы, в тот момент, когда Франко выступал с нападками на Британию, в лондонской прессе, парламенте и Сити нарастала кампания в поддержку более дружественного курса в отношении Испании[2647].

Двадцатого июля 1949 года в Мадриде состоялась торжественная церемония, в ходе которой каудильо был удостоен звания «первого журналиста Испании», а комиссия газетчиков вручила ему журналистское удостоверение номер один[2648]. Не прошло трех недель, как Лекерика сказал «первому журналисту», что его статьи о франкмасонстве угрожают нанести удар испано-американским отношениям. Франко очень заботился о том, чтобы серию его статей переводили на английский язык, но Лекерика заметил: «В некоторых странах не любят настоящую и глубокую правду»[2649].

На всех фронтах дела у каудильо шли хорошо. Когда дон Хуан сделал частное заявление, что не позволит своему сыну вернуться в Испанию для продолжения учебы, Франко наказал своему брату Николасу сообщить претенденту: кортесы могут принять специальный закон, отстраняющий его от трона. Дон Хуан под влиянием коллаборационистски настроенного Данвилы ответил на угрозу каудильо именно так, как тот и ожидал[2650]. Спорадические проявления партизанской войны, время от времени вспыхивавшие после 1945 года в отдаленных горных местностях юга страны и в холодных горах Астурии, пошло на спад. Двадцать третьего сентября 1949 года Трумэн объявил об успешном взрыве в августе советской атомной бомбы. В ответ на это в Соединенных Штатах усилилась компания за сближение с Испанией, где американцы намеревались приобрести военно-воздушные и военно-морские базы[2651]. Влиятельным сторонником военного союза с Франко был адмирал Форрест Шерман, убежденный в геостратегической важности Испании для США. Как командующий Шестым флотом США, он посетил многие испанские порты. По случайности его зять, капитан-лейтенант Джон Фитцпатрик, в 1947 году был назначен помощником военно-морского атташе в Мадриде. Когда Шерман с женой посетили свою дочь в испанской столице, испанские власти окружили их особым вниманием[2652].

Адмирал Ричард Конолли (Conolly), командующий военно-морскими силами США в Восточной Атлантике и Средиземном море, также был активным сторонником приобретения баз в Испании. В сентябре 1949 года соединение кораблей из состава американского флота в Восточной Атлантике бросило якори в гавани Эль-Ферроля и находилось там в течение пяти дней. Конолли в сопровождении своих высших офицеров нанес визит Франко в Пасо-де-Мейрас. Американским морякам позволили посетить Мадрид. Это явно указывало на то, что в отношениях намечаются благоприятные перемены, и отражало растущий интерес к Испании влиятельной группировки американского военного истеблишмента во главе с Льюисом Джонсоном, министром обороны. Джонсон, инициатор программы экономии, в соответствии с которой сокращались планы крупного расширения авианосного флота США, был особенно заинтересован в наземных базах для американских бомбардировщиков. И не только он. Вашингтонское лобби Лекерики могло рассчитывать на поддержку нескольких влиятельных политических и военных фигур, в частности, Джозефа Маккарти, республиканского сенатора от штата Висконсин. Сенатор Пэт Маккаррен трижды пытался облегчить Испании получение займа через Экспортно-импортный банк Соединенных Штатов. Благодаря «осеннему плану» (дорогостоящей дипломатической инициативе, придуманной Лекерикой и одобренной самим Франко) все большее число сенаторов и конгрессменов ездило в Мадрид за счет Испании. Один из любителей погулять на чужой счет – конгрессмен-демократ от штата Нью-Йорк Джеймс Мерфи назвал каудильо «весьма, весьма симпатичным и внушающим расположение человеком»[2653].

Субсидируя такие поездки по «осеннему плану», каудильо, видимо, полагал, что таким образом «правда об Испании распространяется по всему миру». Конечно же визитеры убеждали каудильо, что он прав и ему не следует вносить изменения в свою политическую систему. Это весьма удручало Калбертсона, который пытался подтолкнуть Франко к принятию мер по экономической и политической либерализации[2654].

В начале октября 1949 года Мао Цзэдун создал Китайскую Народную Республику. Хотя он и не был марионеткой Москвы, на Западе сочли, что еще один огромный регион попал в орбиту влияния Советского Союза. Температура «холодной войны» упала еще на несколько градусов – к выгоде Франко.

Между тем 22 октября 1949 года, пытаясь через Серрано Суньера подобраться поближе к Североатлантическому договору, каудильо нанес визит в Португалию и остался весьма доволен торжественным и помпезным приемом, оказанным ему. Франко держался отнюдь не так скромно, как Салазар во время визита в Испанию в 1942 году. Каудильо проехал в Виго, а там ступил на борт линейного крейсера «Мигель де Сервантес», который вышел в море во главе эскадры из одиннадцати боевых кораблей. У входа в дельту реки Тежу (Тахо) эскадру встретили четыре португальских эсминца и эскортировали гостя до Лиссабона. Там его встретили президент Португалии маршал Кармона и сам Салазар. Над их головами пролетели «харрикейны» и «спитфайеры», а перед ними прошли парадом пятнадцать тысяч португальских солдат. Франко остановился во дворце Келуз (Queluz), где к нему присоединилась донья Кармен, приехавшая из Мадрида поездом. Франко надеялся во время визита в Португалию продемонстрировать миру свое превосходство над доном Хуаном. Через брата Николаса он потребовал, чтобы претендент нанес ему 22 октября визит вежливости во дворец Келуз, но тот отказался. Это стало единственной неудачей пропагандистского трюка каудильо, в целом прекрасно удавшегося. Операция подтвердила необходимость Пиренейского полуострова для Западного оборонительного альянса, а чтобы извлечь максимальную пользу из визита для внутриполитических нужд, был организован мощный пропагандистский всплеск. Двадцать седьмого октября в Испании объявили выходным днем, и массы фалангистов и крестьян Кастилии подвезли на автобусах к дороге, чтобы они приветствовали возвратившегося каудильо[2655].

Однако такие «дивертисменты» не отвлекли внимания общества от серьезности продовольственного кризиса в Испании. Вскоре после Рождества 1949 года озабоченный Варела посетил Франко. Когда генерал заметил, что отчаянно не хватает зерна, Франко самоуверенно заявил: ему ничего не стоит заполучить необходимые иностранные кредиты для решения проблемы, однако нельзя расплачиваться за это политическими уступками, которых требуют западные державы. Он, мол, предпочитает подождать: пусть «они поклонятся нам, ведь Испания нужна миру больше, чем он нужен ей». Варела также сказал, что, поскольку пресса не имеет свободы, а кортесы реальной власти, коррупция усиливается. Каудильо согласился, что кортесы, наделенные большей властью, и более свободная пресса могли бы облегчить борьбу с коррупцией, но при этом выразил опасение, как бы это не привело к серьезным негативным последствиям. Коррупция не особенно волновала Франко, когда вопрос стоял о его пребывании у власти. В конце беседы каудильо сказал Вареле: «В первые десять лет я не дам Испании никакой свободы. А потом немного отпущу вожжи»[2656].

Его самоуверенность объяснялась тем, что он знал ситуацию в англо-саксонском мире. Семнадцатого ноября Черчилль отпустил шпильку лейбористскому правительству: «Невообразимо: иметь посла в Москве и не иметь в Мадриде. Жизнь отдельного испанца намного счастливей и свободней жизни отдельного русского, поляка или чеха»[2657]. И в Вашингтоне раздавались голоса в пользу возвращения послов в Мадрид. За это высказывались лидер республиканцев в сенате Артур Ванденберг, сенатор-демократ из Техаса Том Коннолли (Connolly), председатель сенатского комитета по международным теориям, и судья Джон Ки (Kee), председатель комитета палаты представителей по иностранным делам[2658]. Президент Трумэн питал отвращение к Франко, но ситуация оборачивалась так, что ему вот-вот придется капитулировать, ибо в конгрессе раздавалось все больше голосов, требующих сближения с Испанией. Маккаррен сказал Ачесону, что, пока политика по отношению к Испании не изменится, ассигнования на нужды госдепартамента будут просеиваться через мелкое сито[2659]. Признав, что резолюция 1946 года потерпела неудачу, Ачесон 18 января 1950 года в письменном обращении к Коннолли, преданом широкой гласности, заявил, что Соединенные Штаты будут готовы голосовать за резолюцию, которая позволит членам ООН направлять послов в Мадрид, а Испании участвовать в специализированных учреждениях ООН. Касаясь политических истоков франкистского режима, Ачесон указал, что для более полной интеграции Испании в Западную Европу, включая предположительно НАТО, потребуется политическая либерализация режима[2660]. Однако, несмотря на эти оговорки, было сказано главное. Письмо Ачесона вызвало огромное воодушевление в Мадриде[2661].

В Испании сочли, будто это письмо доказывает, что Соединенные Штаты признают полную правоту каудильо во всем. Вместе с тем указание Ачесона насчет связи франкистского режима с фашизмом осуждалось как недопустимое вмешательство во внутренние дела Испании[2662]. Осуждение контролируемой Франко прессой так нелегко давшегося Ачесону шага означало: каудильо надеется набить себе цену как важному военному союзнику[2663]. Его самоуверенность проявлялась в разнузданных нападках на Британию в газете «Арриба». За псевдонимом Макаулэй скрывался сам «первый журналист». Псевдоним оказался прозрачным прикрытием. Британский посол точно знал, кто автор[2664][2665].

Едва ли каудильо слишком старался скрыть свое авторство. Он действовал с той же самоуверенностью, арестовав 22 февраля 1950 года группу известных монархистов. Во время ночного рейда их схватила тайная полиция, а Франко отправил в тюрьму, обвинив в «заговоре с целью реставрации монархии»[2666]. Несомненно, он знал, что выйдет целым из переделки.