Несмотря на неиссякаемую симпатию к Оси, теперь Франко старался поддерживать хорошие отношения с обеими сторонами. В четверг 26 ноября 1942 года он сказал Хордане, что пора нанести визит Оливейре Салазару – в ответ на его визит в Севилью девятью месяцами раньше. Испанская делегация отбыла 18 декабря. Хордана был принят португальским президентом генералом Антониу Кармоной, а вслед за этим, 20 декабря 1942 года, подписал с Салазаром договор, известный под названием Иберийского блока. В обеих странах его стали превозносить как оплот будущего мира[2145]. В Берлине к визиту отнеслись с неприязнью[2146]. Франко решил скрывать до поры до времени свои имперские притязания на Португалию, и в то же время боялся вести себя неосторожно с Третьим рейхом. Когда он послал в Марокко приверженца Оси генерала Ягуэ, американцы выделили значительную часть войск на случай испанского вторжения во Французское Марокко[2147].
Ягуэ был не единственным прогермански настроенным генералом в армии. Муньоса Грандеса, оставившего русский фронт, 13 декабря 1942 года снова принял Гитлер и наградил за командование Голубой дивизией Дубовыми Листьями к Рыцарскому Железному кресту – знаком отличия, являвшимся вожделенным для любого военного. Фюрер все еще рассчитывал использовать Му-ньоса, надеясь, что тот будет влиять на Франко. Человек аскетического склада, Муньос Грандес слишком многое повидал в нацистской Германии и поэтому критически относился к режиму Франко, игнорирующему социальную справедливость и имеющему плохую административную систему. Главная забота Гитлера состояла в том, чтобы Испания выступила против любого вторжения Союзников, и ради этого он предложил поставлять Испании германское оружие. Вопрос о германских угрозах Испании не поднимался[2148]. Когда в феврале 1943 года Муньос Грандес вернулся в Испанию, каудильо повысил его в звании генерал-лейтенанта, вручил высшую награду Фаланги – «Пальма де Плата» – и назначил его администратором штаб-квартиры на место Москардо. Это был типичный для Франко хитрый ход. Высокий чин не позволял Муньосу Грандесу командовать лишь дивизией и предотвратил его возвращение в Германию, имевшую на него виды. Должность в Пардо вообще лишала Муньоса доступа к командованию войсками. Франко держал его при себе и вел себя с ним на публике как с приближенным. Сам Муньос Грандес был доволен, что состоит при каудильо и имеет возможность склонять его к безоглядной поддержке Германии[2149].
Посол Хейес считал, что у каудильо добрые намерения, но это мнение не разделяли в министерстве обороны США, где знали о военных приготовлениях Франко против Союзников. В сообщениях разведки отмечалось, что на границе с Францией нет испанских войск, кроме обычных пограничников. И напротив, войска в Марокко получили значительное подкрепление, а настроенных просоюзнически офицеров заменили другими, питающими симпатии к Оси. Ягуэ был самым известным из них[2150]. Гитлер, возможно, приветствовал бы испанское содействие на данном этапе войны, но он не мог в тот момент оплатить его. Во всяком случае, из-за увертливости, проявленной Испанией в течение предыдущего месяца, его вера во Франко угасала все более и более. И все же в начале декабря, вручая свои верительные грамоты, новый испанский посол Хинес Видал подал вместе с ними и новую просьбу о помощи. Фюрер попросил представить список всего необходимого Испании и без особой уверенности обещал сделать максимум возможного, чтобы удовлетворить просьбу[2151].
Делая предложения Германии, каудильо считал, что та должна теперь поставить Испании продовольствие и вооружения. В этом проявлялось низкое лукавство, крайняя жадность и подспудное желание не замечать того, что характер войны изменился далеко не в пользу Оси. До тех пор Франко не проявлял особого неудовольствия по поводу огромного текущего дисбаланса платежей между испанским экспортом в Третий рейх (преимущественно продовольствия) и поставками германских товаров в Испанию[2152]. Испания еще не расплатилась за долги по Гражданской войне, но в 1943 году германский импорт из Испании более чем вдвое превышал экспорт Германии в Испанию – 167 миллионов марок против 82 миллионов. В июле 1942 года Франко говорил Штореру, что с пониманием относится к этому дисбалансу, вызванному участием Германии в войне. Несколько недель спустя было достигнуто соглашение об увеличении оборота испано-германской торговли в 1943 году – увеличении до 388 миллионов марок экспорта испанского продовольствия и сырья и до 230 миллионов импорта промышленных товаров и продукции машиностроения из Германии; доля вооружений в импорте должна была составить 130 миллионов марок[2153]. После англо-американской высадки в Северной Африке Испании срочно понадобилось дополнительное германское оружие. Асенсио, министр армии, указал Штореру на необходимость поднять испанский военный потенциал в связи с усилением присутствия войск Союзников и угрозами с их стороны Испанскому Марокко. Генерал Оргас сделал такое же заявление германскому консулу в Танжере[2154].
Гитлер, весьма заинтригованный посланиями, получаемыми через Хинеса Видала и Муньоса Грандеса, направил в Мадрид Канариса с поручением разобраться во всем на месте[2155]. Двадцать девятого декабря 1942 года Хордана принял главу абвера и заверил его, что приказ от 12 ноября о мобилизации в Испании вызван высадкой Союзников в Северной Африке. Франко, почти не скрывая желания поводить за нос обе стороны, заявил Канарису, что, если Германия не поможет Испании, та будет искать помощи где-нибудь еще[2156]. Горячими приверженцами участия Испании в войне на стороне Оси по-прежнему проявляли себя Асенсио, Ягуэ и Муньос Грандес. На предновогоднем обеде с их участием Франко предался своим старым фантазиям и был, казалось, во всем согласен с генералами[2157]. Новое изменение его политического курса обозначилось неделю спустя. Расшаркиваясь перед Берлином через Видала, каудильо вместе с тем заботился о том, чтобы его отношения с Союзниками стали более теплыми. Шестого января 1943 года на ежегодном крещенском банкете с участием представителей дипкорпуса он проявлял особое расположение к сэру Сэмюэлу Хору. Отведя его в сторону, Франко начал излагать ему свою теорию «двух войн» и сказал о необходимости секретного заключения мира между Осью и Союзниками[2158].
Франко собирался направить военную делегацию в Берлин для обсуждения вопроса о поставках германского оружия, необходимого для вступления Испании в войну на стороне Оси, и германофил Арресе выразил готовность отвезти послание каудильо Гитлеру. Обхаживая Хора, Франко стремился достичь двух целей – скрыть свои планы и оградить себя от неприятностей, которые угрожали ему со стороны Союзников из-за связей с Осью.
В 1943 году международная ситуация кардинально переменилась. Сказалось не только то, что «Факел» изменил стратегический баланс сил. Ушли со сцены и многие из тех, с кем Франко приходилось иметь дело. Серрано Суньер был смещен. Двадцать седьмого декабря 1942 года из Мадрида был отозван Шторер. Это произошло отчасти из-за того, что ему не удалось узнать о предстоящей высадке Союзников; к тому же Риббентроп считал его недостаточно активным сторонником дела нацизма[2159]. В известной мере этому способствовал Хор, распустивший слух, будто имел тайные контакты со Шторером, который жил по соседству с ним, и выразил удовольствие по поводу антинацистских настроений немецкого посла. В Мадриде шутили, что, когда Хор возвратится в Лондон, место британского посла займет Шторер[2160].
Шторера сменил отпрыск знаменитого прусского семейства генерал Ханс Адольф фон Мольтке, прибывший в Мадрид 11 января 1943 года. Как и его предшественники, он был дипломатом старой школы, но настроенным куда более пронацистски. Мольтке имел репутацию вызывающе самонадеянного человека и перед Второй мировой войной занимал должность германского посла в Польше. После этого он занимался разбором и классификацией захваченных польских архивов. В мадридских дипломатических кругах его назначение считали концом миротворческой политики, проводившейся Шторером[2161]. В отличие от него, Мольтке не говорил по-испански и не особенно разбирался во внутриполитической обстановке в Испании. Так что в период кратковременного пребывания на этом посту[2162] ему пришлось полагаться на пресс-атташе посольства нациста Ханса Лацара. В конце января 1943 года неосведомленность Мольтке в ситуации едва не привела к серьезным осложнениям в германо-испанских отношениях: он позволил нацистским провокаторам из числа сотрудников собственного посольства убедить себя, что Франко улетел в Лиссабон на встречу с Черчиллем, чтобы обсудить вопрос о вступлении Испании в войну на стороне Союзников[2163].
Если не считать этой оплошности, Мольтке внес значительный вклад в развитие испано-германских отношений, заключив секретный протокол между германским и испанским правительствами, который был подписан в Мадриде 10 февраля 1943 года. Этому предшествовали составление испанцами в ноябре 1942 года документа с изложением основных требований Мадрида по оказанию Германией военной помощи и проведенные позже беседы Видала и Муньоса Грандеса с Гитлером. Тринадцатого января 1943 года, через два дня после прибытия в Мадрид, Мольтке встретился с Хорданой и попросил дать гарантии, что всякое оружие, поставленное Германией, будет использовано против врагов рейха. Посол получил необходимые заверения, но, почувствовав смущение Хорданы, когда речь зашла о поставке вооружений, сделал вывод, что это инициатива самого каудильо[2164].
Мольтке укрепился в своем подозрении, вручая 24 января свои верительные грамоты. Посла удивила сердечность приема, оказанного ему Франко. Тот беседовал с ним целый час вместо пятнадцати минут, положенных по протоколу. Каудильо без экивоков заявил, что Германия – друг Испании, а Британия, Америка и большевики – ее враги. Он поклялся, что в пределах возможного «готов поддержать Германию в борьбе, возложенной на нее судьбой»[2165]. Пространно изложив свою теорию «двух войн», Франко дал понять, что может оказать рейху услугу – «углубить противоречия между Англией и Советским Союзом»[2166].
Пятью днями позже Мольтке сообщил каудильо об условиях, на которых Германия согласна дать Испании запрошенное ею оружие. Кое-кого в испанском правительстве, например Дуссинаге, весьма взволновала мысль о миллионе испанцев, вооруженных германским оружием и воюющих на стороне Третьего рейха. Однако несмотря на слезные заявления Франко о том, что Испания не готова отразить вражеское нападение, в следующем месяце, кроме восьми самолетов, поступило мало техники[2167]. Секретный протокол[2168], датированный 10 февраля, был подписан 12 февраля 1943 года[2169]. Так и не реализованный, он означал, что Франко безответственно отказывается от свободы действий Испании[2170]. Хитрый каудильо делал ставку на то, что, получив до операции «Факел» заверения в добрых намерениях от Рузвельта и Черчилля, он сумеет, не очень рискуя, урвать кое-что у Гитлера.
Тем временем действующие лица менялись с головокружительной быстротой. Пятого февраля 1943 года Муссолини снял Чано и взял контроль над министерством иностранных дел в свои руки, действуя через замминистра Джузеппе Бастианини. В середине января в Риме скончался Леквио, итальянский посол в Мадриде. Сменивший его барон Джакомо Паулуччи ди Калболи вручил 20 апреля свои верительные грамоты[2171]. Надеясь обеспечить гарантированный отпор Франко в случае возможной высадки Союзников в Испании, Муссолини через Паулуччи предложил каудильо встретиться с ним. Франко принял Паулуччи весьма сердечно, но, усмотрев в предложении о встрече с Муссолини лишь личную инициативу нового посла, не поддержал ее, ограничившись пожеланиями победы странам Оси, и упомянул о трудностях, которые он испытывает из-за активности своих противников из монархического лагеря и давления Союзников[2172].
Февральский протокол – лишь одно из свидетельств того, что вера Франко в дело Оси померкла, но еще была жива. Вскоре после подписания протокола Хордана сообщил американцам заведомую ложь: «Франко сказал немцам, что не только окажет сопротивление агрессии с любой стороны, но что Испания не станет даже обсуждать возможность военных уступок в пользу Оси»[2173]. Обращение каудильо к стране по случаю Нового, 1943 года было крайне про-гитлеровским. Информация, которую он получал от горячих приверженцев Оси – министра армии генерала Асенсио и министра ВВС генерала Вигона, а также от военных атташе в Берлине – была головокружительно оптимистичной. Самый же информированный и реалистически мыслящий из всех атташе – подполковник Рока де Тогорес – вызвал неудовольствие Асенсио, и его отозвали под формальным предлогом, что он слишком долго просидел в Берлине[2174]. Фалангистская пресса продолжала восторженно поддерживать Третий рейх, обвиняя Рузвельта «в провоцировании Второй мировой войны»[2175]. После разгрома немцев под Сталинградом послышались требования к Союзникам, чтобы они, пока не поздно, пересмотрели свои ошибки. Потом пресса объявила, что это лишь небольшая передышка на пути к неизбежной германской победе[2176]. Публикации, инициированные странами Оси, составляли основную массу чтива, доступного испанской общественности, да и кинохроника главным образом шла из тех же стран. Перед Хейесом наконец встал вопрос, совместима ли свобода, предоставленная странам Оси для ведения психологической войны в Испании с теми заверениями в беспристрастности Испании, которые привел Франко в письме Рузвельту[2177].
В середине января министр-секретарь Фаланги Арресе вместе с большой группой фалангистов совершил официальный визит в Берлин в качестве гостя нацистской партии. Арресе надеялся заручиться германской поддержкой в интересах собственной политической карьеры и, в частности, преуспеть там, где потерпел неудачу Серрано Суньер, то есть добиться от Третьего рейха гарантий создания испанской империи в Северной Африке. Франко надеялся, что неудовольствие немцев, вызванное визитом Хорданы в Лиссабон, смягчится после посещения Берлина делегацией фалангистов. Он отправил с Арресе письмо, в котором на основании предварительной договоренности фюрера с Муньосом Грандесом просил Гитлера об оружии. Каудильо намекнул в письме, что Арресе полнее, чем консервативный Хордана, представляет его прогерманские настроения. Это было явным повторением уловки 1941 года, когда в обход Бейгбедера таким же образом действовал Серрано Суньер. Арресе играл свою роль с полным размахом, хотя иногда ему и пеняли на отсутствие деловитости. Желая подтвердить свой высокий статус, он настаивал на оказании ему воинских почестей, хотя и не был гостем правительства. Германские власти организовали ему встречу с подразделением СС в Андае и Берлине; он совершил поездку в Восточную Пруссию, где в его честь Риббентроп дал обед, а Гитлер 19 января устроил чай; Арресе имел также встречи с Геббельсом и Борманом[2178].
В Германии Арресе делал заявления в поддержку Оси, настолько противоречащие стремлению Хорданы сохранить нейтралитет Испании, что министр иностранных дел попросил у Франко отставки[2179]. Тот и отставку Хорданы не принял, и Арресе не наказал. По возвращении Арресе выразил свои прогерманские чувства в исключительно воинственном выступлении перед фалангистами 9 февраля 1943 года в Севилье. Явно запамятовав о разгроме под Сталинградом, он заявил, что Голубая дивизия полна решимости биться с коммунизмом до конца[2180].
Теперь Франко вел двойную игру, если не сам, то через посредников. Он позволил Хордане представлять себя перед Союзниками, а Арресе – перед Осью. Это давало каудильо возможность – в зависимости от поворотов событий – отказываться от слов того или другого. Эта двойная игра помогала ему справляться и с внутриполитическими делами. Чтобы ослабить явно растущее влияние многоречивого Арресе, каудильо распорядился ежегодно проводить 28 февраля в Эскориале поминальную мессу по всем королям Испании – в годовщину смерти Альфонса XIII. В общественное сознание внедрялась мысль, что Фаланга и монархия равно воплощают в себе судьбы отечества[2181]. При этом явно давалось понять, что национальный глава Фаланги – современное воплощение великих королей прошлого[2182].
В течение большей части 1943 года и, во всяком случае, до падения Муссолини Франко сохранял веру в то, что Союзникам не удастся победить в войне, и их успех в Африке имеет локальное значение. В своей, по определению Хора, «непробиваемой самоуверенности», каудильо считал, что после затяжной войны он сможет вступить в игру в качестве посредника между обеими сторонами. По этой причине он носился со своей идеей «двух войн»: одной – с коммунизмом, в которой он принимал участие, а другой – на Западе, в которой он сохранял нейтралитет. Хор не знал, что 24 января Франко выразил Мольтке свою решимость вбить клинья между Англией и Россией. Шестого января Франко уже поднимал перед Хором вопрос о «грубой ошибке» Союзников, заключающейся, по его мнению, в том, что они продолжают воевать на стороне Советской России[2183]. Позиция каудильо по поводу законности борьбы Германии против русского коммунизма определила существо обмена меморандумами между Хором и Хорданой во второй половине февраля. Франко заверял германского посла, что инициативы создания широкого антибольшевистского фронта помогают Третьему рейху[2184].
Двенадцатого февраля 1943 года посол Хейес с пропагандистскими целями устроил в американском посольстве показ фильма «Унесенные ветром». Франко попросил, чтобы этот фильм ему показали в частном порядке в Пардо. Собственный кинотеатр был для него источником многих радостей. Поскольку рисование и писательскую работу пришлось на время оставить, кино скрашивало его досуг, дополняя занятия охотой и рыбной ловлей, все более увлекающих каудильо. После Гражданской войны он вместе со своим другом из Ла-Коруньи Максом Боррелем начал рыбачить сначала в пресноводных водоемах, а затем на маленькой яхте Борреля – и в морских заливах. Франко даже купил у маркиза де Кубаса небольшую яхту и назвал ее «Асорин». Это, по существу, речное суденышко, очевидно принадлежавшее ранее лорду Майору из Лондона, не годилось для морских прогулок, и каудильо приобрел затем более крупную яхту, «Асор», которая станет предметом страсти в его жизни[2185].
В середине февраля 1943 года капеллан американской армии, нью-йоркский архиепископ Фрэнсис Спеллман, по пути в Ватикан сделал остановку в Мадриде. Он встретился с Франко, и тот с досадой сказал сочувствовавшему ему архиепископу, что война между Западом и Германией – достойная сожаления ошибка, ибо настоящая опасность кроется в коммунизме[2186].
В марте испанская делегация посетила Берлин. Перед ней стояла цель уладить детали поставок вооружений в соответствии с секретным испано-германским протоколом. Возглавлял делегацию генерал Карлос Мартинес Кампос, получивший от Франко еще одно задание: оценить военные возможности Третьего рейха после разгрома под Сталинградом. Со списком необходимых Испании самолетов и батарей береговой обороны Мартинес Кампос отправился 16 марта на прием к Кейтелю, причем так и не узнал от него, что у Германии нет лишних вооружений для поставок испанцам. Через два дня Гитлер в «Вольфеншанце» пытался убедить Кампоса, что было бы лучше начать с небольших поставок менее современных видов вооружений. В ходе десятидневной поездки по нацистским военным заводам Мартинес Кампос наслушался весьма вдохновивших его россказней о новом чудо-оружии, которым Третий рейх разрушит города Союзников, уничтожит их армии и таким образом легко выиграет войну. По возвращении в Мадрид он информировал каудильо, что германская военная машина остается непобедимой[2187].
Семнадцатого марта 1943 года Франко выступил с речью на открытии свежесфабрикованного псевдопарламента – кортесов. Одну треть членов кортесов назначил сам генералиссимус. Другую треть составили ex officio[2188] министры правительства, члены Национального совета Фаланги, председатель верховного суда, алкальды пятидесяти столиц провинций, ректоры университетов и прочие. Последнюю треть «избрали» фалангистские синдикаты из тщательно подобранного списка кандидатов. Именно это каудильо и назвал «органической» демократией. Число «представительных» элементов с течением лет возрастет, однако собирались кортесы очень редко и всегда одобряли предложенные Франко законопроекты[2189]. Министры отчитывались перед каудильо, а не перед кортесами[2190]. Речь генералиссимуса на открытии кортесов, как часто случалось, прозрачно намекала на сходство его правления с правлением великих испанских королей. Он указывал на исторические и религиозные корни своей социальной политики. Это означало, что Франко предпринимает первые шаги в поисках уникального пути испанской власти, авторитарной и иерархической, отчасти сходной с режимами в странах Оси, но отличающейся от них тем, что она оставляла за собой возможность отрицать это сходство в случае необходимости[2191].
Не угасавшая в душе Франко вера в успех Оси сказывалась в том, что он молчаливо потакал прогерманским действиям Арресе. Антиамериканская пропаганда этих деятелей постоянно мешала попыткам Хорданы проводить подлинную политику нейтралитета[2192]. Тем не менее в апреле, когда еще оставалась надежда на получение оружия из Третьего рейха, Хордана на праздновании в Барселоне годовщины возвращения Христофора Колумба из Америки предпринял мирную инициативу. Мотивация была сложной. Франко под впечатлением Сталинграда и Эль-Аламейна почувствовал сдвиг в балансе сил воюющих сторон. Теперь он предпочитал не торопить события, пока не пущено в ход германское чудо-оружие. Даже только способствуя переговорам, которые позволили бы выжить Третьему рейху, каудильо гарантировал бы выживание и себе[2193]. Пресса хором откликнулась на инициативу Франко – Хорданы по установлению «справедливого и братского мира», отдав при этом должное справедливой борьбе за независимость «миролюбивого» Гитлера[2194].
После барселонской инициативы Франко отправился в начале мая в пропагандистское турне по Андалусии. Четвертого мая в Уэльве, после того как ему преподнесли «меч победы», он заявил, что испанская внешняя политика вдохновляется христианским духом. Каудильо развил и тему о том, что фалангизм выше либеральной демократии – «основательницы современного рабства», и марксизма – «средства уничтожения личности». В Хересе ему было присвоено звание почетного алкальда. Седьмого мая в Севилье, получив золотую медаль города, он выразил опасения, как бы московские орды не продвинулись в глубь Европы, и свою уверенность в том, что испанские войска способны остановить их. Восьмого мая в Малаге Франко сопоставил борьбу Германии на востоке с делом националистов во время Гражданской войны в Испании, охарактеризовав и то и другое как поход христианства против варварства. Наконец 9 мая 1943 года в речи перед фалангистами Алмерии каудильо сказал: «Мы дошли до того, что в борьбе называется мертвой точкой: ни одна из воюющих сторон не имеет силы сломить другую». С характерным для него сочетанием наивности и суровости он призвал к мирным переговорам и созданию единого фронта против коммунизма, а также потребовал более справедливого передела мира, который принес бы Испании то место, какого она заслуживает[2195].
Франко выразил желание, чтобы эта речь была переведена на английский и издана брошюрой вместе с заявлением, сделанным Хорданой в Барселоне[2196]. Берлину не понравилось, что Союзники восприняли брошюру Франко как признание поражения Оси. Вайцзекер выразил протест Видалу, после чего каудильо поспешил сообщить американцам, что его пробные мирные инициативы отнюдь не были инспирированы Осью[2197]. Когда 11 мая он встретился с Хейесом, чтобы сообщить ему об этом, присутствовавший на встрече Хордана заметил, что Испания могла бы нанести Союзникам урон во время операции «Факел», но не сделала этого, несмотря на «мощное германское давление». Слова о давлении были явным преувеличением.
С весны 1943 года Хейес стал замечать, что Хордана особенно благоволит к нему. Это объяснялось тем, что генералы Франко снова зашевелились, а Доминго де лас Барсенас (Baґrcenas), посол каудильо при Святом Престоле, начал присылать из Рима сообщения об ухудшающемся положении Муссолини, чего посол в Италии Фернандес Куэста, казалось, не замечал[2198]. Ощущение американской мощи определило 15 июня ход беседы каудильо и нового германского посла Ханса Хайнриха Дикхофа (Dieckhoff), прибывшего в конце апреля после внезапной смерти Мольтке. Появление в Мадриде Дикхофа, космополита и католика, значило возврат к прежней, более гибкой линии Шторера[2199]. Каудильо сказал ему, что, поскольку Третьему рейху никогда не одолеть совместных усилий США и Британской империи, его мирные инициативы – в интересах Германии[2200].
В период кампании в Северной Африке политика Союзников в отношении Франко оставалась осторожной и сдержанной, ибо были опасения, что каудильо разрешит германским войскам пройти к Гибралтару. Однако к июню 1943 года, когда войска Оси были изгнаны из Северной Африки, ситуация изменилась. Лекция о значении военно-морских сил в нынешнем конфликте, прочитанная Карреро Бланко в Королевском географическом обществе в Мадриде (Real Sociedad Geograґfica), отличалась новым – реалистическим – пониманием ситуации. Его слова о превосходстве британских королевских ВМС над кораблями Оси давали основания полагать, что во дворце Пардо начали сомневаться в конечной победе Оси[2201]. Франко тоже пытался завоевать доверие американцев, хотя, возможно, делал это в связи с усиливающимися промонархическими настроениями во франкистских кругах.
Каудильо не жалел сил, чтобы укрепить лояльность военных. Пятого июля в Алкасаре-де-Толедо, состоялась тщательно подготовленная церемония, на которой 119 однокурсников Франко по Толедской военной академии, доживших до этого времени, оказали ему знаки уважения, соответствующие его нынешнему величию. Ягуэ в качестве церемониймейстера, командовал двумя ротами, составленными из бывших курсантов, ныне выросших в званиях, во главе с генералами Камило Алонсо Вегой и Эдуардо Сайнсом де Буруагой. Ничто в атмосфере церемонии не напоминало о встрече старых товарищей. Помпезная обстановка располагала лишь к лести. Вся встреча была задумана в память о славных военных делах франкистов и силе войскового единства. Франко театрально появился из главного входа в Алкасар, обошел строй двух рот, посетил богослужение и принял от Ягуэ медаль, специально отчеканенную по этому случаю[2202].
Скоро стало понятно, почему возникла необходимость в том, чтобы военные публично продемонстрировали незыблемую верность Франко. Через десять дней после церемонии двадцать семь высоких депутатов (procuradores) франкистских кортесов, среди которых были герцог де Альба, Антонио Гойкоэчеа, бывшие министры Аларкон де Ластра и Валентин Галарса, генерал Понте, написали обращение к Франко. Составленное в почтительной форме, оно было взрывоопасным, ибо призывало каудильо решить конституционный вопрос и восстановить традиционную испанскую католическую монархию еще до победы Союзников в войне. Обращение подписали представители всего франкистского спектра – банкиры, военные, монархисты и даже фалангисты. На этот вызов каудильо отреагировал моментально. Еще до опубликования манифеста он приказал арестовать маркиза де ла Элиседа, собиравшего подписи. Когда манифест был опубликован, выяснилось, как мало Франко был заинтересован в им же провозглашенной необходимости столкновения мнений (contraste de pareceres). Всех подписавших манифест он немедленно лишил мест в кортесах, а пятерых, входивших в Национальный совет Фаланги, вывел и оттуда[2203]. Тогда же каудильо начал усиленно обхаживать генералов, тратя много времени на каждого из них. В частности, ему стоило больших усилий добиться расположения генерала Оргаса, Верховного комиссара в Марокко. Хордана писал, что «приручение [Оргаса] было крупным достижением генералиссимуса»[2204].
Перед появлением манифеста группы «Депутатов» заметно смягчилось отношение к Союзникам. Не ведавший о существовании испано-германского протокола о поставках немецких вооружений, американский посол испытал удовлетворение, когда правительство Франко обратилось к Союзникам за оружием, лживо мотивируя это необходимостью противостоять давлению Германии, которая хочет навязать Испании свое оружие в обмен на испанское сырье. На самом деле Германия не оказывала давления на Испанию и не навязывала ей свое оружие[2205].
Во второй половине июня, после того как Франко убедился, что за монархическим манифестом стоят Союзники, в фалангистской прессе выступил с прогерманским выступлением Арресе. Удивленный Хейес заявил протест Хордане[2206]. Хор, в отличие от Хейеса, сомневающийся в искренности Франко, представил Хордане в июле длинный список акций Испании, несовместимых с нейтралитетом, в частности заправку горючим подводных лодок противника, быструю репатриацию экипажей самолетов, совершивших вынужденную посадку в Испании[2207], нападения на торговые суда Союзников со стороны южных берегов Испании, сеть наблюдения и шпионажа стран Оси, раскинутую в Испании, перлюстрацию переписки британского посольства и активные выступления прессы, симпатизирующей Оси[2208].
Эти упреки Франко проигнорировал. Под влиянием прогермански настроенных Арресе, Хирона, Бласа Переса, Асенсио и молодых генералов он по-прежнему верил, что немцы победят русских. К тому же военный атташат продолжал информировать из Берлина о неизбежном поражении Союзников в Италии[2209]. В обстановке сочувствия делу Оси Франко делал публичные и приватные попытки сплотить ряды своих сторонников. В субботу 17 июля в своем ежегодном выступлении перед Национальным советом ФЭТ и де лас ХОНС по случаю очередной годовщины мятежа каудильо занял решительную позицию, не оставляющую возможности для отступления. Всего через десять дней после высадки Союзников на Сицилии он страстно поддержал идею гегемонии Фаланги. Прибыв, как и Арресе, в белой летней форме Фаланги, Франко приветствовал собравшуюся толпу фашистским салютом. Его речь связала вопрос о существовании режима с теми, кто особенно зависел от каудильо – с фалангистами. Монархисты почувствовали, что к ним доверия нет. В своем выступлении Франко поставил крест на внутриполитических переменах и осудил слабонервных буржуа и консерваторов, не сумевших понять, по его словам, «нашей революции». Перед лицом нависшей угрозы большевизма он решил сплотить ряды фалангистов и не подвергать себя риску введением демократических институтов[2210].
После выступления каудильо в королевском дворце Ла-Гранха состоялся ежегодный прием для дипкорпуса. Проливной дождь вынудил все общество войти в помещение. Франко проявил демонстративное пренебрежение к Хору и Хейесу. Возмущенный речью Хейес заявил протест Хордане и потребовал встречи с Франко[2211]. Хордану тоже ошеломил неприемлемый тон заявлений генералиссимуса[2212]. Накануне выступления, 17 июля 1943 года, Франко с помощью своего верного оруженосца Карреро Бланко составил документ и разослал копии во все восемь военных округов страны. В нем он обращался к их чувствам самых высоких армейских чинов, призывал их сплотиться вокруг режима. В документе утверждалось, что раскрыт международный масонский заговор, имевший целью поссорить армию с каудильо. Поскольку в генералиссимусе и Карреро Бланко глубоко коренились антимасонские убеждения, вполне вероятно, что оба верили в написанное ими. Чтобы сорвать несуществующий заговор, Франко и Карреро Бланко призывали предотвратить опасность, скрытую в попытках реставрации либеральной монархии, ибо это было бы лишь первым шагом к возврату довоенного хаоса и коммунистического господства[2213].
В воскресенье 25 июля 1943 года поступили драматические новости из Италии: ранним утром фашистский Большой совет выразил вотум недоверия Муссолини. Король, воспользовавшись случаем, арестовал его и заменил маршалом Бадольо. Фалангу охватила паника. Хотя в течение двух дней пресса прямо не сообщала об этом событии, верхушка режима оцепенела от страха, что явствует из лукавых попыток газеты «Арриба» отделить фалангизм от фашизма. В газете утверждалось, что Фаланга не испытывает пораженческих настроений в связи с итальянской катастрофой[2214]. Сам Франко ощущал глубокую тревогу: раз пал дуче, может пасть и каудильо. На заседании кабинета, сообщая о событиях в Риме, он плакал[2215]. В Мадриде циркулировали копии письма секретаря испанского посольства в Риме послу, в котором выразительно описывались сцены беспорядков и нападений на фашистские штаб-квартиры, а также говорилось об опасности возникновения подобных событий в Испании. Франко серьезно выговорил Фернандесу Куэсте за такое проявление пораженчества. Публично каудильо заявлял, что нет никакой аналогии между происходящим в Италии и испанской ситуацией[2216].
Двадцать девятого июля, дав по его требованию аудиенцию Хейесу, Франко умело скрыл свое беспокойство. Американский посол заявил каудильо, что, по его мнению, испанское правительство настроено в пользу Оси, а вовсе не нейтрально. Хейес также указал, что падение Муссолини предрекает победу Союзников, а значит, трудности для Франко. Каудильо, покривив душой, ответил, что ожидал успехов Союзников в Северной Африке и поражения Италии. Франко держался и вел себя так, что казалось, будто он считает свой режим незыблемым. Каудильо также выразил уверенность в прочности Германии, твердости ее морального духа и ее способности вести борьбу. Тогда Хейес высказал претензии по поводу несоблюдения Испанией статуса невоюющей стороны, отметил акции антисоюзнического характера и упомянул о существовании Голубой дивизии. В ответе Франко виртуозно сочетались туманные рассуждения и прямая ложь. На первую часть протеста каудильо ответил, будто принял статус невоюющей стороны, желая показать, что не безразличен к борьбе против коммунизма. Он изобразил удивление, когда Хейес заговорил о Фаланге и ее различных печатных и пропагандистских агентствах, а выслушав его, посетовал на своих подчиненных, неточно исполняющих его приказания.
Истина все же обнаружилась на краткий миг в словах каудильо о том, что «демократическая пропаганда иногда вызывает возражения, поскольку критикует внутриполитическую систему в Испании». К пропаганде, распространяемой странами Оси, он, конечно, не имел подобных претензий. Оправдывая существование Голубой дивизии, Франко сослался на вмешательство русских в Гражданскую войну. Хейес заметил генералиссимусу, что для него не существовало проблемы русского коммунизма, когда Германия и Россия были союзниками. Каудильо тут же преобразовал свою «теорию двух войн» в невероятно причудливую «теорию трех войн». Франко говорил о войне англо-саксонских стран против Германии, в которой Испания соблюдает нейтралитет, о войне цивилизованных наций против японского варварства, в которой он сам с радостью принял бы участие на американской стороне, и о войне против коммунизма, которую ведет и его страна. Когда Хейес детально опровергал абсурдные аргументы Франко, тот хранил полное молчание[2217].
Через пять дней до сведения пресс-атташе американского посольства довели указание, сделанное Франко испанским службам печати, радио и кинохроники, придерживаться беспристрастного подхода к освещению хода войны[2218]. Важность борьбы Германии против России оставалась повседневной темой, однако часть прессы стала проявлять больше симпатии к Союзникам[2219]. Седьмого августа Хордана информировал Хейеса о том, что после консультаций с министрами армии, ВМФ и ВВС каудильо решил искать пути вывода Голубой дивизии из войны и при первом случае сделает заявление о нейтралитете. Такое решение, если оно было принято, никак не соотносилось со странной теорией международных отношений, которую Франко изложил американскому послу 29 июля. Набор в Голубую дивизию продолжался и в конце августа[2220]. Более того, в течение лета и осени 1943 года немцы пытались показать, что падение фашистской Италии, вовсе не означает краха Германии, и в этих целях усилили пропаганду в Испании и диверсионную деятельность против судов Союзников в испанских портах[2221].
Изменения международной обстановки привели к обострению у Франко внутриполитических проблем. Тут, однако, проявился, как это часто бывало, его боевой дух: прижатый к стене, он приготовился к драке. Второго августа 1943 года, через неделю после падения Муссолини, дон Хуан Бурбон прислал Франко телеграмму. Напоминая каудильо о судьбе дуче, он утверждал, что единственная возможность избежать катастрофы в Испании – это немедленная реставрация монархии. Бурбон явно намекал на то, что, если Союзники выиграют войну, а Франко все еще будет оставаться у власти, с Испании взыщут как с проигравшей страны. Франко ответил 8 августа телеграммой, выражавшей столько же самоуверенности, сколько и низкого коварства. Убежденно заявив, что Испанию не ожидает судьба Италии, поскольку режим успешно удержал страну вне войны, он просил дона Хуана не выказывать своего мнения публично, дабы не ослаблять внутри- и внешнеполитические позиции режима[2222]. Именно в это время один близкий друг Франко спросил его, каким образом он останется на плаву в случае победы Союзников. Каудильо ответил с неподражаемой самоуверенностью и спокойствием: «Выставлю им счет» (pasar la cuenta)[2223].
Несмотря на браваду Франко, заметная озабоченность некогда безусловных сторонников едва ли оставляла его равнодушным. Несомненно возбужденный развитием военных событий в Северной Африке, генерал Оргас, возможно представляя себя испанским Бадольо, решил, вопреки обыкновению, рискнуть. Он сообщил бывшему министру и неугомонному монархисту-заговорщику Педро Сайнсу Родригесу, что, по предварительному соглашению с Арандой и другими генералами, готов возглавить войско численностью в сто тысяч человек во имя восстановления монархии. При этом Оргас выставил условие, чтобы приверженцы дона Хуана обеспечили немедленное признание монархии Союзниками[2224]. Тревога каудильо, должно быть, усилилась, когда во время летнего отдыха в Пасо-де-Мейрасе, в Ла-Корунье, ему сообщили, что его генералы собрались в Севилье для обсуждения ситуации и составили документ, призывающий его принять меры[2225].
Как раз в самый разгар этих событий, 20 августа 1943 года, Хор провел в Пасо-де-Мейрасе длительную беседу с Франко, который дал согласие на аудиенцию еще месяц назад. Встреча была весьма хорошо продумана испанцами; каудильо собирался воспользоваться ею, дабы показать миру, будто у него великолепные отношения с англичанами. Испанский министр ВВС генерал Вигон предоставил в распоряжение посла пассажирский «дуглас» для перелета из знойного Мадрида к месту летнего отдыха каудильо. Маленький укрепленный замок на красивом, поросшем лесом склоне в нескольких милях от Ла-Коруньи превратился в охотничий домик. Хор надеялся, что «неимоверная самоуверенность» каудильо поубавится, когда он узнает о победе Союзников и приведет доказательства того, что Испания «явно желает победы Оси». Франко, однако, занял оборонительную позицию.
Хорошо владея собой, спокойно и твердо, не испытывая сомнений в своей правоте, Франко заговорил об опасности, которую несет Европе Россия. Каудильо выразил полное равнодушие к падению Муссолини, как бы доказывая свое превосходство перед дуче. Хор после вспоминал, что заготовил «бомбы» и надеялся ошеломить Франко, но они «прошипели в горе ваты». В то время Хор вынудил каудильо сделать важные заявления о том, что Испания выплатила Оси все долги по Гражданской войне, а фалангистское руководство получило указание не выказывать в прессе дискриминации в отношении Британии. Оба заявления, удовлетворившие и самого Хора, и высших руководителей министерства иностранных дел, как вскоре выяснилось, оказались ложными. Франко пришел в замешательство, услышав вопрос Хора о том, что будет, если англо-американские бомбардировщики нанесут удар по Голубой дивизии. Когда посол уходил, испанский шеф протокола и переводчик, барон де лас Торрес, прошептал ему: «Генералиссимус собирается избавиться от Голубой дивизии». Франко, не вполне довольный встречей, все-таки решил извлечь из нее пользу, и его посольство в Вашингтоне провозгласило, что переговоры были отмечены «дружелюбием и взаимопониманием». Это утверждение заставило британского министра иностранных дел открыто заявить в палате общин, что Британия крайне не удовлетворена тем, что Испания продолжает нарушать свой нейтралитет[2226].
Для Франко складывалась не слишком приятная ситуация, но он демонстративно не замечал этого. С большим шумом прошло празднование тысячелетия Кастилии. Каудильо выделил на это 500 тысяч песет из своих средств[2227]. Давно запланированная церемония предоставляла широкие возможности сопоставить находившегося на вершине власти Франко с прославленными испанскими монархами-полководцами. Это весьма прельщало каудильо. Теперь, когда итальянский фашизм пал, а внутри страны на Франко ополчилась монархическая оппозиция, празднование давало случай подтвердить его величие, связь с монархическим прошлым и чисто национальный характер его режима. В воскресенье 5 сентября он присутствовал на торжественном богослужении в бургосском кафедральном соборе, которое вел папский нунций. Потом Франко был вручен Силосский крест Альфонса VIII и реликварий (relicario), с которым, согласно легенде, ходил на битвы Фернан Гонсалес, полководец X века и основатель Кастилии. Перед каудильо проскакала средневековая кавалькада и состоялись театрализованные рыцарские поединки. В честь королевы праздника, его дочери Кармен, танцоры «в крестьянских одеждах» (que simulaban pertenecer al villanaje) исполнили старинные танцы. На следующий день министр национального образования Хосе Ибаньес Мартин высокопарно сравнил свершения каудильо в создании «новой Испании» с основанием Кастилии Фернаном Гонсалесом. Восьмого сентября в Бургос прибыл Арресе и попытался перещеголять Ибаньеса Мартина, назвав Фернана Гонсалеса «мятежным каудильо» (caudillo rebelde) и тем самым прямо сравнив его с Франко[2228].
После безоговорочной капитуляции Италии в среде высшего командования Франко раздался ропот недовольства[2229]. В отличие от просоюзнически настроенных Аранды и Кинделана, большинство испанских генералов во Второй мировой войне были на стороне Оси, хотя и выступали за сохранение Испанией нейтралитета. Они согласились бы отложить вопрос о монархии до выяснения исхода войны. Однако к концу лета 1943 года, после поражения германского корпуса в Африке, вторжения Союзников на Сицилию и краха итальянского фашизма, многие из них поняли, что пора срочно задуматься о будущем страны. Как и Кинделан, они считали: победы в Гражданской войне пойдут прахом, если Союзники ополчатся на Франко, поддерживавшего Ось. Чтобы этого не случилось, надо принимать кардинальные меры. Хотя ситуация развивалась удачно для них, генералы проявляли крайнюю осторожность. Оргас в конце концов отказался возглавить военный переворот с целью свержения Франко, ибо опасался, что не получит полноценной поддержки. Избрав менее рискованный путь, монархисты-генералы обращались с петициями к каудильо. Благодаря спецслужбам Франко был полностью осведомлен о происходящем. Пятнадцатого сентября генерал Варела передал каудильо письмо, датированное 8 сентября и подписанное восьмью генерал-лейтенантами – Кинделаном, Варелой, Оргасом, Понте, Давилой, Сольчагой, Саликетом и Монастерио[2230].
Это письмо встревожило Франко. Однако, прежде чем взять его, он обескуражил Варелу, строго заметив, что тому не подобает входить к нему с офицерской тросточкой. Несколько обстоятельств помогли каудильо потянуть время. Например, предоставилась возможность понаблюдать за развитием «заговора» и поразмышлять о его уязвимых местах. Не считая упоминания о том, что Франко находится у власти «дольше первоначально предусмотренного срока», тон письма показывал: высшее командование армии составляют в основном франкисты, а не монархисты. В письме генералы «корректно и уважительно» осведомлялись, не считает ли Франко, что пора дать Испании… монархию». Хиль Роблес (ставший к тому времени оплотом монархической оппозиции) написал в своем дневнике о «диком подобострастии» письма и о своем убеждении в том, что Франко не придаст этому документу ни малейшего значения[2231]. Каудильо обратил внимание, что другие генералы – такие, как Вигон, Гарсиа Валиньо, Хордана, Муньос Грандес, Ягуэ, Серрадор и Москардо, – не подписали письма. К тому же он имел все основания не испытывать сомнений в безусловной верности офицеров среднего звена, которые вовсе не относились к нему лишь как к «первому среди равных»[2232]. Поэтому Франко разрешил и этот кризис терпеливо, твердо и внешне спокойно.
Позиция подавляющего числа офицеров, имеющих звание ниже генерал-лейтенанта, объясняет, почему Оргас так быстро понял невозможность военной акции, направленной на установление монархии. Ко всему прочему с начала сентября 1943 года на столе у Франко лежал рапорт, в котором Оргас обвинялся в актах коррупции в Северной Африке[2233]. В большой мере из-за этого Оргас утратил решимость участвовать в заговоре. Впрочем, какие бы соображения ни руководили им, в конце сентября он сообщил Хилю Роблесу, что восстание крайне маловероятно, поскольку более молодые генералы и весь офицерский корпус от полковника и ниже преданы Франко. Поэтому чрезвычайно хорошо информированный Роблес пришел к выводу, что письмо лишь сплотило других генералов вокруг каудильо[2234]. Кстати сказать, Франко прекрасно знал, что Союзники не имеют ни особого желания ускорить смену правительства в Испании, ни намерения вмешиваться в ее внутренние дела. У него были все основания верить в то, что гарантии, данные ему во время операции «Факел» Черчиллем и Рузвельтом (не будет никакого вторжения на Пиренейский полуостров), остаются в силе[2235]. Возможно, он разделял мнение фалангистской прессы, с восторгом откликнувшейся на вступление германских войск в Италию и на проведение 12 сентября группой эсэсовских планеристов-коммандос под командованием полковника Отто Скорцени смелой операции по вызволению Муссолини из плена[2236].
Тем не менее, желая прекратить мятежные настроения в среде генералов, Франко сделал незначительный жест в пользу Союзников. Двадцать шестого сентября на заседании кабинета министров было принято решение о выводе Голубой дивизии, но объявления об этом не последовало. Союзники не слишком высоко оценили это решение, поскольку Арресе предложил, чтобы добровольцам разрешили воевать в составе германских частей. Задача ведения переговоров об отводе Голубой дивизии была возложена на Видаля. Он проводил их втайне и достиг некоторого успеха. К неудовольствию Видаля и Хорданы, многие испанские добровольцы вступили в части СС – в соответствии с уловкой Арресе. То, что Арресе предоставили свободу действий в этом вопросе, свидетельствовало о неистребимом стремлении Франко к обману, а также о трудностях, с которыми пришлось столкнуться Хордане[2237].
Примечательно, что каудильо, в отличие от Салазара, не пошел открыто навстречу Союзникам после падения Муссолини, хотя Германия не выразила бы в этом случае открытого недовольства, как промолчала и тогда, когда Португалия предоставила Союзникам базы на Азорских островах[2238]. Однако Франко не искал возможностей сближения с Союзниками, а старался усилить поддержку режиму внутри Испании. Он всячески поощрял прессу, восхваляющую его в печати. Инициативы каудильо были поддержаны и встревоженными фалангистами, связывавшими свою судьбу исключительно с правлением Франко[2239].
Первого октября Франко отметил День каудильо выступлением в Паласио-дель-Ориенте перед Национальным советом Фаланги. В начале своей сорока-семиминутной речи он назвал роль Испании в войне величайшим примером мудрости и ясного мышления. Страна избежала всех ужасов, встав на путь «бдительного нейтралитета». Затем Франко ополчился на республиканскую эмиграцию, которая подталкивает Союзников ликвидировать его диктатуру, как только они нанесут поражение Гитлеру. Дабы такие «злобные маневры» не принесли плодов, он постарается теперь провести линию раздела между своим режимом и былыми партнерами по Оси. Основой аргументации была все та же «теория двух войн». При этом каудильо давал понять, что «наша истина» (nuestra verdad) и передовая социальная программа ставят его режим выше коммунизма и либеральной демократии «в странах плутократии»[2240]. В тот же день Франко явился на прием в честь дипломатического корпуса не в своей обычной форме фалангистского «национального главы», а в мундире адмирала флота. Учтивость каудильо с дипломатами Союзников и чисто формальное, в сравнении с предыдущими временами, общение с германским послом отражали его реакцию на крах Италии. Впервые Франко употребил слово «нейтралитет» для характеристики испанской позиции[2241].
Шаг по направлению к Союзникам означал желание Франко укрепить свою позицию. Но в тот же день он сделал шаг и в противоположную сторону, объявив о награждении тридцати пяти высших чинов армии военными крестами и о присвоении Ягуэ звания генерал-лейтенанта. Каудильо назначил Ягуэ командующим VI (Бургосским) военным округом, стремясь создать противовес растущему числу просоюзнически и промонархически настроенных генералов из верховного командования[2242]. Франко также начал поощрять молодых офицеров, тяготеющих к Фаланге. Злополучное письмо генералов он счел непозволительным нарушением воинской дисциплины, но, поскольку Союзники зорко наблюдали за ситуацией, ему пришлось воздержаться от скорой, по его обыкновению, расправы с непослушными. Каудильо извлек также урок из ошибки Муссолини, схлестнувшегося со всеми своими врагами скопом. Применив тактику «разделяй и властвуй», он встретился по очереди с подписавшими письмо и заверил каждого, что учел его просьбу. Ему удалось убедить кое-кого из генералов, что секретное оружие Гитлера, о котором его информировал Мартинес Кампос, еще может принести победу Оси. Кинделан, Оргас и Понте настаивали на своих требованиях. Другие колебались, а генерал Саликет якобы сказал Франко, будто подписал письмо под сильным давлением[2243].
Надежда генералов на то, что инициативу по реставрации монархии в Испании Франко возьмет на себя, удивляла Хиля Роблеса. Он записал в дневнике: «Эти «пламенные монархисты», лояльность которых [претенденту на престол] не мешает им вовсю пользоваться выгодами франкистской кормушки (tinglado), – самые большие враги монархии». В конце сентября он направил жесткое письмо министру армии генералу Карлосу Асенсио, утверждая, что реставрация монархии, если ее дарует Франко, не будет иметь никакой цены. Ему ответили лишь вежливым выражением признательности за письмо. Франко, разумеется, был полностью информирован об обмене мнениями, происходившем в высших армейских кругах и дипломатическом корпусе[2244]. К середине октября 1943 года буря улеглась, и каудильо предоставилась возможность начать наступление на монархистов, не опасаясь оппозиции в вооруженных силах.
Неопределенность позиции Франко по отношению к Союзникам вынудила Хейеса направить Хордане 21 октября 1943 года послание, выражавшее возмущение прогерманским и антирусским курсом испанского правительства. Хейес, в частности, утверждал, что «в своих собственных интересах Испания должна безотлагательно объявить о выводе Голубой дивизии». Хордана тут же ответил ему, что в результате принятых мер после 25 октября на Восточном фронте не останется ни одного испанца. Но если Хордане и удалось провести Хейеса, то в Вашингтоне знали, что это ложь. Тогда между Хорданой и Франко был подготовлен официальный ответ на письмо Хейеса. Хотя письмо подписал Хордана, его рукой явно водил Франко, который в расплывчатой и высокопарной манере пытался оправдать испанскую политику, якобы преследовавшую цель борьбы против коммунизма[2245].
Слишком малые изменения в позиции каудильо не удовлетворяли Союзников. Хор писал, что «все труднее терпеть явные симпатии Франко к Оси и его непробиваемое самодовольство по отношению к Союзникам». Тем не менее англичане, несмотря на такие инциденты, как нападение фалангистов на вице-консульство Великобритании в Сарагосе и на американское консульство в Валенсии, сохраняли спокойствие и терпимость, опасаясь спровоцировать кризис между двумя странами[2246]. Однако летом ситуация стала меняться. Руководство британского генштаба выражало недовольство тем, что испанские войска развернуты против Союзников, а не против немцев. Такое положение дел «вынуждало Британию держать в готовности большие силы в Гибралтарском проливе для защиты жизненно важных коммуникаций и резервировать для немедленного направления туда дополнительные силы на случай, если Испания даст разрешение Германии совершить нападение через свою территорию». В Британии чувствовали: пора потребовать, чтобы Франко перебросил основную часть своих сил из Марокко и Южной Испании в Северную Испанию и прекратил военную и экономическую помощь Германии[2247].
США, настроенные по отношению к Франко жестче, чем Британия, держались сдержанно, пока не определился исход войны в Африке, поскольку было по-прежнему важно ограничить поставки испанского вольфрама Германии[2248]. К середине 1943 года немцы, однако, попытались решить проблему вольфрама путем приобретения испанских рудников[2249]. Отношения между Союзниками и Франко осложняло и то, что Испания интернировала итальянские военные корабли и торговые суда. Теперь такие акты Союзники расценивали как враждебные, поскольку они не давали им использовать итальянские суда в Средиземном море, что позволило бы высвободить американские корабли для действий в Тихом океане[2250].
Пока Союзники занимались урегулированием с Испанией вопроса о вольфраме, отношение США к Франко резко ухудшилось вследствие так называемого «инцидента с Лаурелем», случившегося в октябре 1943 года. По случаю назначения японцами Хосе Лауреля (Laurel) главой марионеточного правительства Филиппин, Хордана направил ему 18 октября поздравительную телеграмму. Поскольку Хордана имел почти ежедневные консультации с Франко и, по его словам, советовался с ним по каждой детали внешнеполитической деятельности, можно предполагать, что телеграмма была послана с ведома и согласия каудильо. Токийское радио оповестило весь мир об этом поздравлении. То же сделал и Берлин. У Союзников, которые рассматривали телеграмму как признание режима Лауреля, она вызвала раздражение. Хордану, возможно, подтолкнули к этому весьма неловкому шагу сторонники Оси в министерстве иностранных дел, в частности, Дуссинаге. Не исключено также, что они с Франко сочли это тонким ходом, который успокоит страны Оси, но не подумали о реакции Союзников. Так или иначе, американская реакция всерьез напугала испанское правительство. Пятого ноября Хордана сказал Хейесу, что подаст в отставку из-за этого инцидента. Не сомневаясь, что он так и поступит, Хейес встревожился, как бы Хордану не заменила фигура, неприемлемая для Союзников[2251].
Влиятельные печатные органы американцев – «Нью-Йорк таймс», «Нэйшн», «Нью рипаблик», – обозреватели Уолтер Уинчелл и Уолтер Липпман и авторитетные лица в конгрессе после «инцидента с Лаурелем» стали выступать за более жесткую линию по отношению к Франко. Армейское руководство и госдепартамент приступили к обсуждению вопроса об эмбарго на поставки нефти. Шестого ноября 1943 года новый заместитель госсекретаря Эдвард Стеттиниус-младший поручил Хейесу потребовать, чтобы Франко ввел немедленное эмбарго на экспорт вольфрама и удалил германских агентов из Танжера[2252].
Убежденный, что он способен водить за нос и Союзников, и Ось, каудильо в ответ на требование Хейеса сделал вид, будто снова поворачивается к немцам. Третьего декабря он беседовал с германским послом Дикхофом. Когда тот выразил недовольство уступками Испании перед нажимом Союзников, в частности в вопросе о выводе Голубой дивизии из России, Франко сказал, что от победы Оси зависит его собственная судьба. Победа же Союзников «будет означать его уничтожение», поэтому он всем сердцем желает скорейшей победы Германии. Примечательно, что каудильо никогда не делал подобных заявлений ни одному британскому или американскому дипломату. Франко заявил, что вывел Голубую дивизию еще до предъявления требований Союзников. Его вынудили к этому трудности, связанные с набором добровольцев, и желание избежать унижения в случае ультиматума Союзников. Тут же он отметил, что интернирование команд подводных лодок – чисто символический жест, уловка для обмана Союзников, и команды будут освобождены. Все это Франко считал безобидными уступками. Существо вопроса состояло в том, что «нейтральная Испания, снабжающая Германию вольфрамом и другими материалами, в настоящий момент представляет для Германии большую ценность, чем Испания, втянутая в войну». С этой точки зрения, отношения с Испанией должны вполне устраивать немцев: долги Гражданской войны та возвращала вольфрамом[2253].
Хор писал в министерство иностранных дел 11 декабря: «Беспокоит, хотя это и неизбежно, что Франко воспользуется сейчас терпимостью Союзников и отсутствием действенной оппозиции в Испании как доказательством стабильности его режима и отличных отношений с Великобританией и Соединенными Штатами. Здесь, в Мадриде, мне это замкнутое на себя самодовольство особенно неприятно… Хотя мы можем преуспеть в сдерживании или прекращении отдельных действий, нынешнее испанское правительство во главе с Франко по сути своей враждебно Союзникам и целям, за которые мы сражаемся». Склоняясь к введению полномасштабного эмбарго на поставки нефти и каучука Испании, Хор по-прежнему полагал, что с Франко лучше заигрывать, чтобы не лишиться контроля над рынком вольфрама[2254]. Между тем давление Хора на испанское министерство иностранных дел начинало раздражать Хордану[2255].
Франко, напротив, был, как всегда, невозмутим. В конце 1943 года спецслужбы каудильо перехватили письмо дона Хуана Бурбона к одному из его сторонников с признанием в том, что он намерен открыто порвать с режимом. Пытаясь удержать дона Хуана от столь решительного шага, Франко написал ему с обычной хитростью и наивностью. Отрицая нелегитимность своего нынешнего статуса, каудильо с вызывающей самоуверенностью утверждал: «Среди действий, дающих право на суверенную власть, как вы знаете, есть и оккупация, и завоевание, что же говорить о праве, приобретенном спасением всего общества?» Словно надеясь на сочувствие, он заявлял, что власть для него – всего лишь еще одна обязанность.
Чтобы доказать беспочвенность упреков дона Хуана, каудильо писал, будто восстание 1936 года было не чисто монархическим, а скорее «всеиспанским и католическим», и при этом напомнил дону Хуану, как Мола изгнал его в 1936 году. Из этого следовало, что Франко не обязан реставрировать монархию. Подобные утверждения не увязывались с публично изложенными им доводами о том, почему дон Хуан не может нести военную службу, оставаясь на стороне националистов. Как и предрекал в 1936 году генерал Кабанельяс, Франко был полон решимости не расставаться с властью. Стремясь доказать свою легитимность, каудильо упоминал о доблестях, проявленных им во время напряженной воинской службы, о своем авторитете в обществе и о том, что население принимает его власть. Утверждая далее, что действия дона Хуана нелегитимны, Франко писал о движении своего режима к реставрации монархии, чему, по его словам, препятствовала деятельность дона Хуана. Каудильо советовал своему оппоненту позволить ему выполнить взятую задачу подготовки к восстановлению монархии в будущем.
В сравнении с письмом Франко, ответ дона Хуана, не лишенный иронии, был шедевром ясности. На инсинуации Франко о том, будто дон Хуан не соприкасается с реальной ситуацией в Испании, тот возразил, что за тринадцать лет изгнания узнал больше, чем узнал бы, живя во дворце, окруженный атмосферой подобострастия, затмевающей ясность взгляда. Интерпретируя международное положение, дон Хуан отметил, что Франко – один из немногих людей, поверивших в продолжительную стабильность национал-синдикалистского государства. Он прямо высказал убеждение, что каудильо и его режим не протянут дольше, чем до окончания войны. Считая неприемлемым выбор между франкистским тоталитаризмом и республикой, дон Хуан обращался к патриотизму Франко и призывал его восстановить монархию. Он пояснил также, что видит в монархии режим, подходящий для всех испанцев, и это всегда заставляло его отказывать в поддержке Фаланге[2256].
Ясное и откровенное письмо дона Хуана было проникнуто логикой, здравым смыслом и патриотизмом – именно тем, чего так не хватало каудильо. Однако волею судьбы победу одержал Франко. Со «слепой верой» и неиссякаемым оптимизмом он вознамерился сохранить за собой кресло в Пардо, убежденный в том, что Союзники заняты другими важными делами.