К началу 1944 года, когда военная ситуация кардинально изменилась – Союзники обеспечили свои тылы в Северной Африке, а Италия вышла из игры, – США еще менее, чем прежде, намеревались проявлять терпимость к Франко. Американское военное командование было разгневано продолжающимся экспортом испанского вольфрама в Германию. После «инцидента с Лаурелем» испанский посол в Вашингтоне Хуан Франсиско де Карденас лишился возможности получить аудиенцию у Рузвельта, а новогоднее поздравление Франко американскому президенту осталось без ответа[2257]. В пятницу 31 декабря 1943 года Бьюлак встретился с заместителем министра иностранных дел Испании Хосе Паном де Соралусе и изложил американскую позицию. Хордана во второй половине дня находился у Франко. В следующий понедельник, 3 января 1944 года, генерал Хор-дана, проинструктированный каудильо, пошел в наступление, предъявив Хейесу претензии по поводу односторонних выгод, получаемых Союзниками в их отношениях с Испанией. Он утверждал, что выполнение требований Вашингтона по вольфраму окажет крайне отрицательное воздействие на экономику Испании, тогда как поставки не имеют особого значения для производства вооружений в Германии. Вызывающе искажали действительность его слова о том, будто Вашингтон забывает, как «активно и эффективно сотрудничала Испания с Союзниками» и «сколь важную роль играла, став непреодолимой преградой для немцев в Гибралтаре и Северной Африке».
Дерзость этой позиции убедила Хейеса в справедливости сообщений о том, что германское сопротивление в Италии и взятие немцами Додеканесских островов произвели на Франко огромное впечатление и навели его на мысль, что война затянется по крайней мере до 1946 года. Он твердо заявил Хорда-не, что испанская политика ведется вовсе не в интересах Союзников, а только в своекорыстных. Под нажимом Хейеса Хордане пришлось подтвердить, что каудильо признал марионеточное государство в северной Италии – республику Сало[2258]. Теперь Хейес понял: необходимо нефтяное эмбарго, чтобы прекратить заигрывание Франко с Осью[2259]. Прежде благожелательное отношение Хейеса к генералиссимусу резко изменилось после крещенского приема 6 января 1944 года. Франко заставил приглашенных ждать более часа. Его появление было обставлено по-королевски. Во время приема он демонстративно игнорировал британского и американского послов. Считая, что генералиссимусом по-прежнему манипулируют немцы, возмущенный Хейес так прокомментировал события того дня: «Этот идиот сам роет себе могилу»[2260].
Хейес и Хор были вне себя от гнева, узнав, что Деметрио Карсельер выделил Германии кредит в 425 миллионов песет на закупки вольфрама и вот-вот состоится сделка, по которой самый крупный испанский вольфрамовый рудник будет продавать Третьему рейху всю свою добычу – 120 тонн в месяц[2261]. После этого оба рекомендовали прекратить экспорт нефти в Испанию[2262]. Вследствие интернирования испанцами итальянских судов, активности германских агентов на испанской территории, продолжающихся боевых действий остатков Голубой дивизии в России Вашингтон решил отказаться от поставок нефти Испании[2263] с середины февраля.
Единственной попыткой режима Франко оправдать продолжающуюся поддержку Оси, была кампания в прессе, призванная отделить франкизм от фашизма. Ее тон определила речь каудильо 1 октября 1943 года, восхваляющая оригинальность испанской политической системы[2264]. Его утверждения со временем разрядят атмосферу «холодной войны». Теперь же это было бессмысленно. Франко с готовностью заглатывал самую невероятную информацию из германского посольства. Так, на заседании кабинета 22 января он сообщил, что уже началось британское вторжение в Португалию. С таким же утверждением он выступил в середине марта и еще раз во второй половине апреля[2265].
Лондон согласился с советом Хора усилить давление на Франко. Двадцать седьмого января 1944 года британский посол нанес каудильо визит в Пардо, исполненный готовности пригрозить ему полным разрывом отношений между Британией и Испанией[2266]. И вновь Франко ответил на сердитые протесты Хора обезоруживающим спокойствием. Он говорил с ним «тихо, как семейный доктор, желающий успокоить капризного пациента». Каудильо, по крайней мере в устной форме, принял обвинения Хора и пообещал принять действенные меры против германских агентов и запретить дальнейший экспорт вольфрама в Германию. На следующий день, узнав, что с февраля 1944 года поставки нефти Испании приостанавливаются, Хордана таким же образом попытался урезонить Хейеса. Однако через несколько часов, когда Би-би-си и радио американского Управления военной информации (American Office of War Information) объявили на весь мир, что в ответ на ее разнообразную поддержку стран Оси Соединенные Штаты ввели эмбарго на поставки нефти Испании, британский и американский послы встревожились, как бы обиженный Франко не отошел от Союзников[2267].
Прекращение экспорта нефти Союзниками вызвало небывалую дипломатическую активность испанцев как в Мадриде, так и в Вашингтоне. Карденас сообщил, что им с Хорданой придется подать в отставку. Хордана сказал Хейесу, что известие об эмбарго «стало ужасным ударом для него и испанского правительства»[2268]. На заседании кабинета 2 февраля Франко и Хордана выразили уверенность в том, что твердая позиция позволит им с выгодой использовать англо-американские разногласия по вопросу о вольфраме. От внимания испанцев не ускользнуло, что педантичный Хейес и чрезвычайно живой Хор питают друг к другу неприязнь[2269]. Тактика Франко имела смысл лишь в том случае, если в нем еще жила надежда на то, что Третьему рейху удастся переломить ход войны. А эту надежду поддерживали в нем оптимистические сообщения недальновидных военных атташе из Берлина[2270]. Население охватил страх перед перспективой объявления Союзниками экономической войны Испании. Третьего февраля 1944 года Хордана предложил немедленно и резко ограничить деятельность германского консульства в Танжере, выслать германских агентов из Испанского Марокко и в конечном счете «энергичным образом пресечь германскую шпионскую и подрывную деятельность на всей испанской территории». Он также выступил за полный вывод с русского фронта испанских сухопутных частей и воздушной эскадрильи. В ответ на претензии Союзников по поводу интернированных итальянских военных кораблей Хордана предложил потребовать компенсации в виде поставки вооружений и авиационного бензина. Кроме того, он советовал урегулировать вопрос о вольфраме путем переговоров[2271].
Несмотря на эмоциональные обращения Карденаса, Вашингтон непреклонно держался решения, что удовлетворится только «полным вольфрамовым эмбарго»[2272]. Хейес по согласованию с Хором предложил 4 февраля компромиссное решение. Однако после детального его рассмотрения госдепартаментом и британским посольством в Вашингтоне Халл сообщил точку зрения, что Испания, столь долгое время затягивавшая решение проблемы, сама спровоцировала запрет на поставки нефти и теперь дело Франко, а не Вашингтона, найти достойный выход из ситуации[2273]. Одиннадцатого февраля Хейес получил указания потребовать полного эмбарго на поставки вольфрама Третьему рейху. Карденас попросил заместителя госсекретаря США Стеттиниуса возобновить поставки нефти в Испанию в обмен на сокращение его поставок вольфрама Германии. Рузвельт был решительным сторонником твердой линии, и Черчилль, вопреки советам министерства иностранных дел, склонялся поддержать Рузвельта. И Хор, и Хейес в Мадриде выражали готовность к компромиссу. С уверенностью, внушенной ему сообщениями Альбы о том, что Британия не слишком стремится обострять отношения, Франко действовал во время кризиса с еще большим, чем обычно, хладнокровием. Этим и объяснялась непреклонность Хорданы[2274].
Один из элементов этого кризиса Франко со всем своим лицемерием и хитростью раздувал и использовал в узких внутриполитических целях. Испанская печать, не раскрывая причин нефтяного эмбарго, объясняла прекращение поставок внешним давлением на Испанию с целью заставить ее отказаться от нейтралитета, который столь мужественно отстаивает каудильо. Официальные заявления перепевали на все лады тему о решимости Испании отстаивать нейтралитет любой ценой. Появилась и тенденция приписывать претензии Союзников проискам республиканской эмиграции[2275]. В ретроспективе «вольфрамовый» кризис 1944 года можно рассматривать как генеральную репетицию: таким же образом позднее Франко сохранит опору внутри страны и переживет международный остракизм 1945–1949 годов. Иными словами, он придумал международную блокаду и выставил себя национальным героем, отстаивающим независимость Испании в вопиюще неравных условиях[2276].
Опасаясь, как бы Франко не обратился за нефтью к Германии, англичане предложили Испании прекратить экспорт вольфрама только на шесть месяцев, но государственный департамент стоял на своем – в США дело шло к президентским выборам[2277]. Рузвельт и Корделл Халл были непреклонны, а Хор получил инструкции действовать так же, как и Хейес[2278].
Одной из причин затягивания кризиса было убеждение каудильо, поддерживаемое Карсельером, что он получит выгоды, водя за нос обе стороны. Пропаганда в пользу Оси в послушной печати и по радио усилилась[2279]. В понедельник 14 февраля 1944 года Франко сказал герцогу де Альбе, что война продлится еще шесть лет и закончится полным истощением обеих сторон. И он, конечно, не сомневался, что Испания окажется стратегически важным партнером, в котором будут заинтересованы демократические страны. «Пока что Испании нужно, чтобы ею руководил такой человек, как Франко»[2280]. Лишь поэтому каудильо дал указания Хордане держаться твердо, что тот и делал. Однако 17 февраля в беседе с Хором Хордана согласился уменьшить экспорт в Германию «до незначительных размеров, которые не имели бы реальной военной ценности». Хейес и Хор увидели в этом основу для компромисса. Хордана повторил слова Франко о том, что «Испания оказала Союзникам большую услугу, не вступив в войну». Халл направил Хейесу телеграмму, в которой едко заметил: «В сообществе наций редко бывает, чтобы страна считала, будто оказывает большую услугу своим соседям, не нападая на них». Далее Халл четко заявляет: «Мы не можем оправдать принесение жертв в поддержку испанской экономики, ибо испанское правительство не готово ответить взаимностью на наше желание сотрудничать, то есть предпринять шаг, полностью совместимый с испанским нейтралитетом: объявить постоянное эмбарго на экспорт вольфрама»[2281].
Хейес передал эти слова Хордане 21 февраля. Испанское министерство иностранных дел пошло еще на несколько незначительных уступок. Эти шаги, о которых Хордана сообщил Хору, встретили одобрение Лондона[2282]. Хордана, никогда не вписывавшийся полностью в состав безликого франкистского кабинета, оказывался во все большей изоляции. Большинство министров осуждало его стремление к компромиссу и видело в этом предательство национальных интересов; активнее всех высказывался Карсельер. Португальский посол был убежден, что Франко особенно прислушивается к Карсельеру, ибо министр промышленности помог ему поместить деньги в Швейцарии[2283][2284].
Хотя испанцы пользовались доброй волей Союзников и злоупотребляли ею, внутри страны Франко, благодаря односторонне преподносимой информации о кризисе в печати, поддерживал представление о себе, как о человеке, неколебимо отстаивающем и защищающем национальные интересы. В этом сказывалась также его непробиваемая самоуверенность и способность заставить окружение разделять ее. Масштаб самомнения Франко и его оторванность от реальности явственно проявились 6 марта, когда его посетил профессор Жоао Пинту да Коста Лейте, португальский министр финансов. В 1929 году Франко пытался учить экономике Кальво Сотело, а теперь в течение полутора часов с важным видом излагал министру свои никчемные соображения по экономическим вопросам. Когда-то поверив в планы, предложенные в 1940 году аферистом Альбертом фон Филеком, каудильо прямо заявил, что его не тревожит американское нефтяное эмбарго, ибо он верит: проблема синтетического бензина им решена. Франко сообщил о двух проектах: один по производству горючего из битуминозного (горючего) сланца на 2 миллиарда песет, а другой – из гидрогенизированного угля на 1,2 миллиарда песет. Он был убежден, что эти проекты позволят Испании добиться независимости от импорта в энергетике. Каудильо явно забыл о том, что даже если проекты и были бы технически осуществимы, непреодолимой преградой стала бы их стоимость. Португальский посол так комментировал сообщение о проектах в депеше Салазару: «Это досадно. Я предпочитаю Дон-Кихота в оригинальной версии»[2285].
Реальная ситуация состояла в том, что нефтяное эмбарго толкало нищую испанскую экономику в средневековье. Во время парада победы 1 апреля 1944 года Франко пришлось обойтись без танков и другой техники[2286]. В течение всего кризиса прессе было велено выражать прогерманские настроения[2287]. Однако к середине апреля экономические последствия нефтяного эмбарго вынудили Франко отклонить просьбу Дикхофа о возобновлении поставок вольфрама в Германию. После переговоров, затянувшихся из-за упрямства каудильо, испанцы наконец заявили Союзникам, что резко сократят ежемесячные поставки вольфрама в Германию, почти до символических размеров[2288]. Немцы предлагали за вольфрам нефть, тяжелое оборудование и продовольствие, поэтому Черчилль убедил Рузвельта пренебречь советами Халла и пойти на компромисс, ибо иначе замедлилось бы свертывание германской шпионской сети в Испании, а британские закупки в этой стране железной руды и поташа оказались бы под угрозой. Раздосадованный Хейес считал, что Франко укрепился в своей решимости, поскольку Хордана получил 27 апреля заверения Хора насчет возможных поставок нефти в Испанию из британских источников. Халл также чувствовал, что «отсутствие со стороны Британии поддержки, исходящей от всего сердца», помешало бы полной победе Вашингтона над Франко[2289].
В конечном счете соглашение, подписанное с американцами и англичанами 2 мая 1944 года, предусматривало возобновление экспорта нефти в Испанию в ответ на сокращение вывоза вольфрамовой руды в Германию до 20 тонн в мае, 20 тонн в июне и далее не более 40 тонн в месяц, закрытие германского консульства в Танжере, вывод всех испанских частей из России и высылку из Испании германских шпионов и диверсантов[2290]. Ставка каудильо на то, что ситуация повернется в пользу Оси, привела Испанию к серьезному продовольственному кризису, чего не было бы без нефтяного эмбарго. Франко, скрепя сердце, пошел на капитуляцию, но с несказанной самоуверенностью представил ее в Испании как способность его режима защищать престиж и свободу страны перед лицом всего мира. При этом о германских агентах, Танжере и даже вольфраме не упоминалось, а вынужденные уступки Испании превращались в успешное торговое соглашение, указывающее на сердечные отношения каудильо с Союзниками и на отсутствие для него угрозы в случае «непредвиденных обстоятельств» – этот эвфемизм означал поражение Гитлера[2291].
Риббентроп был разгневан, и Хинесу Видалю досталось от него в Берлине. Дикхоф в Мадриде заявил энергичный протест Франко и Хордане. Каудильо ответил послу, что Германия имела время запастись вольфрамом, и теперь Испания не хотела бы рисковать[2292]. В это же время Хордана заверил Хейеса в том, что дал обещанные указания по выдворению германского консульства из Танжера. Однако на протяжении всего 1944 года Хор чуть ли не ежедневно заявлял протесты в связи с тем, что Испания не выдворяет германских агентов. Контрабанда вольфрама в Германию продолжалась в небольших количествах до лета[2293]. В конце мая Союзники также заявили протесты по поводу обстрелов американских самолетов зенитными батареями с территории Испанского Марокко, что продолжалось до середины июня, пока испанское правительство наконец не согласилось остановить своих зенитчиков[2294].
Хотя соглашение по вольфраму было, по существу, поражением Франко, к тому же заставившим испанский народ пережить серьезные трудности, он и Карреро Бланко извлекли из ситуации два важных урока. Прежде всего, их внутриполитическая пропаганда научилась изображать Франко как героического защитника национальной независимости от заблуждающихся и дерзких Союзников. Это дало знать о себе в необычно теплом приеме, оказанном Франко через несколько недель в Бильбао[2295]. Во-вторых, они поняли, что пока Союзники накапливали силы для вторжения во Францию, а русские быстро продвигались на запад, Британия и Соединенные Штаты отнюдь не намерены были сокрушать испанский режим, а скорее склонялись к переговорам по вольфраму. В это время каудильо был серьезно озабочен сосредоточением вооруженных республиканцев на юге Франции[2296]. Но переговоры по вольфраму позволили Франко и Карреро Бланко надеяться, что Союзники в случае поражения Гитлера не станут вмешиваться во внутренние дела Испании[2297]. Это вскоре подтвердилось.
Двадцать четвертого мая 1944 года Черчилль произнес речь в палате представителей, в которой косвенно одобрил проведенные с Испанией переговоры, что могло рассматриваться как похвала генералу Франко. Сказав об опасности, исходившей от Испании в 1940 году, он отдал должное усилиям Хора и Артура Йенкена (Yencken), советника посольства при Хоре, но при этом отметил, что «главная заслуга, несомненно, принадлежит Испании и ее решимости оставаться вне войны». Еще более преувеличенной благодарности удостоилось испанское правительство в связи с операцией «Факел». По мнению Черчилля, в тот период Испания полностью искупила все предыдущие акты помощи Германии. Он закончил свое выступление следующими словами: «Я здесь сегодня говорю добрые слова об Испании и, позвольте добавить, надеюсь, что она будет оказывать после войны мощное влияние на мир в Средиземноморье. Внутриполитические проблемы Испании – дело самих испанцев. Нашему правительству не подобает влезать в них»[2298].
Слова Черчилля были продиктованы отнюдь не восхищением перед Франко. Скорее всего, он стремился нейтрализовать каудильо перед предстоящей высадкой в Нормандии. Черчилль преследовал и долговременную цель – приукрасить Франко, чтобы в будущем использовать его как оплот своей политике в Западном Средиземноморье. Его речь вызвала переполох в английских и американских политических кругах и тревогу в стане антифранкистской оппозиции. Эффект усилила мадридская пропагандистская машина, представившая речь как всецелое одобрение Черчиллем внешней политики Франко и его режима. Испанские газеты ликовали, в отличие от республиканской эмиграции, которая надеялась, что Союзники сбросят каудильо после разгрома Гитлера и Муссолини[2299]. Во время следующей встречи с Франко посол Хор тщетно пытался убедить его в том, что выступление Черчилля не означает безусловной поддержки испанского режима[2300].
Речь Черчилля стала для Франко залогом удачи. Он извлечет из нее максимальную для себя пользу – как внутри страны, так и на международной арене. Хью Дэлтон (Dalton)[2301] считал эту речь непродуманным романтическим жестом. «В ней вовсе не было необходимости, он написал ее накануне, в половине третьего ночи, и министерство иностранных дел увидело черновик всего за час до его выступления. Было сделано все возможное, чтобы придать ей больше сдержанности, но почти безуспешно»[2302]. Черчилль писал Рузвельту в свое оправдание: «Вижу, что некоторые ваши газеты огорчены моим пассажем по Испании в палате представителей. Это очень несправедливо, так как я всего-навсего повторил свое заявление от октября 1940 г. Я упомянул имя Франко лишь для того, чтобы показать, как глупо отождествлять Испанию с ним или его с Испанией посредством карикатур. Мне нет дела до Франко, но я не хочу, чтобы Иберийский полуостров стал после войны враждебен Британии»[2303].
Между тем германские наблюдательные посты, станции радиоперехвата и радарные установки сохранялись в Испании до конца войны. Полностью доверяя необъективным докладам о военной ситуации, сообщавшим ему то, что он хотел слышать, Франко продолжал политику лавирования. Лекерика присылал из Виши сообщения, что Германия скоро будет готова бомбить Нью-Йорк. Испанский военный атташе в Берлине связывал большие надежды с появлением у немцев атомной бомбы. Он даже сообщил в Мадрид в июле 1944 года, что Манчестер уже полностью разрушен этим оружием. Франко охотно выслушивал оптимистические предсказания о том, что Гитлер просто заманивает Союзников, и приходил в раздражение от мрачно-реалистических сообщений Видала из Берлина[2304]. В течение всей итальянской кампании и даже после высадки в Нормандии фалангистская пресса вопреки всему убеждала общество в непобедимости Третьего рейха. Союзники достигали все новых успехов, а испанская печать предсказывала, что Германия осуществит возмездие с помощью секретного оружия. Публиковались сообщения о том, что летающие бомбы сровняли большую часть юга Англии с землей, а Лондон опустел из-за массовой эвакуации населения[2305].
В то время как Союзники приближались к Германии с востока и запада, Мануэл Аснар, любимый обозреватель Франко, интерпретировал германское отступление как мастерский ход Гитлера, позволяющий сократить линии коммуникаций, нарастить запасы новых вооружений и втянуть врагов в безнадежные для них танковые бои[2306]. Каудильо весьма впечатляли подобные сообщения, получаемые от прессы и эмиссаров. Летом и даже осенью 1944 года, когда в поражении Оси уже не оставалось сомнений, он все еще верил, что устрашающее оружие возмездия изменит ход войны и приведет к победе Гитлера. Каудильо говорил герцогу де Альбе, что оружие вроде космических лучей способно изменить характер войны и что, высадившись в Нормандии, Союзники попали в германскую ловушку: «Я внимательно слежу за операциями, но не вижу восьмидесяти дивизий, которые могут появиться где угодно в любой момент»[2307].
На что бы ни надеялся Франко, инстинкт власти заставлял его наводить мосты с Союзниками. Это отчетливо проявилось в его очередном ежегодном выступлении перед Национальным советом Фаланги в понедельник 17 июля, в день восьмой годовщины военного мятежа. Хотя он и облачился в белый летний мундир национального главы, но избегал упоминаний о Фаланге в своей бессвязной, но весьма показательной речи. В ее первой части каудильо восхвалял себя и перечислял достижения режима в области здравоохранения, образования и обороны, что он скромно назвал «испанским миром» (la paz espaсola). Проявив великодушие, Франко объявил о частичной амнистии политзаключенных. Правильность политики режима, по его словам, доказывают массовые народные демонстрации поддержки. Назвав их стихийными, он утверждал, что они претят правительству при его скромности, но вместе с тем считал ответом Испании на клеветническую кампанию, развернутую за рубежом республиканской эмиграцией. Свои призывы к установлению мира, служившие на деле предотвращению полного поражения Третьего рейха и его собственному возвышению, Франко истолковал как способ спасти Европу и человечество. Он заявил, что ввиду коммунистической угрозы Испания готова сотрудничать с послевоенным миром при условии уважения к ее особой политической системе. Он отверг критику из-за рубежа, обвиняющую его режим в недемократичности, и сказал, что высшая демократия состоит в осуществлении евангелических заповедей. Вот, сказал Франко, чем занимается героический фалангист – «полумонах, полусолдат»[2308].
Испанская пресса захлебывалась от восторга, расхваливая каудильо за эту речь[2309], в которой он явил миру пример своей Фаланги как результат синтеза фашизма и антифашизма[2310]. Утверждая, что с самого начала войны он не покладая рук старался восстановить мир, пресса безудержно превозносила безмерную щедрость каудильо, осыпающего Испанию дарами мира и процветания. Пропаганда тщательно разработала объяснения теории «двух войн», а также оригинальности и уникальности фалангизма[2311]. Если бы все эти объяснения были приняты внешним миром, Франко открестился бы от родства с Осью[2312].
Третьего августа 1944 года умер от ангины Хордана[2313]. Хор, Хейес и Перейра искренне сожалели о кончине этого человека, задолго до Франко осознавшего неотвратимость конечной победы Союзников. Выказывая уважение к Франко, он представлял на его утверждение все инициативы, но в пределах своих возможностей проявлял большее расположение к Союзникам, чем к Оси. Смерть верного и трудолюбивого Хорданы, кажется, совсем не тронула Франко. Он не выразил соболезнований семье покойного и даже не присутствовал на похоронах[2314]. Каудильо упустил также прекрасную возможность преодолеть враждебное отношение к себе Союзников, показав, что разрывает со своим прошлым ярого и преданного сторонника Оси. Напротив, он распорядился вернуть в Мадрид Хосе Феликса Лекерику – отъявленного коллаборациониста, посла в Виши[2315]. Об этом решении несколько дней не объявлялось, хотя оно созрело почти мгновенно. Карсельер не ошибся, заметив, что Франко так или иначе собирался заменить Хордану, ибо, по всей видимости, желал избавиться от неприятного напоминания о реальном ходе событий в период переговоров по вольфраму[2316].
Хейес назвал назначение Лекерики «огромной ошибкой»[2317]. Прошли годы, но Серрано Суньер все еще изумлялся тому, что Франко на столь высокий пост выбрал Лекерику, «человека гестапо», замешанного в столь многих неприятных событиях того периода[2318]. Услышав о смерти Хорданы, сам Лекерика заявил корреспонденту газеты «Вангуардиа» в Виши: «[Министром Иностранных дел] может стать любой, только не я, потому что из-за моей деятельности в Виши в поддержку Оси я должен исчезнуть с международной арены, как только Гитлер потерпит поражение»[2319]. Назначив Лекерику, Франко тут же освободил пост заместителя министра, который занимал просоюзнически настроенный Пан де Соралусе.
Как и обычно у Франко, в выдвижении Лекерики не обошлось без хитрости. Каудильо стремился сохранить посты за известными приверженцами Оси – такими министрами, как Асенсио, Арресе, Хирон и Блас Перес. Многие прочили на место Хорданы Альбу или Сангрониса, но если бы Франко, применяясь к ситуации, раздавал посты просоюзнически настроенным министрам, то он не смог бы им доверять. Напротив, Лекерика, жаждавший остаться на плаву, и фалангисты, оглядывающиеся назад, всецело зависели от каудильо и были предельно лояльны к нему из-за безвыходности положения.
Войска Союзников подходили к Парижу, и Франко решил обострившуюся в связи с этим проблему взаимоотношений с Виши просто: не направил в Виши нового посла на смену Лекерике. Девятнадцатого августа в Париже начались бои с немцами, а 24 августа город был освобожден войсками «Свободной Франции», среди которых изгнанники – антифранкисты играли видную роль. Неизвестно, как реагировал каудильо на сообщения о том, что бронемашины под испанскими республиканскими флагами, с такими названиями, как «Гвадалахара» и «Теруэль», в числе первых вошли в Париж. Но легко представить себе, как это встревожило его. Франко разорвал отношения с Виши лишь только после того, как немцы вывезли Петэна в Бельфор, а вишистский посол в Испании Франсуа Пьетри подал в отставку. Двадцать пятого августа Франко признал Жака Труэля (Truelle), главу миссии связи «Свободной Франции» в Мадриде временным поверенным в делах Франции[2320].
В августе Берлин отозвал посла Дикхофа и не прислал ему замены. Когда немцы потерпели поражение во Франции, каудильо столкнулся с новой угрозой. Группы вооруженных испанских республиканцев, сражавшихся на стороне французского Сопротивления, начали скапливаться у границ с Испанией. В Мадриде распространились слухи о том, что Франко будет сброшен, а Фаланга распущена, хотя официальные круги яростно отрицали это[2321].
К осени 1944 года особая необходимость в миссиях сэра Сэмюэла Хора и Карлтона Хейеса в значительной мере отпала. Хейес в последний раз получил аудиенцию у Франко 11 сентября 1944 года. Было очевидно, что каудильо, как это ни претило ему, заискивал перед Союзниками и даже лживо утверждал, что с «облегчением» встретил известие об их успехах во Франции. Это заявление резко отличалось от настроений его прессы. «Арриба» теперь ругала немцев за то, что они после поражений вермахта оставили в беде своих друзей. На самом деле Франко до самого конца надеялся на победу Германии. Во время контрнаступления немцев в Арденнах он сказал: «Теперь Союзники увидят, как немцы окружат их». Хейес, приняв слова Франко об успехах Союзников за чистую монету, предложил ему заявить, что Испания не даст пристанища лидерам Оси, если те станут искать убежища за рубежом. В своей обычной манере каудильо уклонился от прямого ответа, заметив, что, по его сведениям, никто из руководителей стран Оси не помышляет искать убежища в Испании, но если бы и попытались, то Союзники схватили бы или убили их задолго до того, как они достигли бы границы[2322].
Вернувшись в Англию, Хор займет место в верхней палате парламента как лорд Темплвуд. Он ясно заявил Лекерике, что занятая Франко позиция поддержки Оси уменьшила его шансы быть принятым в послевоенное сообщество наций[2323]. Прощаясь с Франко, Хор собирался твердо повторить ему то, что сказал Лекерике, и изложить основы послевоенной политики Союзников в отношении Испании[2324].
Начиная с октября 1944 года, Франко как в приватном плане, так и публично развил бурную деятельность, намереваясь убедить Союзников, что никогда не желал им никакого вреда и что его отношения с Осью были направлены только против Советского Союза. Первого октября 1944 года торжественно отмечалась восьмая годовщина прихода Франко к власти. Как до этого события, так и во время него, пресса вовсю расхваливала неустанные миротворческие усилия каудильо, начавшиеся еще в 1939 году. Любые намеки на то, что Испания оказывала услуги Оси, объявлялись грязными происками эмигрантского «красного отребья». Нагло извращая факты, Франко похвалялся тем, что не воспользовался слабостью Франции летом 1940 года[2325].
В середине сентября 1944 года Карреро Бланко представил каудильо меморандум по вопросу о послевоенном мире. Основная его идея состояла в том, что Британия, сражаясь с Германией, выбрала не того врага и тем самым навязала безбожной России роль сверхдержавы. Поскольку германское чудо-оружие в лучшем случае обеспечит Гитлеру мир путем переговоров, Испании следует выступить теперь посредником перед Британией, чтобы предотвратить полное уничтожение Третьего рейха[2326]. В соответствии с этим, 18 октября 1944 года каудильо написал герцогу де Альбе письмо, содержание которого послу поручалось передать Черчиллю. На тексте письма в известной мере сказалось влияние меморандума Карреро Бланко. Предлагая в будущем Британии англо-испанский антибольшевистский альянс, Франко анализировал ситуацию в прогитлеровском духе: «После тяжкого испытания, через которое прошла Европа, среди наций с большой численностью населения и богатыми ресурсами проявили свою силу и стойкость Англия, Испания и Германия». Однако Германия так же, как Франция и Италия, неспособна теперь противостоять России. Американское господство в Европе станет катастрофой. Поэтому Британии и Испании необходимо сотрудничать, чтобы разгромить коммунизм. Каудильо отверг обвинения в том, что пособничал Оси, назвав свои действия «серией мелких инцидентов». В минувшие годы единственным препятствием на пути улучшения англо-испанских отношений, утверждал он, проявляя невероятную близорукость, было британское вмешательство во внутренние дела Испании, особенно со стороны британской секретной службы. Франко делал хитроумный вывод: любая помощь антифранкистской эмиграции сыграет лишь на руку русским[2327]. Британскому министру иностранных дел письмо будет передано лишь 21 ноября[2328].
Для самого Франко разговоры о борьбе против коммунизма были отнюдь не риторическими. В октябре 1944 года его высшие генералы оставили на время свои мятежные замыслы, ибо происходящее встревожило их. В Валь-д’Аран, в Пиренеях, вошли испанские республиканцы, сражавшиеся на стороне французского Сопротивления. Большую часть этой группы составляли коммунисты, хотя находившееся в Москве руководство КПИ тщетно пыталось предотвратить попытку вторжения. Отпор партизанам и последующая война с ними были для каудильо даром судьбы. Хор сообщал в Лондон: «Безрассудные действия нескольких сотен испанских авантюристов на границе позволили ему [Франко] попозировать, изображая себя предводителем борьбы с вторжением красных. Это также дало ему предлог арестовать и казнить громадное число своих политических противников»[2329]. Благодаря этой акции пробудился менталитет Гражданской войны, армия поразмялась, а офицерский корпус снова сплотился вокруг Франко[2330]. Как командующий Бургосским военным округом, Ягуэ играл решающую роль в подавлении мятежных республиканцев.
Это небольшое второразрядное военное антикоммунистическое шоу, возможно, внушило Черчиллю симпатии к идеям, изложенным в письме каудильо. Во всяком случае, когда русские обвинили Испанию в том, что она с 1939 года стала базой снабжения немцев, Черчилль 23 апреля 1944 года направил британскому послу в Москве телеграмму: «Очень хорошо, что Франко не пропустил немцев через территорию Испании для нападения на Гибралтар и дальше в Северную Африку. Не забывайте сами и напомните нашим друзьям, когда представится возможным, что в то время мы были абсолютно одни в мире (советская сторона снабжала немцев важным военным снаряжением). Так что не стоит считать, что в прошлом все было скверно»[2331].
Ярко выраженный реализм Черчилля в защите британских интересов играл на руку Франко. Другие британские министры придерживались иной точки зрения. Вслед за меморандумом Хора, в высшей степени критическим, заместитель премьер-министра Клемент Эттли (Attlee) представил 4 ноября 1944 года Военному кабинету записку, в которой исключал возможность прямого вторжения в Испанию, но предлагал меры подрыва диктатуры: «Мы должны использовать любые методы, способствующие ее падению. Особенно в экономической области нам необходимо сотрудничать с Соединенными Штатами и Францией, отказывая в благоприятствовании теперешнему режиму». Эттли считал, что «Британия рискует предстать как единственная внешняя опора Франко»[2332]. Враждебное отношение Эттли к Франко разделял и министр иностранных дел Иден.
Каудильо, возможно, знал, что происходит в Уайтхолле. Черчилль давным-давно публично изложил свою точку зрения, а герцог де Альба был прекрасно осведомлен о том, что происходит в высших политических сферах Лондона. Пока на страницах франкистской печати вовсю упражнялись сторонники нацистов, Франко прикидывался другом Союзников, с серьезным видом проявляя чудеса цинизма. Его интервью директору иностранной службы агентства Юнайтед Пресс, Э.Л. (A.L.) Брэдфорду, опубликованное 7 ноября и широко распространенное, имело форму письменных ответов на заранее подготовленные вопросы. Составлять ответы Франко помогал Дуссинаге[2333]. Франко создал не просто извращенную, но бесстыдно лживую версию своей политики за предыдущие пять лет. Он, разумеется, не упомянул о том, как во время поражения Франции в 1940 году обращался к Гитлеру с просьбой о расчленении Французского Марокко, и изобразил свое отношение к Франции дружественным и рыцарским (hidalguнa). Самым нелепым в интервью выглядело утверждение, будто Голубая дивизия «не была связана ни с завоевательными идеями, ни с агрессивным отношением к какой-либо стране». «Поняв, что участие этих добровольцев в войне может рассорить Испанию со странами-Союзницами, испанское правительство предприняло необходимые шаги по возвращению добровольцев домой».
Франко отверг обвинения в диктаторском характере своего режима, высокомерно заявив, что «некоторые особенности испанского темперамента» сделали невозможным сохранение демократических институтов. Как строгий отец нации, он изрек, что демократия закончилась для испанцев сплошным насилием. Каудильо восхвалял католические принципы своего режима, его «органическую демократию» и «дух справедливости». Сделав ряд отступлений, явно в угоду американской общественности, он, в частности, сказал, что открытие Америки придало Испании «американский характер». Франко бесстыдно потребовал, чтобы Испании предоставили место на послевоенной мирной конференции, мотивируя это своим «спокойным и беспристрастным пониманием того, что справедливо, а что нет». При этом он заявил, что внутренний режим в Испании не препятствует этому. На потребу англо-саксонскому общественному мнению Франко дал неопределенное обещание насчет будущих выборов и сделал крайне темные намеки на то, что будет установлена новая монархия. Испанская печать наполнилась публикациями о «всеобщем ожидании» нового, сообщая, что весь мир благоговейно восхищается «чрезвычайной важностью» высказываний Франко[2334]. Неизвестна реакция каудильо на донесения своих послов со всего света о том, что почти повсюду его заявления были встречены в штыки[2335].
В столицах великих держав такая вопиющая лживость возымела эффект, прямо противоположный ожидаемому. В Лондоне министр иностранных дел был вне себя от возмущения[2336]. Представитель британского правительства сказал в палате общин, что «нет никаких оснований для того, чтобы страна, не внесшая никакого позитивного вклада в военные усилия Объединенных Наций, была представлена на мирной конференции». Британская пресса напомнила о самых развязных прогерманских речах Франко[2337]. В Вашингтоне Рузвельт и Корделл Халл заняли твердую позицию, возражая против членства Франко в Организации Объединенных Наций[2338]. Возможно, к счастью для каудильо, Халл собирался выйти в отставку по состоянию здоровья. Халла сменит его заместитель – Эдвард Стеттиниус.
Иден предложил, чтобы посол в Вашингтоне лорд Галифакс попросил правительство США поддержать британский план – официально предупредить Франко, что Испании не следует рассчитывать на полномасштабную роль в послевоенном мире. Это подкрепится нефтяным эмбарго. Проект телеграммы Идена был составлен в самых твердых выражениях. Пояснялось, что «самодовольство» Франко основано на ошибочном убеждении, будто его режим пользуется одобрением как британского, так и американского правительств. «Следовательно, он верит, что ему удастся вести двойственную политику: тоталитарную – в Испании и дружественную – с Союзниками-победителями». Особенно негодовал Иден по поводу «наглых предположений Франко, будто фалангистская Испания имеет право на место за столом мирной конференции»[2339]. Черчилль ответил на предложение Идена так: «С внутренним режимом в России я согласен не больше, чем с испанским, но предпочел бы жить в Испании, а не в России». Справедливо убежденный, что Франко скорее умрет, чем отдаст власть, премьер-министр писал: «То, что вы предлагаете, означает подталкивание к революции в Испании. Вы начинаете с нефти, а скоро кончите кровью. Если коммунисты станут хозяевами в Испании, можно ожидать, что инфекция скоро распространится по Италии и Франции»[2340]. Телеграмма не пошла.
Трения, вызванные этими двумя подходами, будут накладывать отпечаток на британскую политику в отношении Испании до конца сороковых годов. Где трения, там и бездействие, а это всегда играло на руку каудильо. Двадцать седьмого ноября 1944 года Военный кабинет в Лондоне обсуждал различные документы, касающиеся Испании, включая крайне критический меморандум Хора от 15 октября, а также недавно переданное письмо Франко. Черчилль признал, что, вполне возможно, Франко вдохновила на письмо его речь 24 мая в палате общин. Энтони Иден добился согласия Черчилля на то, чтобы ответ каудильо был выдержан в духе, не оставляющем сомнений: в будущем мироустройстве Британия не объединится с Испанией против России[2341].
Второго декабря 1944 года Черчилль написал Идену: «Я постараюсь сделать все возможное, чтобы дописать Ваше оскорбительное письмо Франко после выходных дней, но гарантий дать не могу. Со времен уничтожения Непобедимой армады отношения между Англией и Испанией претерпели множество перемен, и едва ли несколько часов размышлений над моей частью письма, за которое я несу ответственность, сильно повлияют на ход истории»[2342]. Хор уже составил – 13 ноября – проект своей резкой прощальной речи Франко. Он сказал Черчиллю: «Самодовольства генерала Франко не пробьешь ничем, разве что мощной взрывчаткой».
Однако у слишком занятого Черчилля не хватало времени на Франко, и 12 декабря 1944 года, когда у Хора состоялась последняя встреча с каудильо, письмо премьер-министра все еще не было написано. Сэр Сэмюэл сказал Франко, что его недавние авансы Черчиллю вряд ли принесут ему успех, но эти слова ничуть не смутили каудильо. «Самодовольный и невозмутимый», Франко слушал резкую критику Хора почти не прерывая его, но все же возразил против утверждения, что Фаланга – партия, подобная нацистской или фашистской. Когда британский посол упомянул о большом числе казней, все еще происходящих в Испании, каудильо сообщил, что планирует провести реформы. К раздражению Хора, он «не проявил никаких признаков озабоченности будущим Испании». Только уходя, посол заметил «признаки того, что в этой невентилируемой усыпальнице самодовольства потянуло ветром. Фотографии Папы Римского и португальского президента Кармоны заняли почетные места на письменном столе, ранее занимаемые Гитлером и Муссолини». Хейес обратил внимание на эти перемены в июле 1944 года[2343].
Идеологические симпатии Франко, несомненно, изменились в связи с распространившимися в декабре слухами о том, что Союзники собираются поставить вместо него правительство, которое возглавит консервативный республиканец Мигель Маура[2344]. Грандиозный бал, устроенный 23 декабря 1944 года в Пардо по случаю «выхода в общество» (presentacion en sociedad) 18-летней Кармен Франко, был проведен с напускным спокойствием. Но это празднество отражало также и безумную любовь каудильо к Ненуке, как он звал свою дочь, и страстное его тяготение, а особенно его жены к королевской помпезности. Роскошный обед был рассчитан на две тысячи персон. Сначала решили не приглашать никого из дипкорпуса, однако в последнюю минуту, дабы снискать расположение американцев, пригласили Хейеса, его жену и дочь. Подавляющее большинство гостей составляли военные друзья «генералиссимуса» и франкистские придворные. Старая аристократия проигнорировала это мероприятие. Танцевали в салонах XVIII века, затем самые видные артисты испанской эстрады дали концерт. На следующее утро по-королевски сопровождаемая епископом мадридского района Алкала (Madrid-Alcala) Кармен посетила один из домов для престарелых[2345].
Это событие, несомненно, должно было продемонстрировать тем, кто предвкушал скорый переход к монархии, что положение Франко прочно, настроение его безоблачно и он хранит, как всегда, «слепую веру» в свою добрую судьбу. Пока верхушка режима развлекалась и танцевала ночь напролет, вооруженная тайная полиция арестовала множество хорошо известных лиц испанского истеблишмента. Ранним утром зловещие визитеры нагрянули в дома тех, кто стоял выше подозрений, но кому приписывали подрывную деятельность – например к знаменитому интеллектуалу-консерватору доктору Грегорио Мараньону и бывшему члену СЭДА и министру юстиции Кандидо Касануэве. Позже Лекерика пытался откреститься от причастности режима к этим инцидентам, неуклюже сваливая вину на «коммунистические элементы» в полиции, которые хотят скомпрометировать режим. Истинное преступление арестованных состояло в контактах с Хилем Роблесом или Мигелем Маурой[2346]. Франко действовал безжалостно, когда чувствовал угрозу.
Тем не менее вера в свою звезду, публично продемонстрированная на балу в честь Ненуки, была не так уж и беспочвенна. Одиннадцатого декабря Черчилль написал Идену о проекте ответа Франко, подготовленном министерством иностранных дел: «Не уверен, что верно определен баланс помощи и препятствий со стороны Испании во время войны… Поэтому я хотел бы видеть пассажи, в которых говорится о наших претензиях, несколько сокращенными…»[2347] Черчилль в конце концов одобрил несколько измененный вариант письма. Оно было послано 20 декабря 1944 года, а вручено Франко только в начале января 1945 года. Копию письма направили Сталину.
Признавая, что Испания не участвовала в войне в июне 1940 года и сохраняла нейтралитет во время операции «Факел» в 1942 году, Черчилль напоминает каудильо о масштабах германского влияния в Испании и о многих декларациях Франко о том, что поражение Союзников «и желательно, и неизбежно». Премьер-министр без обиняков заявил: «Правительство Его Величества не поддержит намерение Испании участвовать в будущем мирном урегулировании. Сомневаюсь также, что Испанию пригласят вступить в будущую всемирную организацию». По поводу антирусских заявлений Франко Черчилль написал: «Я ввел бы Вас в серьезное заблуждение, если бы сразу не устранил превратное представление о том, будто Правительство Его Величества готово рассмотреть вопрос о блоке держав в Западной Европе или в другом месте, основой которого станет враждебность по отношению к нашим русским союзникам или мнимая необходимость обороны против них»[2348].
Копия письма Черчилля Франко была направлена в госдепартамент США. К ней прилагалось письмо, излагавшее британскую политику в отношении каудильо. В тексте ясно указывалось: Лондон весьма желал бы смещения Франко и ликвидации Фаланги как «неудачной аномалии». Однако попытка сместить каудильо силой нежелательна, поскольку она приведет к новой гражданской войне[2349]. Эта политика останется неизменной в течение многих лет. Франко извлечет значительную выгоду из ее противоречивости. В частности, он получит возможность раздувать антибританские настроения, опираясь на враждебную риторику британцев, за которой на самом деле стояла безопасная политика невмешательства – примерно такая же, как в период Гражданской войны. И для Франко она сыграет ту же роль – будет способствовать его интересам и позволит ему в удобное время разжигать злобу к «коварному Альбиону».
Получив письмо от Черчилля, Франко ничуть не смутился и продолжал с прежней энергией переписывать историю, что уже вошло у него в привычку. Отвечая Черчиллю, Франко интерпретировал его письмо как дружественный призыв к сердечным и тесным отношениям между Британией и Испанией[2350]. Существа же дела каудильо не коснулся. Начав с осени 1944 года изображать тайного друга Союзников, Франко занимался этим до конца войны. Помогал ему в этом беспросветно циничный Лекерика, которому ничего не стоило солгать. В начале октября он заверил Хора, что Франко жаждет вырваться из-под нацистского и фашистского влияния и последовать во внешней политике курсу Великобритании[2351]. Лекерика эксплуатировал эту идею все чаще и чаще, но особенно вызывающе прозвучала она в его интервью корреспонденту Ассошиэйтед Пресс Чарльзу Фолтцу (Foltz), когда он повторил слова Франко из интервью агентству Юнайтед Пресс: «У Испании – американская судьба»[2352].
С декабря 1944 года в испанской прессе усилились антибольшевистские выступления, призванные подтвердить заявления каудильо о том, что он испытывает враждебность только к коммунизму, но не к демократическим странам[2353]. Геббельс отметил в дневнике: «За нами нет никакой серьезной политической поддержки. Франко – это помпезный осел»[2354]. В первой половине 1945 года перед каудильо стояла задача приспособиться к будущему. Он понимал, что Союзникам не составит труда сбросить его, если они захотят этого, ибо большая часть былых соратников попросту разбежится. Чтобы предотвратить такое развитие событий, Франко начал расправляться с заговорщиками из монархического лагеря. Хорошо известные фигуры из предвоенных крайне правых[2355] были арестованы и высланы за границу[2356]. Их судьба оказалась, однако, куда легче той, которую каудильо уготовил своим противникам слева. Частые казни «коммунистов» по-прежнему продолжались[2357].
Тем не менее Франко знал, что на одних репрессиях он не продержится, если изменится международная ситуация, поэтому связал надежды с американцами, которые для обеспечения антикоммунистической стабильности в Испании предпочли бы его республиканской оппозиции или дону Хуану де Бурбону. Уверенность каудильо в этом окрепла после того, как Карлтон Хейес заверил его в том, что Рузвельт ни при каких обстоятельствах не попытается совершить вмешательство во внутренние дела Испании[2358]. Франко показал, что благодарен Хейесу, когда тот в середине января 1945 года уезжал из Мадрида в Соединенные Штаты. Пока каудильо последний раз беседовал с дипломатом, донья Кармен и Ненука устроили чай для миссис Хейес и ее дочери, прецедентов чему не было. Послу подарили его портрет, написанный модным художником Сулоагой (Zuloaga). Его работу оплатило правительство[2359].
Британский временный поверенный в делах Джеймс Боукер (Bowker) сказал о Франко, что тот «обработал Хейеса, пока тот не остыл». Каудильо, исходя из внутриполитической обстановки, явно искал американской дружбы, ибо надеялся поднять свой международный престиж, а тем самым морально укрепить своих сторонников и сломить дух противников. Как и часто приводимые прессой сопоставления Хейеса с Хором (не в пользу первого), эта акция преследовала цель посеять рознь между британским и американским посольствами в Мадриде[2360]. Фалангистские привратники получили указание вывесить на каждом доме американский и испанский флаги, когда преемник Хейеса, Норман Армур (Armour), прибыл для вручения своих верительных грамот. Каудильо считал Соединенные Штаты рассадником опасного франкмасонства и как-то сказал своему другу, что чувствует неловкость, разыгрывая американскую карту и попадая в зависимость от «американской политической истерии»[2361].
Франко, укрепившись в своих предубеждениях, сделал все, чтобы польстить Армуру. В личном плане эти попытки оказались безуспешными, но пропаганда использовала их сполна. Когда каудильо пригласил Армура на обед в Пардо, пресса поместила фотографии посла, сидящего за одним столом с министром-секретарем Фаланги. Создав впечатление, что он располагает американской поддержкой, Франко обеспечил себе лояльность своих генералов[2362]. На самом же деле Соединенные Штаты проводили в отношении каудильо более враждебную политику, чем Британия, хотя политические круги Вашингтона были не склонны ни к экономическим санкциям ни к какому другому вмешательству с целью убрать Франко, поскольку пока не видели режима, который мог бы сменить его. Как и англичане, американцы опасались, как бы не вспыхнула новая гражданская война[2363]. Поэтому весной 1945 года внешнеполитические ведомства обеих стран достигли согласия по вопросу о политике, проводимой в отношении Франко[2364].
Ялтинская конференция, проходившая с 4-го по 11 февраля 1945 года, призвала к проведению свободных выборов в освобожденных странах. Опытный каудильо понимал, что Сталин вряд ли допустит выборы в Польше или Венгрии и что он, Франко, тоже может избежать их без фатальных для себя политических перемен.
Одиннадцатого февраля японские военные устроили в Маниле кровавое побоище, в ходе которого многие люди, нашедшие убежище в испанском генеральном консульстве, были убиты. Весь март пресса нагнетала деланное возмущение и высказывала предположения, что Испания объявит войну Японии[2365]. После двухмесячных размышлений Франко разорвал дипломатические отношения с Японией[2366]. Поступи он так годом раньше, по следам «дела Лауреля», это еще имело бы смысл, а теперь его акция в отношении далекой Японии оказалась ничего не значащим жестом в адрес Оси[2367].
Гитлер был крайне недоволен почти нескрываемым желанием каудильо «получить от Америки хорошую отметку». Разгадав смысл этого, фюрер отметил: «В душе Франко понимает, что сейчас плохо разыгрывать британскую карту, и больше полагается на Америку». Гитлер не раз возвращался к этой теме. Он говорил: «Американцы активно работают за кулисами, чтобы провести на международной арене не только Советы, но и британцев. Это, похоже, заметил и Франко». Фюрер был убежден, что «Франко пытается всеми возможными средствами заполучить место в большой игре, и с Британией ему это не удалось – да у Британии к тому же теперь слишком мало сил, чтобы оказать ему необходимую защиту, – поэтому он пытается добиться того же с помощью Соединенных Штатов»[2368].
О трудностях каудильо, стремившегося упрятать в тень свои недавние пристрастия, можно судить по письму, которое Рузвельт 10 марта 1945 года направил своему новому послу в Мадриде. Речь в нем шла о недавно достигнутом согласии между Британией и Соединенными Штатами по вопросу политики в отношении Испании. Президент ясно и четко излагает свою позицию: сиюминутные перемены в испанской политике не сотрут воспоминаний о событиях испанской войны и о деятельности Фаланги. «Вмешательство во внутренние дела других стран, если не существует угрозы международному миру, – это в обычных обстоятельствах не наша практика, – напоминает президент и далее заявляет: – Я не вижу места в сообществе наций для правительства, опирающегося на фашистские принципы»[2369]. Хотя письмо Рузвельта не оглашалось для прессы до 26 сентября 1945 года, Армур при первой же возможности передал его содержание Лекерике. На этой стадии Вашингтон и Лондон проявили единодушие, надеясь, что вскоре на место Франко придет режим, «основанный на демократических принципах, умеренный, прочный и не обязанный своим существованием какому-либо внешнему влиянию»[2370].
Близкое поражение Оси сильно тревожило каудильо. Когда 24 марта Армур вручал свои верительные грамоты, Франко все излагал свою «теорию двух войн». Неохотно признав, что нацизм обречен, он все же не упустил случая напомнить в этой связи о коммунистической угрозе. Армур, не отклоняясь от линии, изложенной в письме Рузвельта, заявил Франко, что для американского народа Фаланга символизирует коллаборационизм с Осью. Каудильо лицемерно возразил, что Фаланга – не политическая партия, «а скорее объединение лиц, имеющих общие интересы и цель – благоденствие Испании, поддержание порядка, развитие страны в соответствии со здоровыми религиозными, культурными и экономическими критериями и так далее. Она открыта для каждого, и в ней состоят представители всех слоев общества». Еще более поразило посла бессовестное хвастовство каудильо насчет достижений режима «в восстановлении разрушений, причиненных гражданской войной, и излечивании ран, нанесенных озлоблением – неизбежным следствием конфликта». Когда же Армур напомнил Франко о тысячах политических заключенных в испанских тюрьмах и продолжающихся казнях, Франко выразил сожаление о том, что поступают столь неверные сведения, и с удовлетворением сказал, что в Испании только 26 тысяч политических заключенных[2371]. Эта ужасающая цифра почти наверняка была занижена, ибо не включала заключенных, занятых на принудительных работах, и другие категории[2372].
Давление побеждающих Союзников, несомненно, поднимало дух противников Франко в изгнании и внутри страны. Однако каудильо вполне мог рассчитывать на непримиримые разногласия между республиканскими эмигрантами и растущую напряженность в отношениях между Союзниками. Тем временем раздоры в среде высших генералов становились все отчетливее. Рафаэль Гарсиа Валиньо и Антонио Аранда, самые яркие и амбициозные из них, начали играть открытыми картами. Полностью отдавая себе отчет в происходящем, Франко, взяв инициативу в свои руки, 4 марта объявил о ряде важных назначений. Варела стал верховным комиссаром в Марокко – к большому огорчению своего предшественника Оргаса, возглавившего генеральный штаб. Решающим было назначение пронациста Муньоса Грандеса, человека, не вынимавшего изо рта сигареты, на пост командующего Мадридским военным округом, ключевой, с точки зрения политической безопасности каудильо. Франко сделал умный ход: Муньос Грандес, один из лучших его генералов, политически сжег за собой мосты, поэтому ему оставалось лишь поддерживать существующий режим. На его прежний пост администратора штаб-квартиры Франко вновь вернулся генерал Хосе Москардо, лояльная посредственность, а командовать Барселонским военным округом после него стал суровый и преданный генерал Хосе Солчага. Эти хитроумные перемещения были произведены с тем, чтобы ни одной группировке в армии не удалось завладеть ключевыми позициями и угрожать Франко[2373].
Каудильо почувствовал серьезную угрозу, когда дон Хуан, поощряемый генералом Кинделаном и своими гражданскими советниками, издал 19 марта 1945 года так называемый Лозаннский манифест, осуждающий тоталитарный характер франкистского режима и его связь с Осью и призывающий Франко открыть путь к умеренной, демократической, конституционной монархии[2374]. Хотя в испанской печати манифест не публиковался, его передало радио Би-би-си. Для наблюдения за подготовкой перехода к монахии была создана группа высокопоставленных монархистов, в которую входили герцог де Альба, генерал Аранда, Альфонсо де Орлеанс и Кинделан. Превысив возложенные на них полномочия, они составили проект текста декрета об объявлении монархии и создании временного правительства[2375][2376].
Лозаннский манифест предлагал известнейшим монархистам оставить занимаемые ими посты. Первым это сделал Альба, оставив место посла в Лондоне[2377]. Его примеру последовал генерал Альфонсо де Орлеанс, возглавлявший ВВС. Однако этим все и ограничилось. Вместо взрыва раздался пустой хлопок. Франко приказал посадить генерала де Орлеанса под домашний арест в его имении под Кадисом[2378]. Два известных католических деятеля – Альберто Мартин Артахо, председатель Католического действия[2379], и Хоакин Руис Хименес направились к дону Хуану с поручением передать ему, что Церковь, армия и большая часть монархического лагеря остались верны Франко. Они могли не упоминать о том, что Фаланга решительно противится реставрации[2380]. Со стороны дона Хуана, не заручившегося военной поддержкой Союзников и не заключившего предварительного соглашения с испанской армией и Церковью, было наивно рассчитывать, что Франко уйдет со сцены, проявив порядочность и здравый смысл. Альба, горько разочаровавшийся в каудильо, сказал Мартину Артахо: «Все, чего он хочет, это остаться у власти навсегда. Он надменен и поглощен властью. Он всезнайка и безоглядно рискует в нынешней международной ситуации»[2381]. Франко сказал о себе Кинделану: «Пока я жив, мне никогда не быть королевой-матерью»[2382].
О том, как серьезно воспринял каудильо Лозаннский манифест, свидетельствует его молниеносная операция по нейтрализации оживившихся промонархических настроений в высшем командовании. На 20 марта он назначил заседание Высшего совета вооруженных сил. Заседание длилось три дня, до 22 марта, и место председательствующего обычно занимал Франко. Отвергнув призыв Кинделана реставрировать монархию, он сделал разнообразные попытки оправдать свои действия. Привычка принимать желаемое за действительное проявилась еще определеннее под влиянием острого отчаяния и заставила его безоглядно лгать собравшимся. Каудильо сообщил своим генералам, что в Испании царят такой порядок и довольство жизнью, что другие страны, включая Соединенные Штаты, скоро начнут подражать фалангистским принципам и внедрять их у себя. Он заявил, что Британия – конченая страна, аргументируя это фантастическим утверждением, будто Черчилль поведал ему, что он – заложник франкмасонов. Дабы унять тяготение своих генералов к заговорам, Франко начал запугивать их коммунистической угрозой, считая ответственной за это Британию, наиболее активно поддерживавшую монархистов. Он говорил, что с Соединенными Штатами его связывают самые сердечные отношения и подтвердил это несуществующим заверением в поддержке его правительства, будто бы сделанным американским президентом. Однако в это время каудильо уже знал о письме Рузвельта послу Армуру. Он заявил также, что республиканство генерала Молы помешало его попыткам поставить на повестку дня вопрос о реставрации монархии. Только Кинделан попытался возразить на некоторые абсурдные утверждения Франко, но тот лишь беззлобно посмеялся над ним. Многие же другие генералы, казалось, были удовлетворены услышанным[2383].
Ежегодные празднования, посвященные победе в Гражданской войне, были рассчитаны на усиливающуюся оппозицию. Пресса превозносила каудильо, спасшего испанский народ от «мученичества и преследований», уготованных ему ошибками монархии[2384]. Первоапрельский парад в честь шестой годовщины Франко принимал сидя на коне. Пресса уделила празднованию еще больше места, чем обычно, на все лады расхваливая победу каудильо над «ворами», «убийцами» и коммунистами Второй республики и завуалированно намекала на то, что эти же преступники плетут заговоры, намереваясь вернуться к власти с помощью Союзников. Республиканскую эмиграцию поносили за утверждение, что Гражданская война была первой битвой грядущей мировой войны[2385]. При этом предпочли забыть, что тот же самый тезис Франко использовал в своих интересах, надеясь собрать крошки со стола Гитлера для своей империи.
Именно на этом этапе каудильо, решив подчистить прошлое, пустил в ход вопиюще грубый прием. В первой половине апреля 1945 года на заседании кабинета, длившемся несколько дней, он предложил обсудить идею принятия «монархической формы правления». Это навело бы мосты с общественностью, позволило бы противостоять активности дона Хуана и преодолеть враждебность Союзников к режиму, основанному на фашистских принципах. Для решения вопроса о наследнике предлагалось организовать Совет по делам монархии (Consejo del Reino) – значимость этого жеста снижало заявление о том, что Франко по-прежнему останется главой государства, а король, назначенный этим советом, не сядет на трон, пока каудильо не умрет или не оставит власть сам. Было объявлено также о будущей псевдоконституции, известной под названием Хартия прав испанского народа (Fuero de los Espaсoles)[2386]. Предлагалось освободить от цензуры иностранных корреспондентов. Смертная казнь за нарушения закона, совершенные во время Гражданской войны, якобы отменялась, хотя на самом деле ее совершили и в 1963 году[2387].
Еще больше энергии затратил каудильо, стараясь поссорить Соединенные Штаты с Британией[2388]. Новым послам был оказан совершенно различный прием. Назначение Лондоном 22 апреля сэра Виктора Мэллита (Mallet) пресса осветила куда сдержаннее, чем прибытие за пять недель до этого Нормана Армура[2389]. Двенадцатого апреля умер президент Рузвельт, и его сменил Гарри С. Трумэн. Но для Франко это ничего не меняло. Прямой Трумэн не выносил лживости Франко, ненавидел его репрессивный режим и религиозный фанатизм, возмущался постоянными выступлениями против франкмасонства, либерализма и демократии. Тем не менее в Испании все усиливалась информационная кампания, призванная создать впечатление, будто Америка твердо поддерживает каудильо. Публиковались сфабрикованные слухи о том, что Вашингтон якобы просил Франко укреплять Фалангу как противодействие русской угрозе[2390].
Не подлежит сомнению: каудильо задумал перемены, желая убедить западных Союзников в подготовке крупных реформ. Так Франко противодействовал советским требованиям предпринять меры против него. Поверхностность реформ лукаво объясняли необходимостью сохранить стабильность в стране и избежать новой гражданской войны. Асенсио и Лекерика говорили Армуру, что «русские, лелея планы господства в Европе, попытаются использовать не столь уж малочисленные элементы в Испании, которые расположены к ним, чтобы вызвать взрыв насилия»[2391].
Как из страха перед будущим, так и из идеологической солидарности режим Франко в целом продолжал, вопреки всему, надеяться, что поражение Гитлера может быть предотвращено. Последний германский гарнизон на юге Франции получал через испанские порты на берегу Бискайского залива продовольствие и амуницию, а это требовало официального разрешения на весьма высоком уровне[2392]. Когда Союзные силы увидели леденящие душу лагеря массового уничтожения – британцы в Бельзене, американцы в Бухенвальде и русские в Аушвице, – нацистским официальным лицам начали выдавать испанские удостоверения личности[2393]. Франкистская печать пыталась представить ужасы массового уничтожения как неизбежное следствие войны[2394]. Когда Берлин пал, пресса воздала дань восхищения вдохновляющему присутствию Гитлера при обороне города и выдающимся боевым достоинствам вермахта. «Информасьонес» заявила, что фюрер, пожертвовав собой ради Европы, не применил свое секретное оружие. Победа Союзников объяснялась преимуществами материального превосходства над героизмом. Вслед за невнятным объявлением о том, что в Испании не произойдет внезапных политических перемен, пресса объявила Франко оплотом мира против анархии. Каудильо регулярно появлялся в фалангистской форме, многие видные деятели режима пришли в германское посольство, чтобы выразить соболезнование по случаю смерти фюрера[2395]. Каудильо не разрывал дипотношений с Третьим рейхом до 8 мая – Дня победы в Европе[2396].
Окончание войны в Европе сопровождалось самыми восторженными похвалами в адрес «каудильо мира» – за мудрость и твердость, позволившие ему даровать мир Испании. Как писала газета «Арриба», окончание войны – это «победа Франко». «А-бэ-сэ» опубликовала на первой полосе фотографию каудильо с подписью: «Он, очевидно, избран промыслом Господним. Когда кругом царил мрак, он обладал ясным видением… и отстаивал и защищал нейтралитет Испании»[2397].
Теперь у Франко были развязаны руки и он мог посвятить себя урегулированию отношений с победившими Союзниками. Каудильо вел опасную двойную игру, возможную только при его полном контроле над средствами массовой информации в Испании. Часть игры состояла в том, чтобы окружить себя сторонниками, убедив их в том, что Испания оказалась в кольце международной осады. После окончания войны этой пропагандистской линии предстоит исполнить ведущую роль, но оформляться она начала в период «вольфрамового кризиса». Гражданскую войну теперь изображали образцом победоносного объединения Испании против иностранного вмешательства, а Фалангу, или Движение – как ее все чаще стали называть, – институциональной гарантией единства[2398].
Испанский нейтралитет во Второй мировой войне в течение последующих тридцати лет прославлялся как величайшее достижение Франко. Однако каудильо избежал участия в войне не потому, что обладал политическим мастерством и даром предвидения, а скорее благодаря удачному стечению обстоятельств, за которыми он наблюдал в основном пассивно: после катастрофического вступления в войну Муссолини Гитлер начал с подозрением относиться к еще одному безденежному союзнику; кроме того, фюрер не мог заплатить высокую цену, назначенную каудильо за свое участие в войне; наконец, умелое использование дипломатами Союзников инструмента британских и американских поставок продовольствия и топлива в экономически разрушенную Испанию. При таких обстоятельствах не удивляет, как сказал фон Шторер генералу Краппе в октябре 1941 года, осознание фюрером того, что Испания полезнее для Германии под ширмой нейтралитета, ибо она станет ее единственным окном в британской блокаде[2399]. Нейтралитет Франко прежде всего был обусловлен удручающим экономическим и военным состоянием Испании, потрепанной Гражданской войной – несчастьем, из которого каудильо извлек, таким образом, огромную пользу.