1945–1946 годы

В конце войны вся франкистская пропагандистская машина сосредоточилась на задаче переписать историческую роль Франко во Второй мировой войне, базируясь на похвалах, которые прозвучали в выступлении Черчилля в палате общин в 1944 году. И всю последующую жизнь Франко будет утверждать, что никогда и не помышлял о вступлении в войну[2400]. Однако весной 1945 года каудильо знал, что ему в следующие месяцы предстоит вести свой корабль через штормовые моря, а поэтому прежде всего ему надо набрать преданную команду. Исходя из этого, он в последние месяцы войны, помимо перетряски в военных округах в интересах безопасности, произвел в офицеры значительное число воинственных фалангистов с курсов офицерской подготовки фалангистского студенческого союза – Испанского университетского синдиката – и создал Гвардию Франко (Guardia de Franco), полувоенное формирование фалангистов-фанатиков. Каудильо позаботился и о том, чтобы высших монархистов-хуанистов держали подальше от ключевых постов, которые позволили бы им поставить под угрозу его положение и усилить позиции дона Хуана.

После 1936 года Франко виделись бесконечно богатые перспективы. Поражение Оси означало конец продвижению вперед, которому, казалось, не будет конца – от мятежника до генералиссимуса и главы государства, потом еще немного – и он стал бы императором. Со свойственным ему безмятежным оптимизмом, всегда вдохновлявшим тех, кто был с ним во время стычек в Марокко и в сражениях Гражданской войны, Франко не проявил никаких признаков тревоги, увидев, как рушатся его мечты. Во все, что делал каудильо, он всегда привносил элемент фантазии, и, возможно, поэтому он был способен, не оглядываясь назад, поставить перед собой новую цель – в данном случае свое политическое выживание, теперь представленное им обществу как борьба не на жизнь, а на смерть за саму душу Испании. Неистребимый эгоизм помог ему легко перенести разгром его бывших благодетелей – Гитлера и Муссолини. Это казалось не столь уж значительным по сравнению с его собственной провиденциальной миссией.

Теоретически стратегия выживания каудильо выглядела простой, даже если осуществление ее было сложным. Внутри страны ему пришлось немало поработать над укреплением трех столпов режима – Церкви, армии и Фаланги. Вместе с тем для внешнего мира Франко приходилось демонстрировать католическую и монархическую основу режима и скрывать фашистское начало, дабы создать впечатление уникальности испанского государственного устройства. Все это преследовало одну цель – остаться у власти. Почти десять лет он жил в атмосфере возвеличивания и лести, что позволило ему уверовать в свою мессианскую роль. Поэтому Франко отождествлял свои политические нужды с насущными потребностями всей Испании. В начале своей военной карьеры он способствовал созданию образа бесстрашного героя пустыни и последовательно воплощал этот образ. Теперь пропаганда создавала образ ниспосланного провидением кормчего, который ведет через бурное море испанский корабль. Франко представляли также Богом хранимым командиром осажденной крепости. Как часто случалось и прежде, наивные фантазии сочетались в каудильо с цинизмом и безжалостностью, обусловленными острым политическим чутьем.

Своими размышлениями о крушении Третьего рейха и восстановлении международного порядка Франко поделился в начале апреля 1945 года с круглолицым сорокалетним адвокатом Альберто Мартином Артахо, президентом Католического действия в Испании и известным деятелем могущественной группы давления – Национально-католической ассоциации пропагандистов (Asociacнon Catoґlica Nacional de Propagandistas). От имени группы влиятельных католических деятелей, встревоженных тем, что Испания подвергается унижению на международной арене, Мартин Артахо предложил Франко избавиться от «внешних признаков» связи со странами Оси и обдумать вопрос о независимой прессе.

Каудильо не был расположен принимать подобный совет. Международную критику он отнес на счет масонского заговора, в котором странным образом разглядел руку монархиста Сайнса Родригеса и диссидента из фалангистов Сантьяго Монтеро Диаса. Однако на предложение сменить людей или даже институты власти Франко ответил более реалистично и хитро: «Мы должны сделать так, чтобы люди не разочаровались, ибо они ведь верно послужили. Уступая территорию, мы ничего не выиграем, и это может быть принято за слабость»[2401].

Проницательно угадывая тех, кто способен оказать ему помощь, Франко догадался, что амбициозным Мартином Артахо следует воспользоваться. Сначала он направил его в Лозанну эмиссаром к дону Хуану. По возвращении Артахо 1 мая каудильо два с половиной часа беседовал с ним. Мартин Артахо предложил ему принять сотрудничество католиков, которых он представлял, и мощной разветвленной католической прессы, способной поведать миру о режиме с самой выгодной точки зрения. Католики хотели, чтобы режим выжил, но, обретя больше черт католицизма, нежели фалангизма, начал как можно скорее эволюционировать в сторону реставрации монархии. Лозаннский манифест был еще свеж в памяти Франко. Поэтому каудильо не хотел ни обсуждать возможность компромиссов с доном Хуаном, именуемым им не иначе как «претендентом», ни выслушивать обвинения в адрес Фаланги, называемой каудильо «активным и эффективным орудием». Он считал Фалангу «бастионом борьбы с подрывной деятельностью», клапаном безопасности, ибо она «принимает на себя обвинения за ошибки правительства», и механизмом воспитания и мобилизации масс, которые приветствуют его во время поездок по Испании[2402]. Тем не менее Франко сказал Мартину Артахо, что определенная политическая эволюция возможна. Потом каудильо превратит Артахо в активного защитника своего режима перед лицом внешнего мира.

Крушение Оси повергло в панику фалангистские круги, однако сам Франко сохранял спокойствие, ибо ясно и четко представлял себе возможность выжить. Он издаст закон, по которому Испания станет монархией, но это не будет означать возвращение Бурбонов. Языком, вероятно шокирующим несколько чопорного Мартина Артахо, каудильо изложил свои взгляды на упадок конституционной монархии, вспомнив, кстати, известную своей безнравственностью королеву XIX века Исабель II. Он заметил: «Не факт, что последний, кто переспал с доньей Исабель – отец короля, и надо еще посмотреть, годится ли в короли вышедшее из чрева королевы». Очевидно, Франко не считал, что дон Хуан Бурбон достоин быть королем – «у него ни воли, ни характера». Реставрация монархии совершится тогда, заявлял Франко, когда он решит восстановить ее, а претендент принесет присягу, что сохранит фундаментальные основы режима[2403].

В трудной ситуации каудильо двигался на ощупь. Если он и решил сделать уступки, то лишь самые наглядные – чтобы нейтрализовать своих противников из монархического лагеря и выторговать время у внешних врагов. Его надежды на выживание основывались на убеждении в том, что альянс демократических стран с Советским Союзом – чудовищная аномалия[2404]. Франко выбрал единственно доступную для себя тактику: терпеть международный остракизм, пока не выкристаллизуется естественный антагонизм между коммунистическим и капиталистическим блоками. Потом ради выгоды геополитического положения Испании ему простятся его прежние грехи и он будет принят в западный блок. Для каудильо и его приспешников это была самая легкая задача, и они могли рассчитывать на ее скорое осуществление.

Заставить Союзников «доделать работу» и скинуть Франко могли лишь чрезвычайные обстоятельства. В Ялте 12 февраля 1945 года великие державы обещали народам стран – бывших сателлитов Оси свободные выборы. К таким странам относилась и Испания. И тут каудильо без зазрения совести начал фальсифицировать историю своих отношений со странами Оси. Второго апреля 1945 года он заявил в Мадриде, что, когда республика получала массированную помощь от Советского Союза и международного коммунизма, националистам помогали только «несколько сот ирландских католиков и несколько тысяч других иностранцев, прибывших сюда, дабы символически продемонстрировать, что Испания не одинока». Для домашнего пользования он выдвинул нелепое утверждение, будто нынешняя враждебность иностранцев к Испании – результат зависти к ее новообретенной мощи[2405].

С 1945-го по 1950 год Франко убеждал себя в том, что он и Испания находятся в кольце осады. Как и предсказывали Кабанельяс и Касадо, каудильо пришел к тому, что видел в Испании позицию, которую должен защищать не на жизнь, а на смерть. Вновь появилась оппозиция, надеявшаяся получить помощь от Союзников, и многие сторонники каудильо испытывали сомнения в этот период, получивший название «черной ночи франкизма»[2406]. Но Франко не испугался. Он интерпретировал ситуацию как осаду и применил к ней опыт, полученный в Легионе. В последующие несколько лет каудильо сделал множество заявлений, свидетельствующих о его полной решимости бороться до конца, но ни одно из них не выразило так много, как слова, сказанные брату Николасу в августе 1945 года. Николас приехал в Пардо, что случалось регулярно, и Франко показал ему две фотографии: одну с изображением тел Муссолини и Клары Петаччи, другую – Альфонса XIII, прогуливающегося вдоль берега моря в Марселе в первый период эмиграции. Каудильо сказал брату: «Если дела пойдут плохо, я кончу как Муссолини, ибо намерен сопротивляться до последней капли крови. Я не сбегу, как Альфонс XIII»[2407]. В душе он был взволнован судьбой дуче, очевидно воскресившей в его памяти Анвальскую катастрофу, когда те испанские офицеры, которые сдались марокканцам, были убиты, а тела их обезображены[2408]. Если использовать живописную метафору Гарриги, слова Франко означали: он будет «вести себя как тот капитан судна, который, желая обеспечить беспрекословную дисциплину команды, пробил днища спасательных шлюпок и привел в негодность спасательные жилеты, дабы показать: все либо спасутся, либо пойдут на дно»[2409]. Не случайно Франко дал понять Мартину Артахо, что не только не распустит Фалангу, а сплотит ее вокруг себя как преторианскую гвардию.

Кораблю каудильо недолго пришлось ждать шторма. С 25 апреля по 26 июня 1945 года в Сан-Франциско проходила конференция, на которой была основана Организация Объединенных Наций. Девятнадцатого июня мексиканская делегация предложила не включать в эту организацию ни одну из стран, чей режим был установлен с помощью государств, боровшихся против Объединенных Наций. Мексиканская резолюция, проект которой был подготовлен с участием испанских республиканцев в эмиграции, могла быть применена только к франкистской Испании. Резолюцию приняли без голосования[2410][2411]. Антифранкистская эмиграция увидела в этом знак того, что дни каудильо сочтены. Даже архиепископ Толедо кардинал Пла-и-Дениэль, когда-то большой почитатель и приверженец Франко, решив, что, несомненно, возобновятся переговоры о реставрации монархии, предложил себя в качестве посредника[2412]. Однако сквозь черные тучи проникали проблески света. Вашингтон уже беспокоился, как бы слишком жесткая политика, применяемая к Испании, не оживила коммунизм в этой стране. Поняв, что эмигранты инициируют международный остракизм в отношении Испании, Франко убедился в правильности занимаемой им позиции[2413]. Тем не менее на другой день после принятия мексиканской резолюции он сделал для Латинской Америки радиопередачу, в которой впервые попытался противодействовать «кампании диффамации» и представить Испанию страной «святой, боевой, артистичной, щедрой, честной и прекрасной»[2414]. Двадцать второго июня Лекерика заявил, что резолюция, принятая в Сан-Франциско, не имеет никакого отношения к Испании, лживо утверждая, будто режим Франко был создан без помощи Оси[2415].

Одной из многих энергичных попыток обозначить четкое отличие своего режима от Оси было выступление Франко летом 1945 года. Он сделал два важных заявления, предназначенные как для зарубежного, так и домашнего пользования. Вначале каудильо дал интервью представителю британского агентства Юнайтед Пресс, ловко сочетая правду с наглой ложью. Как и не раз до этого, он явно верил в то, что говорил. В частности, Франко заявил: «Вы можете сказать миру, что Фаланга не пользуется в Испании никакой политической властью и не принимает никаких политических решений, ибо вся политическая власть и принятие решений – дело только правительства, и никакого другого института. Кое-кто из членов моего правительства состоит в Фаланге, как могли бы состоять и где-то еще, но прежде всего они – члены моего кабинета». Он лгал, поскольку все члены правительства автоматически состояли в ФЭТ и де лас ХОНС и в Испании не было другой легально разрешенной политической партии. Вместе с тем Франко как бы признавал едва заметное различие, которое всегда существовало и вытекало из составной природы объединенной ФЭТ и де лас ХОНС, а со временем станет еще заметнее. ФЭТ и де лас ХОНС представляла собой прикрытие для франкистов любого толка – монархистов, католиков, карлистов, офицеров или полувоенных фалангистов, и Фаланга была самой радикальной среди них.

В своем интервью Франко отрицал также, что Испания состояла в каком-либо союзе с Германией или Италией. «Верно, – сказал он, – когда немцы, казалось, выигрывали войну, некоторые члены Фаланги пытались поставить Испанию в один ряд с Германией и Италией, но я немедленно снимал с постов всех людей с такими устремлениями. У меня никогда не было ни малейшего намерения втягивать Испанию в войну». Этот пример показывает, как трудно объяснять поступки и речи Франко. В этой виртуозно разыгранной амнезии был холодный грубый расчет и искренняя вера в правдивость своих слов. Результаты фальсификации недавнего прошлого явно льстили ему. Другой его трюк намекал на политические перемены. Франко заявил: «Кроме коротких периодов нашей истории, Испания и способ правления в ней были всегда традиционно монархическими. Посему, чтобы подготовиться к будущему, мы уже намерены создать Государственный совет[2416], который, когда возникнет необходимость, решит проблему наследования трона… и необходимых критериев для того, кто взойдет на престол»[2417].

Месяц спустя, когда начиналась Потсдамская конференция, в своей ежегодной речи перед Национальным советом Фаланги генералиссимус принародно начал процесс фабрикации нового фасада своего режима, приемлемого для международного сообщества. В ответ на изменившуюся ситуацию последовали вынужденные уступки, нашедшие свое выражение в псевдоконституции – Хартии прав испанского народа. Формально декрет гарантировал испанцам гражданские свободы. Но в отношении, например, свободы слова в нем содержалась небольшая оговорка: она не должна использоваться против «фундаментальных принципов государства». Равным образом свобода ассоциаций не распространялась на объединения, подрывающие «духовное, национальное и общественное единство отечества» – другими словами, на политические партии и профсоюзы.

Речь, написанная каудильо при участии Карреро Бланко, начиналась со славословий тому, кто сумел сохранить нейтралитет во время войны. Франко предложил на выбор Испании: «порядок, мир и радость, что делает испанцев одним из немногих народов, еще способных улыбаться в измученной Европе» – или коммунизм с его кровавыми последствиями. «Заблуждаются, – заявил он, разбивая надежды людей, надеявшихся на перемены, – те, кто верит, что Испания нуждается во ввозе чего бы то ни было из-за рубежа». Выступление было откровенно обращено к зарубежной и внутренней аудитории с целью показать, что франкистский режим уникален и несравним с режимами Оси, с которых в действительности был смоделирован, и если и не похож на демократию, то вполне способен сотрудничать с западными демократическими державами. В этот период, дабы избежать любых перемен, кроме самых поверхностных, в общество внедрялась идея, будто устранение или даже модификация франкизма откроют дверь коммунизму. Единственное, чего не сказал Франко о будущем, так это того, что на смену его режиму может прийти только традиционная, средневековая монархия. Речь о немедленных переменах или современной конституции даже не заходила. Заключительные слова каудильо ясно показали, что его цель – благополучно выдержать шторм, вызванный поражением Оси, и кампанию посрамления режима, начатую Союзниками: «Мы, как хороший капитан, должны твердо держать руку на штурвале и вынести штормы, которые могут обрушиться на корабль»[2418].

Остро чувствуя угрозу со стороны Потсдама, «хороший капитан» спешно стал обновлять команду корабля. Флаг Оси, если не Фаланги, был снят с мачты. Режим принял вид крайне консервативного варианта христианской демократии. Восемнадцатого июля 1945 года министров, наиболее запятнанных связями с Осью, без тени сожаления удалили из правительства. Лекерику заменили, по совету Карреро Бланко, Мартином Артахо, Асенсио – более спокойным генералом Фиделем Давилой, Арресе сняли, а на его место министра-секретаря Движения уже никого не назначали. В сущности, Франко не ликвидировал бы партийное министерство, если бы Мартин Артахо не предупредил Карреро Бланко, что иначе он не войдет в правительство. Каудильо обычно не терпел никакого нажима на себя, однако умный и сговорчивый Мартин Артахо был очень нужен ему для осуществления стратегии выживания. Хосе Мариа Хиль Роблес и Мануэль Хименес Фернандес, видные католические деятели выступали против сотрудничества с режимом, но появление в правительстве Мартина Артахо и бывшего «сэдиста» Хосе Мариа Фернандеса Ладреды, назначенного министром общественных работ, придало больше достоверности новому образу Франко – авторитарного католического правителя[2419].

Фалангисты в кабинете остались, но на менее видных постах[2420]. Вскоре контроль над прессой перейдет от Фаланги к седому и флегматичному франкисту Хосе Ибаньесу Мартину, оставшемуся на посту министра образования. Столь же лояльный и политически серый Блас Перес Инфанте был по-прежнему министром внутренних дел. Хуан Антонио Суансес, давний друг Франко, продолжал руководить министерством торговли и промышленности. Поскольку каудильо осуществлял, как и раньше, общее руководство политикой, а министрам предоставлял свободу действий только в их узких ведомственных границах, министерские перестановки носили косметический характер. При учете международной ситуации и первостепенном внимании, уделяемом Франко внешней политике, ключевым изменением было лишь появление в правительстве Мартина Артахо. Тем не менее каудильо укомплектовал кабинет горячо преданными франкистами и создал на своем корабле команду, каждый из членов которой готов был забыть о своих индивидуальных политических предпочтениях ради достижения общей цели – остаться на плаву[2421].

Мартин Артахо, бывший член СЭДА и протеже Анхеля Эрреры, «серого кардинала» испанской христианской демократии, познакомился с Карреро Бланко в 1936 году, когда оба нашли убежище в мексиканском посольстве в Мадриде[2422]. Он принял предложенный ему пост после консультаций с примасом Испании кардиналом Пла-и-Дениэлем. Оба наивно полагали, что благодаря деятельности Артахо переход от Франко к монархии может быть осуществлен плавно[2423]. Каудильо же с удовольствием позволял им заблуждаться, тогда как сам заверял фалангистов, что ничего не изменится. Он уже предупредил, что вскоре намерен положить начало процессу возвращения Испании к монархии, и теперь такой пустой законодательный акт, как Хартия прав испанского народа, должен был создать впечатление, что возглавивший своего рода (a sui generis) демократию вовсе не диктатор. Общая его стратегия основывалась на убеждении, что не фалангисты, а скорее католические деятели при поддержке Ватикана совершат усилия, необходимые для преодоления враждебности к Испании победивших демократических режимов.

Франко лукаво позволил Мартину Артахо думать, что тот может побудить его на либерализацию режима. Он понимал, что в этом случае заверения, сделанные Артахо зарубежным правительствам, прозвучат более убедительно. Каудильо знал о действиях Мартина Артахо все, но не шел ни на какие уступки. Генералиссимус сохранял железный контроль над внешней политикой, но вовсю использовал Артахо, представлявшего лицо режима, повернутое к международному сообществу. Артахо сообщил Хосе Мариа Пеману, что разговаривает с Франко по телефону каждый день не меньше часа, пользуясь при этом специальными наушниками, дабы иметь возможность записывать. Пеман с насмешкой написал в своем дневнике: «Франко делает внешнюю политику, а Артахо – министр-стенографист». На первой встрече нового состава кабинета 21 июля каудильо сказал своим министрам, что уступки внешнему миру будут сделаны только по несущественным вопросам[2424].

Предвидя в будущем штормы, Франко разработал долговременные планы по нейтрализации дона Хуана и его сторонников. По совету Карреро Бланко, внушающего каудильо все большее доверие, генералиссимус одобрил двойственную стратегию, направленную на уменьшение опасности перехода к демократической монархии. Он попытается отделить дона Хуана от его наиболее радикальных советников – таких, как Хиль Роблес, Сайнс Родригес и Эухенио Вегас Латапие, – а затем будет добиваться доступа к воспитанию и образованию восьмилетнего сына дона Хуана – Хуана Карлоса. И хотя после Лозаннского манифеста Франко решил, что дону Хуану никогда не бывать королем, он предпочел уменьшить трения с ним, чтобы побуждать франкистов-монархистов к сближению с лагерем короля. О визитах к дону Хуану таких оппортунистов, как Хосе Мариа де Ареилса (Areilza)[2425], сразу же сообщалось британскому посольству, дабы создать впечатление, будто Франко ведет переговоры о реставрации монархии, чтобы таким образом выиграть время[2426].

Вскоре после правительственной перестановки судьба Франко стала предметом рассмотрения на Потсдамской конференции. Сталин попытался добиться от англичан и американцев поддержки своего предложения о полном прекращении всех отношений с Испанией и оказании поддержки «демократическим силам». Его инициативу осторожно приветствовал Трумэн, опасающийся, однако, вспышки новой гражданской войны. Поняв, что разрыв отношений – «слишком суровая демонстрация», Сталин выразил мнение, что Большая тройка должна избрать более гибкие методы, дабы показать испанскому народу свою симпатию. Предложению Сталина воспротивился Черчилль, который указал, что, во-первых, Британия не хочет рисковать ценными для нее торговыми связями с Испанией и, во-вторых, что вмешательство во внутренние дела других государств противоречит уставу Организации Объединенных Наций[2427]. Черчилль утверждал, что, как ни одиозен Франко, не дело трех великих держав диктовать «меньшим враждебным странам, какой род правления им избрать», и что британская делегация подыскивает «более безболезненную форму антифранкистской резолюции»[2428]. Через два дня после поражения консерваторов на всеобщих выборах в Великобритании 28 июля Черчилль оставил Потсдам. Однако русское предложение о полном разрыве отношений с режимом Франко было отвергнуто и сменившим его Клементом Эттли, и новым министром иностранных дел Эрнестом Бевином. В своем заключительном коммюнике от 2 августа 1945 года три великие державы одобрили мексиканскую резолюцию, принятую в Сан-Франциско, и подтвердили, что Испания не допускается в Организацию Объединенных Наций из-за происхождения режима Франко, его природы, прошлой деятельности и связей со странами Оси[2429]. У каудильо тем не менее отлегло от сердца, ибо не последовало предложения о вмешательстве с целью его свержения.

Незадолго до декларации Потсдамской конференции Франко впервые принял нового британского посла сэра Виктора Мэллита. Когда Мэллит сказал каудильо, что его режим в умах британцев ассоциируется «с дружбой с фашистами и нацистами, а дела и слова времен войны не будут забыты», тот изобразил преданность и любезность. Пока Мэллит пытался довести до сознания Франко масштабы его изоляции, тот излучал благодушие, а потом «с улыбкой стал утверждать, что отношения наладятся». Каудильо отверг утверждения посла о том, что Испания поддерживала страны Оси, и, перебивая Мэллита, старался доказать, что его прогерманские симпатии сильно преувеличены. От разговора о Голубой дивизии каудильо отмахнулся, назвав ее «просто каплей воды». Памятуя о предстоящих британских выборах, Франко спокойно сообщил Мэллиту, что его собственная программа социальных реформ ближе к идеалам лейбористской партии, чем консервативной[2430].

Потсдамская декларация обеспокоила каудильо, но вскоре он понял, что она не столь враждебна, как он и Мартин Артахо опасались[2431]. Вызывающий ответ Испании на заключительное коммюнике показывает, что руку к нему приложил сам Франко. В этом документе, опубликованном 5 августа 1945 года, говорится, что Испания не выпрашивает себе место ни в какой международной организации и согласится только на такую позицию, которая соизмерима с ее исторической значимостью, численностью населения и вкладом в отстаивание мира и в культуру. Далее в документе сказано: «Подобные соображения вынудили ее во времена монархии покинуть старую Лигу Наций»[2432]. При этом испанский нейтралитет во время войны был превознесен как «выдающийся рекорд благородства» (destacada ejecutoria) – одно из любимых выражений Франко[2433].

Несмотря на взаимные разногласия, лидеры испанских левых в эмиграции обрели оптимистическую уверенность в том, что декларации по Испании, принятые в Сан-Франциско и Потсдаме, а также приход к власти в Британии лейбористской партии предрекают скорый конец Франко. В предвкушении его падения в конце августа формируется правительство в эмиграции под председательством Хосе Хирала[2434]. Убеждение эмиграции в том, что с каудильо покончено, разделяли и некоторые круги в Мадриде. Большой остряк Агустиґн де Фоксаґ (Foxaґ) заметил: «Ну и влепят же они Франко по нашим задам!»[2435]. Но генералиссимус был по-прежнему жизнерадостен и безмятежен. Сделав ставку на свой антикоммунизм, он не сомневался, что обстоятельства изменятся. В многочисленных речах и заявлениях Франко старался набирать очки на нейтралитете Испании во время войны и изображал страну счастливым и сплоченным оазисом спокойствия посреди бурного мира, по которому в поисках добычи бродят коммунистические орды[2436].

Вскоре стало очевидно, что каудильо возделывал плодородное поле. Эрнест Бевин, новый министр иностранных дел Великобритании, в своей первой речи в палате представителей 20 августа ясно дал понять, что западные державы не предпримут никаких акций против Франко: «Вопрос о режиме в Испании должен решать испанский народ». При этом он отметил, что по отношению к Испании политика нового британского лейбористского правительства столь же безопасна, как и позиция его консервативного предшественника. Бевин оказал каудильо огромную услугу, заявив, что британское правительство «займет благоприятную точку зрения, если испанский народ предпримет шаги к изменению своего режима, но правительство Его Величества не намерено совершать ничего, что вызовет гражданскую войну в этой стране или будет способствовать ей»[2437].

Советский посол в Лондоне Федор Тарасович Гусев был шокирован речью Бевина, ибо воспринял ее как отход от Потсдамских соглашений. Четыре дня спустя он сказал Бевину: «Франко извлечет из речи указание на то, что никаких акций против него не предусматривается. Он явно пытается укрепить свои позиции и пускает Союзникам пыль в глаза, заявляя, будто намерен провести выборы»[2438]. Гусев был прав. Каудильо изучал донесения тайной полиции о том, что потсдамские документы вселили страх в сторонников режима. Радовались не только левые; в католических и военных кругах проявлялись антифалангистские настроения. Монархисты решили, что дон Хуан вот-вот взойдет на престол[2439]. Уныние, охватившее приверженцев режима после Потсдама, несколько рассеяли речи Бевина. Мартин Артахо открыто выразил свое облегчение Мэллиту[2440]. «Испании, – сказал он, – теперь остается лишь сидеть у своих дверей и ждать, когда похоронная процессия понесет на кладбище ее врагов, которым она нанесла поражение в 1939 году»[2441].

Именно в это время все более усиливавший свое влияние Карреро Бланко, помощник Франко и будущий адмирал, составил длинный доклад о том, как выжить режиму. В этом документе, в высшей степени циничном, самый узколобый провинциализм сочетался с яркой проницательностью. В выражениях, соответствовавших взглядам каудильо и льстивших его достижениям, Карреро Бланко обличал англо-саксонский остракизм, утверждая, что в нем проявилась зависть к «тому, что Испания теперь независима, политически свободна, сильна и идет в гору, достигла невиданных успехов со времен утрехтского грабежа (намек на потерю Гибралтара), а это раздражает их и вызывает недоброжелательство». Вместе с тем Карреро Бланко сделал грамотный вывод, что после Потсдама Британия и Франция не рискнут открыть дверь коммунизму в Испании, поддержав республиканскую эмиграцию. В соответствии с этим он предлагал: «Для нас приемлема одна формула – поддерживать порядок, единство и крепиться изо всех сил. Нужны эффективные полицейские акции, чтобы предотвратить подрывную деятельность, энергичные репрессии, если она материализуется. При этом нечего опасаться критики из-за рубежа: лучше строго покарать раз и навсегда, чем оставить зло неискорененным»[2442].

Давление извне, направленное к тому, чтобы вызвать демократические перемены в Испании, Франко постоянно называл «масонским наступлением». Он уверял членов правительства на заседании 8 сентября, что в Англии пятнадцать миллионов франкмасонов и все они голосовали за лейбористов[2443]. Каудильо оттягивал время, побуждая Мартина Артахо заверять иностранных дипломатов, что «в течение ближайшей пары лет» он передаст власть дону Хуану[2444]. Однако степень «преображения» послевоенного Франко и его истинная роль во внешней политике наглядно проявились в том, что он, не приняв рекомендацию Мартина Артахо, не назначил либерала доктора Грегорио Мараньона послом в Лондон. Каудильо не доверял ему так же, как герцогу де Альбе и всем, кому высокие идеалы были дороже, чем сохранение режима Франко. Вместо Мараньона был назначен франкист Доминго де Барсенас, заслуживший доверие Франко во время Второй мировой войны, когда работал послом в Ватикане. Мартин Артахо предлагал также направить в Вашингтон кого-нибудь из христианских демократов – Хосе Ларраса (Larraz) или Луиса Гарсиа Гихарро, но Франко остановился на кандидатуре Лекерики. Лондон не сразу выдал агреман Барсенасу, а Вашингтон немедленно отверг человека с реноме фашиста[2445].

Даже в таком неблагоприятном внешне- и внутриполитическом контексте меморандум Карреро Бланко предлагал абсолютно оправданную стратегию. Черчилль и Бевин ясно заявили, что Британия никогда не прибегнет к вмешательству в дела Испании. Лондон решился лишь на несколько легких уколов, вряд ли замеченных Франко, о котором один сотрудник британского министерства иностранных дел сказал, что у него «кожа носорога»[2446]. Из трех западных держав Франция проявляла наиболее воинственные антифранкистские настроения, поскольку относилась к каудильо враждебно. Однако и умеренный католик министр иностранных дел Жорж Бидо (Bidault), и председатель совета министров генерал де Голль противились акциям против Франко. Пока Бидо лавировал и тянул время, де Голль направил каудильо секретное послание, сообщив, что будет поддерживать с ним дипломатические отношения вопреки давлению слева[2447].

Летом 1945 года внутренняя оппозиция режиму группировалась вокруг генералов Аранды и Кинделана. Они пытались повлиять на нового военного министра Фиделя Давилу, желая, чтобы он предъявил Франко ультиматум с требованием отказаться от власти. Однако Давила был полностью лоялен каудильо, и их усилия пошли прахом. Со временем Кинделан и Аранда становились все более одинокими. Они устанавливали контакты с членами левой оппозиции и иностранными дипломатами, готовыми выслушать их[2448]. Влияние этих генералов не могло соперничать с массированной пропагандой, развернутой каудильо, который стремился укрепить в народе веру в прочность режима. Двадцать пятого августа 1945 года Франко сместил Кинделана с поста начальника Высшей школы вооруженных сил за крайне роялистскую речь, в которой тот предсказал, что претендент скоро взойдет на престол при полной поддержке армии. По иронии судьбы, Кинделан, один из немногих испанских генералов, предвидевших будущую победу союзников, был замещен Хуаном Вигоном, который до самого последнего дня, как и каудильо, связывал свои надежды с победой Третьего рейха[2449].

То, что Франко так мягко обошелся с Кинделаном, свидетельствовало о его твердой решимости не бросать вызова армии. Республиканцы в эмиграции переживали глубокий раскол и пользовались малой поддержкой в истерзанной Гражданской войной Испании, а продолжающиеся репрессии погрузили их в состояние апатии. Только великие державы и влиятельные лица в среде его собственных сторонников давали Франко основания для беспокойства. Чтобы укрепить доверие армии, он неустанно подчеркивал необходимость военной бдительности для защиты единства Родины, хотя на самом деле это означало лишь защиту его режима. Смещение Кинделана последовало сразу после того, как 15 октября в Высшей школе вооруженных сил Франко выступил с речью, в которой страстно призывал хранить верность режиму[2450].

Отношение Франко к Фаланге было куда более сложным и гибким. Это показали его прежние беседы с Мартином Артахо. Третьего сентября 1945 года Сер-рано Суньер написал каудильо письмо, предлагая использовать передышку, обещанную речью Бевина, для начала процесса роспуска (licenciamiento) Фаланги и обновления политической верхушки путем включения в национальное правительство таких лиц, как Грегорио Мараньон, Хосе Ортега-и-Гассет и Франсеск Камбо. На полях письма рядом с самим предложением Франко написал «Нет», а возле имен – «Ха-ха-ха»[2451]. Перемены он произвел самые поверхностные. На заседании кабинета 7 сентября было принято решение вывести испанские войска из Танжера в ответ на британские требования. Франко вполне реалистично заметил: «Невелика потеря, если этого нельзя защитить». Единственное имперское приобретение времен Второй мировой войны оказалось, таким образом, утерянным. На том же заседании, к большому неудовольствию фалангистских министров, было отменено фашистское приветствие[2452].

Такие косметические меры ничего не изменили в отношениях Франко с Фалангой. Политическая ценность для него Фаланги снова проявилась во время пышного празднования Дня каудильо 1 октября 1945 года – в девятую годовщину прихода Франко к верховной власти. Церемония бросила вызов всему миру, продемонстрировав, какой огромной поддержкой пользуется каудильо у народа и институтов режима. Церковь приняла полномасштабное участие в празднествах. Франко, сопровождаемый министрами, руководством Фаланги и высшим командованием трех родов войск, присутствовал на хоральной мессе с оркестром, которой руководил весьма профранкистски настроенный епископ Мадрида – Алкала Леопольдо Эиґхо-и-Гарай, в церкви Сан Франсиско эль Гранде, ближайшей к кафедральному собору столицы. Затем был торжественно исполнен «Те Деум» под руководством папского нунция монсеньора Чиконьяни. После этого каудильо устроил высоким гостям роскошный прием в тронном зале дворца Паласио Реал. За стенами дворца на улицах, украшенных испанскими флагами, маршировала фалангистская молодежь (frente de Juventudes). Подобные празднества прошли по всей Испании[2453].

Как торжества, так и реакция на письмо Серрано Суньера подтвердили слова, сказанные Франко Мартину Артахо еще весной. Каудильо прикинул плюсы и минусы от сохранения и роспуска Фаланги. Он понимал, что перемены в Фаланге, или Движении (Movimiento), – никак не изменят отношение к нему западных демократий. Во всяком случае, Фаланга была ЕГО движением, и каудильо склонялся к тому, чтобы сохранить существующий в стране механизм, который обеспечивал ему постоянное восхваление. Вследствие же роспуска Фаланги возникло бы две серьезные проблемы. Первая – куда девать сотни тысяч тех, кто кормился в Фаланге с ее расплодившейся бюрократией. Вторая – в какой степени роспуск Фаланги будет способствовать распространению оппозиционных группировок. Напротив, сохранить Фалангу значило оставить неприкосновенным гигантский аппарат, укомплектованный теми, кто знал, что их существование под угрозой, и кому некуда деваться, а это обеспечивало их беззаветную верность каудильо. Ничего не меняя, Франко заручился бы горячей поддержкой сотен тысяч фалангистов.

Со стороны позиция казалась надежной, на самом же деле Франко прилагал максимум усилий, чтобы укрепить ее. Между 3-м и 11 октября каудильо заставлял заседать свой кабинет по четыре часа в день. За туманными рассуждениями о повышении «участия народа в делах государства», что предполагалось воплотить путем периодического проведения референдумов, стояло желание – как дал понять Франко своим министрам – произвести некоторые перемены. О возвращении к политическим партиям он и не помышлял, считая, что Британия пришла из-за них к социализму и чуть ли не на грань коммунизма. Поскольку Запад не хочет видеть в Испании ни революции, ни коммунизма, Франко решил проводить косметические перемены, дабы приглушить критику из-за рубежа, и подождать, когда Запад и Советский Союз в конце концов переругаются, и Запад созреет для переоценки его режима. Каудильо предложил, чтобы пропаганда направила усилия в сторону Хартии прав испанского народа и Закона о наследии. Когда Артахо сказал, что следовало бы вынести частичную амнистию политическим заключенным, Франко ответил: «Старого зачеркивать не будем» (nosotros no borramos). Кто-то выразил мнение, что нужно провести муниципальные выборы, тем самым изобразив демократические преобразования, каудильо уточнил: выборы могут быть объявлены, а затем их придется отложить на неопределенный срок. На референдум он согласился, упомянув о необходимости «надеть для гарантии демократический наряд» и с оптимизмом заявив: «Мы на пороге чуда»[2454].

Замечания, сделанные на заседании правительства, показали, что, одержимый имперской идеей, Франко образца 1940 года благодаря огромному опыту превратился в 1945 году в осторожного и хитрого политика. То, что ему удалось умело воспользоваться тем, что англо-американцы не желают провоцировать новую гражданскую войну, также подтверждало его опыт и ловкость. Двадцать шестого октября он публично показал, что сбросить его может лишь военная сила, которая нанесет поражение армии. В тот день собрались уцелевшие выпускники толедской Военно-пехотной академии (Academia Militar de Infanterнa). Было инициировано публичное восхваление заслуг Франко, в котором приняли участие лидеры победившей в Гражданской войне коалиции, армии, Церкви и Фаланги. В сопровождении эскорта генералов он вошел в кафедральный собор под королевским балдахином, и его благословил примас – архиепископ Пла-и-Дениэль. Провозглашенный «покровителем города», он получил отделанный золотом и серебром жезл и проследовал в Алкасар. Окруженный символикой националистов, оказавшихся в осаде, каудильо с вызовом заявил, что армия сорвет зловещие планы враждебных политических партий и франкмасонов[2455]. Широкое освещение этого события прессой походило на массовый шантаж. Из сообщений спецслужб Франко знал, что большинство испанцев страшилось кошмара новой гражданской войны[2456]. Такой же точки зрения придерживалось посольство США: «Стремление почти всех слоев испанского общества – избежать нового кровопролития; ничто так не играет на руку генералу Франко, как довод, что форсирование перемен означает новый 1936 год»[2457].

Из Пардо в западные посольства просачивались самые противоречивые сообщения. Мэллиту и Армуру старательные информаторы однажды сообщили, будто каудильо решил, что с игрой покончено, а в другой – что он будет сражаться до последнего на развалинах своего дворца[2458]. Ситуация сложилась напряженная, но «слепая вера» и неиссякаемый оптимизм не оставляли Франко. Его бункерный менталитет дал себя знать, когда он сказал генералу Мартинесу Кампосу: «Я не сделаю такой ошибки, как генерал Примо де Ривера. Я не уйду. Для меня отсюда одна дорога – прямо на кладбище»[2459]. Растущая уверенность каудильо в себе обескураживала Нормана Армура[2460]. Но в начале октября американский посол испытал некоторое удовлетворение, когда бюллетень посольства США опубликовал мартовское письмо Рузвельта к Франко. Перед посольством, быстро распространившим девяносто тысяч экземпляров бюллетеня, выстраивались очереди желающих получить экземпляр. Франко встревожился, и испанское правительство выразило протест Армуру[2461].

В начале декабря 1945 года глубоко озабоченный Армур покинул Мадрид. Он отслужил во внешнеполитическом ведомстве тридцать три года, поэтому в его отставке не было ничего необычного, но американская пресса истолковала это в таком духе, словно Франко публично нанес ему оскорбление. Это впечатление усилилось тем, что на место Армура не направили замену на уровне посла[2462]. Двадцать девятого ноября, нанеся каудильо прощальный визит, Армур сказал ему, что разочарован медленным темпом политических перемен. «С полной уверенностью в себе и чувством собственной правоты» Франко лишь посоветовал ему проявлять терпение[2463]. В течение двух часов генералиссимус разглагольствовал об опасности слишком быстрых перемен и уверял посла, что вся критика его режима за рубежом затеяна коммунистами[2464]. После отъезда Армура посольство Соединенных Штатов до 1951 года возглавлял временный поверенный. Франко понимал, что такое унизительное для него положение – не больше чем пустая формальность, которой все и кончится. Он быстро сообразил, что менталитет осажденного государства можно с выгодой использовать во внутренней пропаганде. К тому же Мэллит рассудил верно: сбросить Франко может только армия, а тот между тем знал, что заручиться армейской поддержкой ему удастся, намекнув на то, что его уход означает конец «хороших деньков» для армии[2465].

На следующий день после встречи с Франко посол нанес визит Мартину Артахо, и тот твердо заверил посла, что каудильо в конце концов пойдет по пути установления конституционной монархии. Изложенные им доводы Франко о том, почему он не спешит передавать власть, звучали неубедительно. Один из них состоял в том, что если каудильо передаст власть генералам, от которых получил ее в 1936 году, то едва ли те уступят ее гражданскому правительству. Смысл другого состоял в том, что в отличие от Альфонса XIII, который в 1931 году оставил трон, «ошибочно» решив, будто страна настроена против него, Франко не поддастся подобному заблуждению. Артахо отметил, и не случайно, что каудильо не из тех, кто допускает по отношению к себе дерзость и терпит прямое давление. Однако, недовольный медленной политической эволюцией Франко, Артахо обратился к Армуру со странной просьбой о том, чтобы новый госсекретарь Джеймс Бирнс (Byrnes) или Эрнест Бевин, а возможно, и оба направили каудильо послание и побудили бы его к более быстрым политическим переменам[2466].

Начало декабря 1945 года наглядно показало, что каудильо может не слишком опасаться антифранкистской риторики британцев. Прибытие в Лондон нового посла Франко – Доминго де лас Барсенаса – вызвало 5 декабря дебаты в палате общин. Левый депутат-лейборист Иан Микардо (Mikardo) спросил Бевина, известно ли ему, что процесс над двадцатью двумя испанскими антифашистами, сорванный в октябре протестами в Британии, вот-вот начнется, и собирается ли британское правительство сделать представление испанскому правительству по этому поводу. На успокоительное заверение Бевина в том, что британский посол следит за ситуацией, Микардо задал еще один, весьма щекотливый, вопрос: «Может ли высокочтимый джентльмен объяснить палате, почему генерал Франко, в конце июля столь опасавшийся за свое положение, теперь обрел такую уверенность, что сует нос в дела правительства ее величества?» Бевин ответил лаконично: «Переменчивые привычки этого высокого лица с трудом поддаются объяснению». Антифранкист капитан Ноэль-Бейкер затем спросил Бевина, знает ли он, что прибытие нового испанского посла истолковано в Испании и в других странах как проявление поддержки правительством ее величества режима каудильо. Сославшись на свою речь от 20 августа, Бевин заявил: «Наше отношение к Франко было изложено вполне ясно… оно не изменилось. Мы осуждаем режим»[2467]. И действительно, в тот же день Бевин сказал де лас Барсенасу: он «весьма сожалеет о том, что режим Франко еще сохраняется», и попросил посла передать каудильо, что британское терпение «начинает иссякать»[2468].

Франко не задевало, когда антипатию к нему проявляли на словах. В середине декабря Мартин Артахо сказал Хосе Мариа Пеману, что каудильо по-настоящему верит в Фалангу, что фалангистские министры – его любимчики и он относится к ним как к членам семьи. Пеман записал в дневнике: «Если бы мне сказали, что у Франко есть любовница, я счел бы это дурным и странным. Но дело обстоит хуже: у него появилось убеждение… Я думал, в Африке Франко привык к тому, что пуля убивает под ним коня, а он остается невредим. Это было плохо для коня, но хорошо для него, а теперь и для Испании. Однако сейчас он так привязан к лошади, что готов пасть вместе с ней»[2469]. Не слишком проницательный Пеман ошибался. Возможно, Франко и был душой с Фалангой, но при этом не утратил способности хладнокровно вычислять выгоды и потери, которые сулит ему эта привязанность. Наконец он решил, что сохранение Фаланги принесет ему больше выгод. Организация давала ему поддержку масс. Кроме того, критика из-за рубежа помогла каудильо извлечь максимальную пользу из массового возмущения иностранным «вмешательством».

За границей к Франко относились враждебно, а в конце 1945 года его подстерегала двойная угроза и внутри страны. С одной стороны, на каудильо наседали монархисты из франкистской коалиции, которые добивались, чтобы он успокоил западные державы, открыв дорогу дону Хуану. Франко пустил в ход всю свою хитрость, чтобы переиграть монархистов. Преодолевая международный остракизм и промонархические настроения, генералиссимус воспользуется одним и тем же приемом: назовет свой режим «королевством», не изменив его сути и сделав себя пожизненным регентом. С другой стороны, он имел дело с оппозицией, представленной побежденными республиканцами. С монархистской оппозицией Франко управлялся тонкими и лицемерными приемами, к левым же применял самые жестокие расправы. Репрессивный аппарат продолжал свирепствовать. Тюремное заключение, казни, пытки и ссылки угрожали всем, кто противостоял диктатору. Голод, трудности с получением работы у тех, кто не имел документа на право перемещения по стране, на выезд за ее пределы, а также свидетельства о политической благонадежности, снижали боевой потенциал левых. Тем не менее поражение Оси позволило многим «маки» (maquisards) из испанцев, игравшим ключевую роль во французском Сопротивлении, вернуться в Испанию.

К концу 1945 года на севере и востоке стала зарождаться настоящая партизанская война против режима, возглавленная коммунистами при поддержке социалистов и анархистов. Так называемые испанские «маки» (maquis) будут угрожать режиму до 1947 года. Франко перевел страну на военное положение и, не колеблясь, эвакуировал целые районы, чтобы иметь возможность проводить тактику выжженной земли. Партизанскую оппозицию режиму не удастся сломить до 1951 года[2470]. Поэтому не удивляет, что сорок пять процентов средств государственного бюджета 1946 года было отдано на содержание репрессивного аппарата – полиции, гражданской гвардии и армии[2471]. На заседаниях кабинета вопрос о репрессиях был главенствующим, так что Мартину Артахо не удавалось открыть дискуссию о политической эволюции. Заседания продолжались и по ночам – из-за пространных речей Франко о масонских заговорах или о необходимости возродить испанскую киноиндустрию и начать массовый выпуск его любимых сарсуэл (zarzuela – испанская оперетта). Если кто-то заговаривал о плачевном состоянии экономики, он называл инфляцию выдумкой банкиров, «свойственной профанам в экономике» (propio de los papanatas en lo econoґmico)[2472].

В начале 1946 года в своем интервью, сразу же широко распространенном, каудильо вновь заявил, что никогда не поддерживал страны Оси. Но после прекращения военных действий его режим приютил в трудную для них минуту множество беглых нацистов, фашистов и сторонников вишистской Франции. Собственность германского правительства и нацистской партии в Испании, на которую полагалось наложить арест, была растащена при попустительстве официальных властей. Предоставив испанское гражданство военным преступникам, Испания стала утверждать, что дала им политическое убежище. Сам каудильо способствовал переправке в Испанию Леона Дегреля (Degrelle), бельгийского генерала СС. В Испании нашли приют итальянский генерал Гамбара, другие военные чины из бывшего Корпуса добровольческих войск, а также ас нацистских специальных операций Отто Скорцени[2473]. В докладе, представленном Совету Безопасности ООН, утверждалось, что в Испании проживают две-три тысячи германских нацистских официальных лиц, не считая десятков тысяч бывших сотрудников вишистской милиции. Правительство США распространило информацию о том, что собственность бывших нацистов в Испании составляет до 95 миллионов долларов[2474]. По сообщениям польского правительства, бывшие сотрудники гестапо пристроились в Испании на секретную службу и в военную разведку, хотя британское и американское правительства о таких случаях не знали. Считалось, однако, что испанцы, работавшие в гестапо, были приняты во франкистскую службу безопасности[2475].

В начале 1946 года Лондон и Вашингтон обсуждали вопрос о том, какое влияние на позицию Франко окажет публикация трофейных германских документов, раскрывающих масштабы его сотрудничества со странами Оси[2476]. По общему мнению британского министерства иностранных дел, это мало повредило бы каудильо, поскольку местная пропаганда, превозносившая его «проницательность и благоразумие» (haґbil prudencia) уже сделала свое дело. Мэллит говорил: «Здесь многие считают внешнюю политику Франко, направленную на неучастие в войне, его единственным серьезным достижением»[2477]. Тем не менее в начале 1946 года Вашингтон опубликовал некоторые из наиболее убийственных свидетельств в брошюре «Испанское правительство и Ось», немедленно опровергнутой Мартином Артахо[2478].

Международную критику его режима Франко обратил себе на пользу, представляя ее следствием коммунистическо-масонского заговора, направленного на разрушение Испании. Как ни парадоксально, его неубедительная и непродуманная аргументация срабатывала. В сентябре 1945 года он убедил религиозных советников фалангистской женской секции (Seccioґn Femenina) в том, что гражданская война была начата ради искоренения «сатанинских происков» замаскированных франкмасонов, а теперь Испании грозит атака «масонской сверхдержавы», контролирующей мировую прессу и радиостанции, а также многих высокопоставленных политических деятелей в странах западной демократии. Используя риторику крестового похода времен Гражданской войны, Франко заявил: Испания подверглась такой атаке потому, что несет миру молитву, а ее солдаты – это солдаты Господа[2479]. При этом он припомнил историческую личность – командира осажденной Нумантийской крепости[2480]. В Испании давно стало традицией крепить национальное единство, создавая образ злобных зарубежных врагов. С подобными речами Франко выступал во время карательных экспедиций по стране, и толпы, собранные фалангистами, приветствовали его[2481].

Франко раздражало, что дон Хуан Бурбон всячески препятствовал его попыткам преодолеть враждебность к себе на международной арене. После окончания войны, дабы представить свой режим зарубежному миру как монархический, каудильо предложил наследнику трона поселиться в Испании[2482]. Монархист Хосе Мариа Ориоль убедил Франко, будто дон Хуан теперь сожалеет о Лозаннском манифесте. На самом же деле дон Хуан твердо решил не возвращаться, пока не уйдет каудильо, и в начале февраля 1946 года обосновался на фешенебельном португальском курорте Эшторил под Лиссабоном. Надежды генералиссимуса на то, что дона Хуана удастся контролировать его брату Николасу, послу в Португалии, оказались беспочвенными. Появление претендента на Пиренейском полуострове вызвало усиление промонархических настроений, что выражалось по-разному. Франко более всего встревожило коллективное приветственное письмо дону Хуану, известное как «салудо» и подписанное 458 наиболее заметными фигурами испанского истеблишмента, в том числе двадцатью экс-министрами, президентами пяти крупнейших банков страны, многими аристократами и известными университетскими профессорами. Все они выражали желание, чтобы была реставрирована монархия, «воплощенная в Вашем Величестве»[2483].

Письмо, опубликованное 13 февраля, привело Франко в ярость, ибо он счел это, как часто случалось, бунтом подданных. На заседании кабинета 15 февраля каудильо заявил: «Они объявили войну и должны быть раздавлены как черви». Снова усмотрев в этом масонский заговор, Франко пригрозил всем подписавшим письмо, что без суда посадит их в тюрьму. Он несколько поостыл, лишь когда генерал Давила и другие напомнили ему о неприятных внешнеполитических последствиях такого шага. Просматривая список подписавшихся, каудильо придумывал для них способы наказания – такие, как изъятие иностранного паспорта, налоговых документов и увольнение с постов. Однако, не удовлетворившись и этим, Франко решил возложить ответственность на одного из провинившихся, назвал зачинщиком Кинделана и приказал немедленно посадить его. Давила попросил каудильо принять во внимание возраст Кинделана и его слабое здоровье, и тогда Франко распорядился сослать виновного на Канарские острова. Зная, что многие в армии разделяют взгляды Кинделана, хотя и не смеют высказываться, генералиссимус в течение долгого времени интересовался секретными сообщениями полиции о его деятельности. «Салудо» заставило Франко понять, сколь многие поддерживают требование о реставрации монархии. Примерное наказание Кинделана оказалось эффективной мерой, вызвавшей лишь слабый ропот некоторых генералов-монархистов[2484]. Мало кто хотел подвергнуться такому унизительному наказанию, как Кинделан, и рисковать своим положением[2485].

Дон Хуан высокомерно отверг предложение Франко приехать в Испанию для личной встречи. Претендент выразил отказ Николасу Франко, сославшись на то, что должен подготовиться. По мнению советников дона Хуана, каудильо хотел использовать эту встречу, чтобы подчеркнуть зависимое положение претендента[2486]. Отказ разозлил Франко. Он дал указание фалангистским элементам в Студенческом объединении испанских университетов срывать лекции профессоров, подписавших «салудо», а сам направил дону Хуану письмо и объявил, что прекращает с ним отношения, поскольку Эшторил подстрекает монархистов к заговору против него. Даже рассерженный, каудильо не утратил своей обычной расчетливости. Более смелые монархисты начали искать контакта с левыми, но многие из самых оппортунистически настроенных консерваторов, подписавших «салудо», снова потянулись к Франко[2487].

Каудильо был встревожен деятельностью хуанистов, партизанской войной и акциями республиканского правительства в изгнании, однако пропагандистская кампания, преследовавшая цель изобразить его лидером осажденной Испании, приносила свои плоды. В первые месяцы 1946 года по всей стране прошли организованные активистами Движения демонстрации в поддержку Франко[2488]. Тем временем репрессивный аппарат загнал левых в угол. Накал антифранкистских выступлений за рубежом несколько спадал.

В середине января американский заместитель госсекретаря Дин Ачесон (Acheson) сказал в Вашингтоне британскому министру Джону Бальфуру (Balfour), что применительно к Франко англо-американская политика не должна ограничиваться одними возражениями неодобрения. Он предложил, чтобы Франция, Соединенные Штаты и Британия составили совместное заявление, в котором было бы указано: Испанию примут в международное сообщество лишь в том случае, если испанский народ сместит Франко и создаст правительство, ответственное за организацию выборов[2489]. Это предложение обсуждали Бирнс, Бевин и Бидо. В это время в Вашингтоне высказывалась точка зрения, что Советский Союз весьма заинтересован в разжигании гражданской войны в Испании, которая привела бы к победе коммунистического режима. Это обеспечило бы Советскому Союзу плацдарм под боком у Италии и Франции, а также подходы к Латинской Америке[2490]. После того как британский посол в Вашингтоне лорд Галифакс представил подобные аргументы Ачесону, американское давление уменьшилось[2491].

Тогда как британская политика была фактически направлена на то, чтобы удержать французов и американцев от неосмотрительных действий против Франко, в речах британского министра иностранных дел каудильо читал другое. Чтобы справиться с решительным непринятием Франко в рядах лейбористской партии, Бевин по-прежнему был в оппозиции к его режиму и вместе с тем подчеркивал, что диктатура должна быть свергнута «усилиями самого испанского народа»[2492]. Девятого февраля 1946 года Генеральная Ассамблея ООН напомнила своим членам о решениях конференций в Сан-Франциско и Потсдаме, рекомендовавших, чтобы они в своих отношениях с Испанией руководствовались духом и буквой этих решений[2493].

Во Франции многие считали эту декларацию Генеральной Ассамблеи недостаточной. Когда 20 января 1946 года де Голль ушел с поста председателя Временного правительства Франции, давление слева в пользу принятия более действенных мер против Франко усилилось. Двадцать первого февраля после самого поверхностного судебного разбирательства были казнены лидер антифранкистского партизанского движения и герой французского Сопротивления Кристино Гарсиа и девять его товарищей[2494]. Франко демонстративно проигнорировал призыв французского правительства к помилованию и совершил казнь, чем сознательно бросил вызов своим противникам за рубежом. Это событие было приурочено к поездкам каудильо по Испании и выступлениям на митингах фалангистов, где он высказывал решимость бороться с коммунизмом. Жестокая акция стала предупреждением тем в Испании, кто надеялся, что Франко уйдет без кровопролития. Через несколько дней тридцать семь членов Испанской социалистической рабочей партии были приговорены к длительным срокам тюремного заключения за попытку возродить партию[2495].

Двадцать шестого февраля 1946 года в ответ на волну массового возмущения казнями борцов с франкизмом французский кабинет принял решение закрыть границу с Испанией и прекратить экономические отношения с ней. Кроме того, предлагалось обсудить испанский вопрос на Совете Безопасности ООН. Бидо обратился к англичанам и американцам, призывая их поддержать эти шаги, что означало бы введение экономической блокады Испании[2496]. Те не желали не только этого, но и вынесения испанского вопроса на Совет Безопасности, где СССР получил бы возможность влиять на развитие событий. И британские начальники штабов, и руководство министерства иностранных дел уже склонялись к американской точке зрения, что русские хотят разжечь гражданскую войну в Испании. В этом их поддержал высланный из Испании дипломат и писатель Сальвадор де Мадариага. По иронии судьбы, Мадариага, которого Франко невзлюбил именно за острую критику его режима, оказал диктатору услугу, посоветовав министерству иностранных дел Великобритании проявить осторожность[2497].

Несмотря на опасения англичан и американцев, о чем свидетельствовал срыв попытки Франции вынести испанский вопрос на обсуждение Совета Безопасности, 4 марта 1946 года была опубликована трехсторонняя декларация Соединенных Штатов, Великобритании и Франции. В ней, в частности, говорилось: «Пока генерал Франко сохраняет власть над Испанией, испанский народ не может состоять в полной и тесной связи с теми нациями мира, которые совместными усилиями нанесли поражение германскому нацизму и итальянскому фашизму, помогавшим нынешнему испанскому режиму и по образцу которых он был устроен». Однако пределы декларации были очерчены в следующих ее положениях: «Не существует намерения вмешиваться во внутренние дела Испании. Испанский народ должен в конечном счете сам решать свою судьбу». В декларации выражалась благая надежда на то, что, не подвергая страну опасности гражданской войны, «ведущие патриотические и либерально настроенные силы в Испании скоро найдут средства добиться мирного ухода Франко, ликвидации Фаланги и создания временного или ответственного за выборы правительства». Трехсторонняя декларация оказалась, таким образом, мягче потсдамской, и неучастие в ней Советского Союза только подчеркивало это[2498]. На заседании своего кабинета Франко негодовал по поводу «этих бандитов», заявив, что Франция – «квислинг России», а президент Трумэн – «скверный франкмасон с юга»[2499]. Неудивительно, что он и ставленники его режима не ответили на предложение оставить власть. Их не прельщала перспектива предстать перед судом в качестве военных преступников.

Франко понимал: Союзники не станут вторгаться в Испанию, чтобы воплотить в жизнь свои предложения. Трехсторонняя декларация создавала британскому и американскому правительствам больше неудобств, чем самому каудильо. Англо-американская политика невмешательства преследовала цель заморозить испанский вопрос, ибо считала невозможным ввести Испанию в тот момент в сообщество наций, но вместе с тем была полна решимости не допустить перехода Пиренейского полуострова под советское влияние. Поэтому англичане и американцы отвернулись от демократов-антифранкистов и проявили снисходительность к Франко и его режиму, блокируя призывы к действиям против Испании. Республиканцев рассматривали как левых и прокоммунистов, к ним приклеили ярлык советских лакеев, и у них осталась лишь одна возможность – опереться на поддержку СССР и его восточноевропейских сателлитов. Таким образом, послевоенное невмешательство в дела Испании сыграло на руку Франко так же, как и невмешательство во время Гражданской войны[2500].

Беспомощный международный остракизм привел к тому, что в самой Испании режим начал представлять себя единственно возможным и не подлежащим замене. Фалангисты и все, кто был связан с Франко коррупцией и замешан в осуществлении репрессий, еще больше укрепились в мысли, что безопасность их будущего зависит от Франко. Каудильо предвидел это, когда говорил с Мартином Артахо в конце Второй мировой войны.

Если Франко и испытал какое-то беспокойство в связи с трехсторонней декларацией, то, вероятно, кратковременное. На следующий день Черчилль снова помог ему – на сей раз своей знаменитой речью о «железном занавесе» в Фултоне. Из этой речи Франко уяснил, что теперь лишь вопрос времени – когда его оценит и признает Запад. Сразу оценив ситуацию, он еще громче заговорил о том, что большевистская угроза – у порога Испании. Пока оппозиция за границей была расколота, каудильо могли встревожить только иностранное военное давление или международные экономические санкции, а на этот счет Трехсторонняя декларация успокоила его[2501].

Через три дня после принятия Трехсторонней декларации Франко открывал новый выставочный зал в Музее вооруженных сил (Museo del Ejeґrcito). Мероприятие прославляло дела националистов в Гражданской войне и напоминало сторонникам каудильо, что лучшая защита для них от возвращения мстительных левых – единство. Франко сказал о враждебной кампании за рубежом: «Для нас она отнюдь не сюрприз, поскольку мы никогда не слышали ни о чем другом, кроме как о жертвах и лишениях, о самоограничениях и долгих вахтах, о службе и несении караулов. Но и на службе вы можете иногда отдыхать. Я же не могу позволить себе этого – как часовой, не знающий отдыха, то и дело получающий неприятные телеграммы и навязанные решения. Часовой бдительно стоит на посту, когда другие спят». Оправдывая продолжающиеся репрессии, он заявил, будто принял посты генералиссимуса и главы государства только при условии, что после победы ему даруют возможность приступить к долгосрочной задаче «по искоренению причин столь многих несчастий».

Чтобы его не приняли за властолюбца, Франко старательно внушал собравшимся, чего ему стоит это самоотречение и преданность делу. Конечно же не упоминая о своих отлучках на охоту, рыбалку и на гольф, о своих длинных отпусках и уходах от дел, он сказал высоким военным чинам, составлявшим его аудиторию, что, в отличие от него, они могут иногда забывать о своих заботах и обязанностях. «У меня, как главы государства, личная жизнь и увлечения крайне ограничены. Все мое существование заполнено работой и размышлениями». Самовосхваление с элементами жалости к себе было типичным для Франко. Весьма красноречив анекдот, рассказанный им тогда – в аудитории, состоявшей из бывших соратников по оружию, он держался с непривычной легкостью: «В первые дни крестового похода преобладали плохие новости, и штабной офицер с длинным лицом приносил мне одну дурную весть за другой. Я улыбнулся и приободрил его. Потом в один прекрасный день он заболел и другой офицер, капитан Медрано, сменил его. Медрано пришлось прийти ко мне с одной из самых скверных новостей за всю войну, но он вошел с улыбкой, светясь оптимизмом. Я спрашиваю его: «В чем дело, Медрано?» И он с той же улыбкой отвечает: «Ничего особенного, генерал. У меня тут небольшое сообщение для вас». Я прочел бумагу и говорю: «Отлично. С этого момента ты будешь приносить мне сообщения». А все дело в том, что надо делать хорошую мину при плохих новостях. Чем хуже новость, тем радостнее лицо». В этом неожиданно вырвавшемся откровенном признании «хенералисимо» дал свой рецепт выживания[2502].

Этот рецепт еще послужит ему известное время. Франция была полна решимости усилить нажим на Франко. Двенадцатого марта Бидо предложил Британии и Соединенным Штатам ввести совместные экономические санкции против Испании. Госсекретарь Бирнс и британский посол напомнили Бидо об обязательствах своих правительств не вмешиваться во внутренние дела этой страны. Британия выступила против экономических санкций, считая это слабым средством без достижения сотрудничества с другими странами, в частности Аргентиной, самым верным союзником Франко[2503]. Британский МИД сообщил госдепартаменту: он обеспокоен тем, что Франция «заблуждается, веря в возможность эффективной акции извне, направленной к ускорению падения генерала Франко», ибо испанцы рассматривают закрытие границ «как меру, инспирированную коммунистами, и как недопустимую попытку вмешательства в испанские внутренние дела. Следствием этого будет лишь укрепление позиций генерала Франко». Государственный департамент вполне согласился с такой оценкой[2504].

Трехсторонняя декларация произвела незначительное впечатление на армию. Генерал Понте, начальник Севильского военного округа, написал 12 марта 1946 года генералу Вареле, в ту пору верховному комиссару в Марокко, что высшее командование должно координировать свою позицию. По мнению Понте, армия, которая привела Франко к власти, должна принять участие в его отстранении от власти. Варела ответил 23 марта, что нельзя предпринимать ничего, грозящего расколом армии, равно как нельзя допустить чтобы внешний мир заподозрил, будто такой раскол существует[2505]. Письмо Понте было последним серьезным антифранкистским шагом генерала, возглавлявшего войска до середины пятидесятых годов. Ответ Варелы убеждал в том, что Франко умел распределять высокие посты и мог не сомневаться в лояльности армии.

Он был еще более уверен в своем Движении. Первого апреля ежегодный военный парад в честь победы националистов в Гражданской войне превратился в массовую демонстрацию поддержки Франко. Кульминацией торжеств стало появление каудильо на балконе Паласио Реал, сопровождавшееся возгласами толпы[2506]. Шестого апреля фалангистский министр труда Хосе Антонио Хирон де Веласко пришел к Франко во главе делегации ветеранов Гражданской войны, чтобы вручить ему пятьдесят альбомов с тремястами тысячами подписей – как свидетельство лояльности ему – в тот момент, когда с нападками на каудильо выступала «банда наемных убийц сил зла» (una banda de sicarios de las fuerzas del mal). Весьма удовлетворенный Франко сказал делегации, что масонские и коммунистические заговоры, замышляемые против него эмигрантским республиканским отребьем, означают одно: «Мы живем, мы не умерли, и наш флаг развевается на ветру»[2507].

Вскоре подтвердилось, что Союзники отвернулись от испанской демократической оппозиции. Семнадцатого апреля 1946 года Оскар Ланге, представитель Польши в Совете Безопасности, предложил немедленно прекратить дипломатические отношения с Испанией, поскольку она представляет собой угрозу международному миру. Это аргументировалось абсурдным утверждением, будто бежавшие в Испанию нацисты работают там над производством атомных бомб. Академик, противник коммунизма, эмигрант, живущий в США, и прекрасный оратор, Ланге должен был создать впечатление, что Польша действует независимо от Советского Союза. За кулисами сэр Александр Кэдоган и Эдвард Стеттиниус, британский и американский представители в ООН, соединили свои усилия, чтобы увести русские и польские маневры в сторону от цели. Поэтому испанский вопрос 29 апреля 1946 года был передан на рассмотрение подкомитета из пяти человек, возглавлявшегося представителем Австралии Хербертом В. Эваттом (Evatt). Результаты своей работы подкомитет должен был представить через месяц[2508].

Шум, вызванный польскими обвинениями, побудил Франко выступить публично. Вопиющая ложь его заявлений сочеталась с искренней верой и наивностью. Четырнадцатого мая 1946 года он говорил перед кортесами в течение более двух часов. Каудильо сказал внимательно слушавшим его «депутатам»: «За пределами наших границ поговаривают о проблемах испанской политики. Я отрицаю, что в Испании есть какие-либо нерешенные проблемы. Мы решили внутренние политические проблемы нашей кровью и нашими усилиями». Часто прерываемый приветственными возгласами выбранных им слушателей каудильо утверждал, что обвинения в том, будто он диктатор, глупые и злонамеренные. Отрицая, что пришел к власти с помощью Оси, он заявил, будто итальянская и германская помощь во время Гражданской войны была «каплей в океане». Франко бессознательно проявил свое двуличие, попытавшись оправдать свою былую симпатию к Оси. «Кое-кто старается представить нас миру как нацифашистов и антидемократов. Когда-то мы не считали это ошибкой, ибо такие режимы пользовались в мире огромным престижем. Теперь, однако, поскольку на головы проигравших обрушилось столь много оскорбительных обвинений в жестокости и бесчестии, мы, справедливости ради, должны подчеркнуть, что характер нашего государства совершенно иной, чем у них».

Это была прелюдия к защите его собственной формы правления, отличной от фашизма, но дающей ему необходимую власть, чтобы держать под контролем испанское стремление к «эгоизму и анархии». И вот этот близкий к совершенству способ правления подвергся теперь нападкам из-за того, что подавил франкмасонство и нанес поражение коммунизму. Затем, намекнув на то, что только он сам противодействует в своей стране анархии, о которой толкуют зарубежные злопыхатели, каудильо обратился ко всем католикам мира с призывом положить конец нападкам на Испанию. Изобразив дело так, будто международному остракизму подверглась Испания, а не он лично, Франко таким образом снимал с себя ответственность за все ее невзгоды и создавал себе имидж борца с извечными врагами страны. Остановившись на войне, он с поразительной наглостью похвалил себя за благородство, проявленное к Франции летом 1940 года, заявил, что спас Британию от поражения в 1940 году и, несмотря на дело с вольфрамом, утверждал, будто выказывал лишь добрую волю в отношении Соединенных Штатов[2509].

Подкомитет, созданный в ответ на польские обвинения в адрес Испании, изучил порученный ему вопрос и в докладе от 31 мая 1946 года во всеуслышание изложил такие факты, как утверждение испанского режима с помощью стран Оси, сообщил о фашистской природе режима Франко, его поведении в поддержку Оси в период Второй мировой войны, продолжающейся поддержке им нацистских военных преступников и международных фашистских организаций, о необоснованном количестве испанских вооруженных сил, о производстве Испанией урана и вооружений, о казнях, тюремных заключениях и репрессиях, применяемых к политическим оппонентам, и о фашистской деятельности Фаланги. Однако подкомитет не мог рекомендовать Совету Безопасности вмешаться в дела Испании, поскольку Франко не совершил никакого акта агрессии и не угрожал международному миру. Тем не менее, несмотря на серьезные сомнения Британии, подкомитет пришел к заключению, что франкистская Испания хотя и не несет непосредственной угрозы миру, все же представляет собой «потенциальную угрозу международному сообществу и безопасности». В заключение подкомитет рекомендовал Совету Безопасности поддержать мартовскую Трехстороннюю декларацию, а Генеральной Ассамблее – призвать всех членов ООН к разрыву всяких отношений с Испанией[2510].

Пятого июня 1946 года испанское правительство выступило с длинным и весьма гневным ответом на доклад подкомитета. В этом ответе явственно сказался почерк Франко. Через весь документ проходит мысль о том, что испанский народ и каудильо – единое целое. Хотя документ подчеркивал «полное безразличие испанского народа» к мнению тех, кто не имеет никакого права судить его поведение, он все же выразил недовольство вмешательством подкомитета во внутренние дела Испании. В нарочито приподнятом тоне заявление утверждало, что оно сделано от имени средних государств, нейтральных наций и малых стран, которым в такой же мере угрожает вызывающее поведение великих держав[2511].

Речь, с которой Уинстон Черчилль выступил в тот же день, поддержала Франко куда ощутимее, чем официальный испанский ответ. Иронически отозвавшись о неэффективности политики Организации Объединенных Наций в отношении Испании, Черчилль поздравил правительство Эттли с мудрой воздержанностью – или, по крайней мере, с явным отсутствием пыла – в том, что касается невмешательства во внутренние дела Испании. «Никому из нас не нравится режим Франко, и мне лично он столь же мало симпатичен, как нынешняя британская администрация, но между нелюбовью к правительству и стремлением развязать гражданскую войну очень большая дистанция». Консервативный лидер утверждал, что французское экономическое давление дало «лишь один результат – продлило жизнь Франко». Он заявил: «Нет ничего глупее, чем убеждать испанцев свергнуть Франко и при этом заверять их, что за этим не последует военного вторжения Союзников». Утверждая, что польский демарш в ООН инспирирован советской стороной, Черчилль сказал: «В Испании столько же мира при реакционном режиме генерала Франко и значительно больше безопасности и довольства для обычных людей, чем в настоящее время в Польше»[2512][2513].

Несмотря на симпатии к франкистскому режиму консервативных и католических кругов Европы и Америки, пропагандистская машина Франко работала вовсю, чтобы убедить испанский народ, будто Испания – жертва международной осады (cerco internacional)[2514]. Катастрофические последствия экономической системы автаркии приписывались осаде[2515]. На самом деле Франко мог воспользоваться выгодами послевоенного экономического восстановления, заплатив политическими реформами, но он не желал этого. Идея «осады» была удобным объяснением почти любой неудачи режима. Мартин Артахо с его надеждами на либерализацию и реставрацию монархии стал изгоем в кабинете, где доминировали фалангисты[2516].

Доклад подкомитета по Испании обсуждался на 44-м, 45-м, 46-м и 49-м заседаниях Совета Безопасности, проходивших в Нью-Йорке 6-го, 13-го, 17-го и 26 ноября 1946 года. Его рекомендации, благодаря стараниям представителей Соединенных Штатов и Великобритании, оказались выхолощенными. Однако, поскольку подкомитет показал, что франкистский режим представляет потенциальную угрозу международному миру, было решено держать испанский вопрос под постоянным наблюдением Совета Безопасности. Это по существу означало признание того факта, что никаких мер против Франко не предусматривается. Попытки советской делегации во главе с А.А. Громыко ужесточить антифранкистскую резолюцию ни к чему не привели и в конечном счете лишь укрепили позиции каудильо, придав достоверность его утверждениям о том, что он – оплот обороны Запада[2517].

В контексте международных расхождений по поводу Испании Франко, все набиравший уверенность в себе, получил возможность передышки. После «тихого лета» он выразил Артахо свое удовлетворение тем, что «мир погружается в дрязги и оставляет нас в покое»[2518]. В интервью «Аррибе» каудильо заявил: испанский народ «знает, чего ожидать от заграницы и чему учит история, что ненависть к Испании – не изобретение сегодняшнего дня и даже не вчерашнего. Испания живет ныне в правде и искренности, а остальной мир – в постоянном лицемерии»[2519]. Десятая годовщина со дня официального назначения его на пост главы государства – День каудильо 1 октября – отмечался еще более пышно, чем прежде. Франко находился в этот день в Бургосе, где присутствовал на службе в кафедральном соборе, а затем получил в дар от властей пятидесяти испанских провинций щит из золота и платины, инкрустированный рубинами, бриллиантами и изумрудами[2520].

В начале ноября 1946 года Совет Безопасности ООН включил испанский вопрос в повестку дня Генеральной Ассамблеи. Это означало возобновление международной антифранкистской кампании, но отнюдь не конкретных акций против каудильо. Председателю Генеральной Ассамблеи были представлены предложения акций против Франко от тринадцати стран Европы и Америки. Среди них – американский проект, призывающий Франко оставить власть и передать ее представительному временному правительству, а также документ от Белорусской ССР – о разрыве экономических отношений с Испанией[2521]. С точки зрения каудильо, критика Организации Объединенных Наций, «произвольная и несправедливая», явно свидетельствовала о направляемом Советами заговоре, преследующем цель изолировать Испанию[2522]. За этим последовала массированная пропагандистская кампания, призванная создать впечатление полного национального сплочения вокруг каудильо. В рамках этой кампании на Пласа-де-Ориенте был проведен митинг «рабочих», которые нарекли Франко «первым рабочим Испании»[2523].

Испанский вопрос обсуждался в Первом комитете Генеральной Ассамблеи (политические вопросы и международная безопасность) со 2-го по 4 декабря 1946 года в Лейк-Саксессе, штат Нью-Йорк. Многочисленные представители осудили франкистский режим как фашистский, однако несколько стран, в частности Парагвай и Сальвадор, выступили против полного разрыва дипломатических отношений с Испанией. Американский и британский представители, Уоррен Остин и сэр Хартли Шоукросс (Hartley Shawcross), признав, что сущность франкистского режима имеет отталкивающий характер, выступили против иностранного вмешательства, дабы не разжигать гражданской войны в Испании. В конечном счете было решено создать подкомитет и поручить ему выработать проект резолюции для представления Генеральной Ассамблее. За основу взяли текст предложенной Соединенными Штатами резолюции, которую представил сенатор Том Конналли[2524]. Леон Жуо (Jouhaux) из Франции иронически усомнился в том, что еще одна резолюция с осуждением Франко убедит испанский народ стать хозяином своей судьбы. И все же так называемая «резолюция Конналли» еще раз выразила осуждение Франко за связи с Осью, обратилась к испанскому народу, предложив ему «дать миру доказательства того, что он имеет правительство, которое черпает свои полномочия из согласия тех, кем правит», и призвала Франко «оставить власть»[2525].

Опасаясь международных санкций против Испании, кабинет Франко обсудил вопрос о «манифестациях национального возмущения». Фалангистским министрам Хирону и Фернандесу Куэсте было поручено организовать кампанию[2526]. Плодом их усилий стала массовая демонстрация на Пласа-де-Ориенте перед Паласио Реал 9 декабря 1946 года. В этот день вышло распоряжение закрыть магазины. По утверждениям франкистской полиции, на площади собралось 700 тысяч человек – членов фалангистских синдикатов, организаций молодежи и ветеранов Гражданской войны. Современные фотографии запечатлели эту площадь, запруженную людьми, и прилегающие к ней улицы. Однако площадь, размером в 46 600 квадратных метров, обсаженная кустами и украшенная статуями, даже вместе с прилегающими к ней улицами, видимо, вмещала меньше народу, чем указывали в ту пору. Тем не менее манифестация впечатляла. На сотнях плакатов и транспарантов были надписи, ругающие русских, французов и вообще иностранцев, толпа оглушительно скандировала: «Франко – да, коммунизму – нет!»

Весьма довольный каудильо появился на балконе дворца в 12.30. Сразу же пустившись в риторику времен Гражданской войны, он обратился к толпе со словами: «Бойцы, бывшие узники и все испанцы» (Combatientes, ex-cautivos y espaсoles todos). То и дело перебиваемый бешеными овациями Франко осудил «тех за границей, которые спекулируют вашей лояльностью и миром в нашем доме». Он заявил: «Происходящее в Организации Объединенных Наций не должно поражать нас, испанцев. Когда по Европе безнаказанно распространяется волна коммунистического террора, сопровождающаяся насилиями, убийствами и репрессиями того рода, что вы видели, едва ли стоит удивляться, если сыновья Хирала и Пасионарии[2527] встречают терпимость и поддержку официальных представителей этих несчастных стран». Когда Франко провозгласил, что «никто не имеет права вмешиваться во внутренние дела других наций», его слова потонули в море возгласов и оваций. Каудильо призвал своих приверженцев «соединить силу нашей правоты (razoґn) с бастионом нашего единства». Завершил он выступление хвастливыми словами: «Доказательством возрождения Испании служит тот факт, что весь остальной мир суетится у нас под ногами». Более часа после окончания речи он стоял с доньей Кармен на балконе и внимал скандированию толпы – «Франко! Франко! Франко!»[2528]

Последняя резолюция по Испании была одобрена пленарной сессией Генеральной Ассамблеи 12 декабря 1946 года. Она исключала допуск Испании во все органы ООН и при ООН и призывала Совет Безопасности изучить ситуацию и принять необходимые меры, если в течение разумного срока Испания по-прежнему сохранит правительство, лишенное народной поддержки, а также призвала все страны – члены ООН отозвать своих послов из Испании. Резолюция была принята тридцатью четырьмя голосами – среди них Франция, Великобритания, Советский Союз, Соединенные Штаты и все латиноамериканские страны. Против проголосовали шесть стран, воздержались – тринадцать[2529]. Тринадцатого декабря на заседании кабинета Франко поспешил объявить Организацию Объединенных Наций «смертельно больной»[2530]. Через четыре дня он поехал в Сарагосу на церемонию, посвященную сопротивлению, оказанному Испанией наполеоновскому вторжению. Отдав дань духу того времени, он затем заявил о превосходстве своей политической системы и о том, что по своему нравственному состоянию и социальному совершенству Испания на десяток лет опережает другие страны. Франко также утвердил выпуск новой монеты со своим изображением и надписью: «Каудильо милостью Божьей»[2531].