В начале 1942 года Франко, поддающийся эйфории, обольщавшийся все более радужными надеждами на имперское величие, стал превращаться в хитрого и осторожного политика. Год назад жестокие экономические и военные реалии заставили его умерить пыл, но он снова забыл об осторожности, когда Германия напала на Россию, и общая победа Оси казалась ему не за горами. Теперь трудности Гитлера на востоке и предупреждения Кинделана дома заставили каудильо очнуться. Три года спустя после окончания Гражданской войны былая сплоченность его сторонников дала трещину, и он постепенно свыкся с мыслью, что личное выживание предпочтительнее имперских планов. Мечты об империи пришлось нехотя оставить до лучших времен – если не забыть вообще, – и Франко обратил взгляд внутрь себя, на свои врожденные качества: хитрость, неторопливость и двуличие, сослужившие ему такую хорошую службу на пути продвижения к власти и в процессе сколачивания коалиции. Теперь и во внутренней, и во внешней политике каудильо пришлось проявлять инстинкты и мастерство канатоходца. Иногда ему сопутствовала и удача, частенько посещавшая его в Африке.
В течение 1942 года все это очень пригодится Франко. Политика Соединенных Штатов состояла в том, чтобы, ограничив продажу ему продовольствия и нефти и связав этот вопрос с готовностью Испании сократить поставки военных материалов Германии, заставить Франко плясать под свою дудку. Эта политика стала еще жестче после опрометчивой речи каудильо 17 июля 1941 года. Однако, чтобы не толкнуть каудильо в объятия Гитлера, Черчилль пошел более осторожным путем. Пятого января 1942 года он написал Рузвельту: «Не будете ли Вы добры обдумать вопрос о том, чтобы показать донам несколько морковок, и тем самым отвести неприятности от Гибралтара? Каждый день использования бухты – для нас выигрыш, особенно если вспомнить кое-какие идеи, которые мы обсуждали». Это намек на подготовку к операции «Факел» (Torch)[1994] по высадке в Северной Африке.
Черчилль, конечно, не знал, что положение Серрано Суньера стало крайне ненадежным. Генералы, составлявшие Высший совет вооруженных сил, собрались снова 9 января и ополчились на куньядиссимуса. В Мадриде распространились слухи, что Франко снимет его с поста и пошлет послом в Рим[1995]. Серрано Суньер предпринял контратаку, поместив в «Аррибе» резкую статью против генералов[1996]. Он пережил этот кризис – отчасти потому, что Франко не хотел позволить ни одной из групп своих сторонников манипулировать собой. Если бы генералы вынудили его отставить свояка, каудильо снова оказался бы избранным руководителем – под неусыпном оком людей, приведших его к власти. Однако дни Серрано были сочтены – так же как и генерала Кинделана, его главного обвинителя. Франко ничего никому не прощал, не забывал попыток подорвать его власть или заставить его принять нежелательные ему решения.
Трения внутри режима отразились в речах, произнесенных каудильо в ходе поездки по Каталонии во время празднования третьей годовщины взятия Барселоны националистами. Ему организовали восторженный прием, и вообще вся поездка представляла собой грандиозное торжественное мероприятие, призванное показать, что он – любимый руководитель армии и Фаланги. Задумал и осуществил все это министр и генеральный секретарь Фаланги Арресе, весьма желающий показать Франко, что ему удалось инициировать всплеск народного восхищения своим каудильо. Двадцать шестого января прибывшего в Барселону Франко уже ждал привычный помпезный церемониал с участием военных, Церкви и Фаланги. В небо взлетели три тысячи голубей, потом над головами прошли самолеты, прогремел артиллерийский салют, промаршировали войска, состоялся парад с участием двадцати четырех тысяч фалангистов, а затем каудильо вручили памятную золотую медаль города. В течение нескольких последующих дней подобные празднества устраивались в Сабаделе, Хероне, Таррагоне и в Сарагосе, пока каудильо ехал обратно в столицу. Ожидая его возвращения в Мадрид, сто тысяч фалангистов выстроились вдоль дороги. Толпе раздали пятьдесят тысяч листовок с речами Франко, произнесенными в Каталонии. Потом целый месяц фалангистская пресса на все лады толковала и разъясняла значение этих речей, после чего объявила их гениальными. Франко весьма радовали кипы газетных вырезок, каждый день появлявшихся на его столе, и акции Арресе поднялись еще выше[1997].
Сквозь туманную риторику этих речей проглядывали две идеи, связанные между собой. Первое – доказать Испании и загранице, что Франко, по выражению своего придворного шута Эрнесто Хименеса Кабальеро[1998], «выиграв войну, выиграл теперь и мир»[1999]. Учитывая масштаб продолжавшихся репрессий, когда регулярно совершались политические казни, а количество политзаключенных исчислялось сотнями тысяч, риторические фразы в адрес рабочего класса Барселоны казались пустым звуком. Тем не менее каудильо, простив анархистские проявления насилия в прошлом и назвав их «выражением мужественной силы нашей расы, взрывом недовольства против упадка отечества», говорил о социальной солидарности и фалангистской революции[2000]. Его словесный радикализм был адресован уже не левым, страдавшим в тюрьмах и подполье, а Фаланге, которую – с активной помощью Арресе – Франко старался оторвать от Серрано Суньера. Второе – в его словах звучал и непонятный большинству слушателей призыв к единству. В Сарагосе он намекнул на происходящую внутри режима борьбу за власть: «Вот помощь, которой я от вас жду: отбросим мелкое недовольство, эгоизм, испанскую эгоцентричность и раковую опухоль зависти. Давайте, изгнав их, подумаем о том, что великая задача поднять на ноги Испанию и повести ее по пути к Империи требует трех слагаемых: единого руководства, дисциплины и повиновения»[2001].
Несомненно, Франко угнетали сообщения о продолжающихся распрях между армией и Фалангой, тревожил его англо-советский альянс, усугубивший проблемы Гитлера в России. Хотя каудильо мог спокойно игнорировать требования Кинделана о реставрации монархии, но давление военных и очевидные свидетельства того, что скорой победы Оси не предвидится, заставили его отложить вопрос о вступлении Испании в войну на неопределенный срок. Желая помочь Оси, Франко в январе 1942 года согласился продолжать экспорт вольфрамовой руды в Германию, поскольку вольфрам – важнейший ингредиент высококачественной оружейной стали, станков и бронебойных снарядов. Франко принял это решение, хотя рейх не мог направить в Испанию эквивалентного количества германских товаров. Немецкое обязательство поставлять взамен продукцию машиностроения так и не реализовалось, и долг Германии возрастал[2002]. Каудильло согласился и на то, чтобы Испания представляла дипломатические интересы Японии в Латинской Америке. В начале 1942 года пресса непрестанно расхваливала Японию, и теперешняя прояпонская кампания отражала взгляды самого Франко и Серрано Суньера[2003].
В последующие три года Франко свяжет свои надежды с победой Оси, но сейчас ему не следовало перекрывать пути, соединявшие его с Союзниками. Осознание этого сказалось в подготовке[2004] к встрече с португальским премьер-министром и министром иностранных дел Антониу де Оливейрой Салазаром[2005]. Даже на их встрече 13 февраля 1942 года в Севилье было ясно, к кому у Франко лежит душа[2006]. Несмотря на вступление Соединенных Штатов в войну, каудильо сказал Салаза-ру, что победа Союзников абсолютно невозможна, и утверждал, будто нет ни малейшей угрозы германского вторжения в Испанию, пока его страна поддерживает дружественные отношения с рейхом. В своей преданности Оси Франко забыл о сдержанности и пообещал Салазару: если вдруг возникнет опасность, что большевики одолеют Германию, он, каудильо, сделает для нее все и пошлет ей на помощь миллион испанских солдат. Даже официально-любезный характер этой встречи давал почувствовать: Франко давно лелеет мечту о том, чтобы Салазар вышел из альянса с Англией и сблизился с Испанией. Серрано Суньер сообщил Салазару, будто англичане собираются сбросить его режим, а Франко заявил ему, что высадку британцев на португальской территории Мадрид воспримет как акт агрессии против Испании[2007].
И после возвращения Салазара в Лиссабон Франко продолжал проявлять восторженные чувства к Оси. Четырнадцатого февраля 1942 года генералиссимус выступил перед высшими офицерами армии в Алкасаре (замок в Севилье). Радуясь поражению, которое днем раньше британцы потерпели в Сингапуре[2008], он говорил с нескрываемой симпатией и как лучший друг о будущих победителях. Видимо, каудильо еще не читал множества сообщений из испанского посольства в Берлине о катастрофической ситуации, в которую попали немцы в России[2009]. Он выразил удивление тем, что часть мира ведет борьбу с Германией, «разрушая оплот, сдерживающий русские орды и защищающий западную цивилизацию». Франко заявил о своей «абсолютной уверенности» в грядущей победе Германии. Не подозревая, что его обещание не выдержит проверки временем, он повторил слова, сказанные Салазару: «Если путь на Берлин окажется открытым, то не одна дивизия испанских добровольцев, а миллион испанцев предложат свою помощь»[2010].
Его слова не привлекли к себе внимания ни в Лондоне, ни в Берлине[2011]. Недовольный Геббельс записал в своем дневнике: «Куда лучше, если бы он объявил войну большевизму. Но чего можно ждать от генерала такого сорта?» Ранее в том же месяце, когда Франко выказывал преданность Католической церкви, Геббельс записал: «Было бы куда достойней, если бы Испания осталась верной Оси. Франко, насколько мы знаем, примерный фанатик. Сегодня каудильо допускает, чтобы Испанией управляли его жена и отец-исповедник, а не он сам. Прекрасного революционера мы посадили на трон!»[2012].
Разрываясь между идейной близостью к Оси и экономическим давлением со стороны Союзников, Франко обнаружил, что внешнеполитические трения сказываются на его режиме. Так, поставки нефти сократились настолько, что в феврале 1942 года пришлось закрыть испанский нефтеперегонный завод. Франко со скрежетом зубовным пришлось согласиться с Вашингтоном, требующим, чтобы последующие поставки нефти совершались лишь при условии американского надзора за ее использованием[2013]. Скверное экономическое положение в Испании привело к появлению горячих и лживых публичных опровержений существования договоренности, по которой Испания на Канарских островах снабжает горючим германские подводные лодки[2014]. Это унижение вызвало в прессе поток резких антиамериканских статей[2015]. В действительности американские подозрения насчет того, что Испания выполняет роль скрытого прорана в блокаде Германии, были весьма обоснованными. В октябре 1941 года фон Шторер говорил генералу, что Испания куда ценнее как разрушитель блокады, чем как участник войны, и это подтвердилось в феврале 1942 года. Эрнст фон Вайцзекер, государственный секретарь, принял нового военного атташе в Танжере полковника Ханса Реннера перед его отъездом к месту новой службы и сказал, что спокойствие в Испании и Северной Африке служит интересам Германии. Вайцзекер подчеркнул, что Испанию необходимо держать в тени и ни в коем случае не давать ей открыто участвовать в войне, пояснив при этом: «Мы получаем от Испании солидную поддержку в ведении войны и никоим образом не должны лишаться ее»[2016].
В этот момент каудильо, придавленному грузом внутренних и внешних проблем, сообщили, что 24 февраля умер его отец. Телеграммы соболезнования прислали Муссолини и маршал Петэн[2017]. Легко предположить, что у Франко, занятого непрерывными ссорами между его сторонниками, не было времени горевать, тем более что с доном Николасом его связывали сложные отношения. Каудильо всю жизнь ненавидел отца, считая его виновником несчастий матери. По-видимому зная об этом, дон Николас редко упускал случай выразить презрение к среднему сыну. Разумеется, Николас Франко Сальгадо-Араухо никогда не выказывал ни гордости, ни радости от того, что сын достиг таких политических высот, часто называл его «неудачником» и насмехался над окружавшими его сына подхалимами. Манию Франко насчет «еврейско-масонского заговора» отец находил особенно смешной, говоря: «Что мой сын может знать о масонстве? Оно объединяет знаменитых и достойнейших людей, наверняка превосходящих его по своим знаниям и открытости духа»[2018]. В мадридских барах часто слышали, как он, крепко выпив, громко сыпал оскорблениями в адрес сына, называя его даже «свиньей и сводником» (un cabroґn y un chulo). Поскольку выходки дона Николаса время от времени приводили к его аресту и содержанию под стражей – пока не выяснялась личность задержанного, – каудильо был полностью осведомлен о презрительном отношении к нему отца[2019].
Судя по реакции на смерть дона Николаса, уход того из семьи и отношение к карьере сына весьма травмировали каудильо. Свалившись от кровоизлияния в мозг, 84-летний старик умирал долго, и старший сын Николас наведывался к нему почти каждую неделю из Лиссабона. Франко же не проявлял к умирающему отцу никакого чувства[2020]. С мстительной жестокостью он приказал, чтобы тело убрали из дома на мадридской улице Фуэнкаррал, где Николас Франко Сальгадо-Араухо прожил тридцать пять лет в гражданском браке с Агустиной Алданой. С этой женщиной он провел большую часть жизни, и она ухаживала за ним до его последнего дня. Франко считал ее безнравственной проституткой, которая отняла дона Николаса у его матери и навлекла позор на семью. Команда гражданских гвардейцев забрала тело покойного у Агустины, убитой горем, и увезла. Николаса Франко хоронили в форме генерала административного корпуса, воздав ему воинские почести, подобающие отцу каудильо. Франко еще раз отомстил Агустине, не позволив ей присутствовать на похоронах. Сам он не проводил отца в последний путь, дойдя с кортежем только до ворот Пардо[2021].
Если бы он нуждался в предлоге для такого поступка, политические события, на решение которых требовалась уйма времени, вполне оправдали бы его. Трения между консервативными правыми, которых представляли генералы, и новыми правыми – Фалангой – вынудили каудильо принять несвойственные ему решительные шаги. Недовольство военных Серрано Суньером росло с каждым днем[2022]. Очень активно действовал против куньядиссимуса генерал Эспиноса, в свое время смещенный с должности испанского посла в Третьем рейхе, на которой его заменил человек Серрано Суньера – граф де Майалде. Движимый ненавистью к куньядиссимусу, Эспиноса, как поговаривали в марте 1942 года, участвовал вместе с Кинделаном и Оргасом в подготовке путча против Франко. Заняв в середине апреля пост командующего VI – Бургосским – военным округом, он произнес пламенную речь, отметив в ней «необоснованность и безграничность амбиций» Серрано Суньера, которого Эспиноса прежде, в личной беседе, обвинил в предательстве. Реакция Франко последовала незамедлительно: через несколько дней Эспиноса был снят. Правда, эту акцию отчасти сбалансировало смещение политического секретаря куньядиссимуса – Фелипе Ксименеса (Ximeґnez) де Сандовала, скомпрометированного сторонниками Арресе обвинениями в гомосексуализме[2023]. Кинделан и другие генералы, возмущенные случившимся с Эспиносой, усмотрели в этом козни свояка генералиссимуса. На самом же деле они переоценили возможность Серрано Суньера, который оказывался во все большей изоляции[2024].
Испытав временный душевный подъем после нападения Японии на Соединенные Штаты, каудильо вернулся к обычному состоянию. Экономические и политические реалии заставили его понемногу налаживать отношения с Лондоном и Вашингтоном. Он, конечно, по-прежнему считал Британию и Соединенные Штаты гнездом коммунистических и масонских заговоров и уверял в конце марта португальского посла, что британские и американские секретные службы рука об руку с коммунизмом и масонством планируют свергнуть Салазара[2025]. Однако неизжитые предрассудки Франко не помешали тому, что весной 1942 года Соединенные Штаты и Великобритания начали играть все более заметную роль в экономике Испании. Прежде экономическая политика Союзников сводилась к тому, чтобы держать под своим контролем поставки в Испанию и таким образом удерживать Франко от сближения с Осью. Однако в ноябре 1941 года англичане предложили Вашингтону совместную программу закупок испанского вольфрама и других металлов, необходимых для германской военной машины. В середине марта 1942 года американское и британское посольства в Мадриде начали осуществлять политику опережающих, или «препятствующих» (preclusive), как их называли, закупок. Вашингтон также создал Торговую корпорацию Соединенных Штатов, чтобы осуществлять проведение американской части операции, призванной стать важнейшим орудием экономической войны против Германии[2026]. Потом это откроет и для Франко новые возможности сталкивать Союзников с Осью – к выгоде своего режима.
В прессе утих поток антиамериканских материалов. Отчасти это было следствием того, что проницательному и элегантному Уэдделлу, крайне антипатичному Серрано Суньеру, пришлось уйти в отставку по состоянию здоровья. После того как в феврале 1942 года он уехал из Мадрида, посольством Соединенных Штатов временно стал руководить в высшей степени компетентный Уиллард Бьюлак, поверенный в делах. Любезный и эмоциональный, любивший Испанию и испанцев, Бьюлак, в отличие от Уэдделла, избегал конфликтов с министром иностранных дел. На новые отношения повлияло и то, что как Франко, так и его свояк начали осознавать важность факта вступления Соединенных Штатов в войну. Четвертого марта 1942 года Серрано Суньер сказал Бьюлаку, что политика неучастия в войне требует дружественных отношений Испании с Осью, и, рассчитывая на понимание, спросил: «Принесло бы благо Союзникам, если бы Испания начала дразнить Германию именно на этом этапе человеческой истории?»[2027] Встретившись 13 апреля 1942 года с послом вишистской Франции, Франко сказал ему, что в случае победы Союзников дело коммунизма восторжествует, но намекнул при этом, что теперь он твердо намерен остаться нейтральным[2028]. Тем не менее неделю спустя Серрано Суньер выступил с речью и заявил, что Испания – на стороне Германии в ее борьбе против коммунизма[2029]. Более того, конфиденциальные испанские донесения, перехваченные американской разведкой, убедили ее генерального директора Уильяма Донована в том, что испанское посольство в Вашингтоне – «вражеская миссия»[2030].
Сразу же по увольнении Эспиносы генерал Варела, человек горячий, заявил Франко протест по поводу поведения фалангистов и сообщил о неудовольствии генералитета тем, что прыщавые необразованные фалангисты, не уважающие армию, гребут деньги за придуманные работы. С необычным для него коварством он сказал каудильо, что на последнем параде победы 1 апреля Серрано Суньер аплодировал не с таким энтузиазмом, как всегда[2031]. С критикой порядков выступил и не преследующий личных интересов, но не менее возмущенный Дионисио Ридруэхо, поэт-фалангист, идеалист по натуре, участвовавший в действиях Голубой дивизии и в конце апреля получивший ранение. Принятый в начале мая Франко, он поведал ему, что многие его товарищи недовольны разгулом коррупции в Испании. Каудильо благодушно ответил ему, что в старые времена победители получали титулы и земли, а поскольку теперь с этим трудно, он предпочитает закрывать глаза на продажность чиновников, дабы не наживать врагов среди своих сторонников[2032].
В мае 1942 года брожение, продолжающееся внутри режима, выплеснулось на улицы: произошли столкновения между монархистскими офицерами и студентами-фалангистами в Памплоне, Бургосе и Севилье[2033]. Беспорядки и стычки фалангистов с монархистами отмечались в университетах Сантьяго и Мадрида[2034]. Франко смотрел и выжидал.
Ему, осаждаемому со всех сторон, повезло, что новым американским послом, прибывшим 16 мая 1942 года, стал профессор истории Колумбийского университета Карлтон Джозеф Хантли Хейес, активный сторонник националистов в период Гражданской войны в Испании. Самовлюбленный и неопытный в политике Хейес отличался причудами и не хотел мириться с ведущим положением в мадридском дипкорпусе сэра Сэмюэла Хора, человека куда более яркого. Франко использовал возникшие трения в своих интересах, проявляя симпатию к Хейесу и предоставляя ему вдвое больше аудиенций, чем Хору[2035]. Последний был убежден, что каудильо, приверженец Оси, не вступает в войну только из соображений осторожности и выгоды. Хейес же считал, что Франко сочувствует Союзникам. Этому человеку в твидовом костюме и очках нравился каудильо. Как отмечал Хейес, таким сдержанным, но «живым и спонтанным» юмором обладали на его памяти редкие люди. Только его полным непониманием Франко объясняется то, что он в своих воспоминаниях назвал фальсификацией сделанные генералиссимусом в 1940 году предложения о вступлении в войну на стороне Оси. Каудильо не скрывал расположения медлительному и помпезному Хейесу, тогда как Серрано Суньер считал того занудливым педантом[2036].
Двадцать девятого мая 1942 года Франко посетил город Медина-дель-Кампо, чтобы открыть школу подготовки женской секции (Seccioґn Femenina) Фаланги в специально отреставрированном замке Кастильо-де-ла-Мота. Страсть каудильо к королевским церемониям и торжественности была удовлетворена полностью. Представляя его, Хосе Пемартин, монархист из бывших фалангистов, объявил, что военные и гражданские достоинства, превосходящие «права, приобретенные в королевских спальнях», взывают к тому, чтобы «спаситель Испании» обрел королевский сан. В связи с этой фразой распространились слухи о том, что каудильо намерен провозгласить себя королем. Пышность спектакля в Медине поразила дипломатический корпус[2037]. Когда-то замок принадлежал Исабель Католической, поэтому нет ничего удивительного в том, что Франко, воспользовавшись случаем, сопоставил ее триумф со своим, а также ее введенных в заблуждение оппонентов со своими недоумками-кретинами. В его интерпретации достижения Исабель навевали мысль об ее сходстве с Гитлером. Он восхвалял эту женщину за изгнание евреев, за «ее тоталитарную и расистскую политику» и понимание потребностей Испании в жизненном пространстве[2038].
Возможно, это выступление не предназначалось для широкой огласки за рубежом. Если Франко вознамерился обойтись без Серрано Суньера, то он, наверное, решил прежде укрепить свои позиции в Фаланге. Еще более вероятно, что каудильо увлекла историческая атмосфера этого места. Вдохновлял его и находящийся рядом Арреса. Впрочем, что бы им ни двигало, бедственное положение армии, отсутствие у нее горючего, вооружений и техники делали опасной даже простую беседу, а тем более речь с таким агрессивно-авантюристическим подтекстом[2039].
В течение лета 1942 года Франко установил дистанцию в отношениях с Серрано Суньером. Жалобы на куньядиссимуса поступали от Варелы и Вигона, он слышал инсинуации в адрес свояка то от скользкого Арресе, то от сурового Карреро Бланко. Не допускаемый в Пардо куньядиссимус не делал тайны из того, что иллюзии его рухнули, не скрывал своей усталости и раздражения от непрекращающихся склок внутри режима[2040]. Пятого июня он обедал с Педру Теотониу Перейрой и весь вечер и поливал грязью всякого, чье имя всплывало в разговоре. Серрано сказал: «Я был идиотом, пытаясь в последние четыре года решать проблемы частично. Из этого ничего не выходит. Я жду подходящего момента, чтобы решить их все». При политической слабости куньядиссимуса, эти слова выражали скорее его досаду и крушение надежд, чем серьезное намерение заменить Франко[2041].
Десятого июня при вручении Карлтоном Хейесом верительных грамот каудильо имел с ним необычно долгую и сердечную беседу, продолжавшуюся почти полтора часа. Все это время министр иностранных дел сидел как молчаливый наблюдатель. Генералиссимус проверял на Хейесе вариант своей теории о том, что ведутся две отдельные войны. Обычно Франко утверждал, что одна война – это ненужная англо-германская, а другая – важная антикоммунистическая, в которой, по признанию каудильо, он сделал свою ставку. Теперь же он говорил о войне Европы против России и войне в Тихом океане против Японии. Хейес старался убедить Франко, что подавляющая экономическая мощь Соединенных Штатов гарантирует победу англо-саксонских держав. Однако каудильо сомневался, что американцы смогут перебросить войска и вооружение через Атлантику. При этом Франко проявил бестактность, упорно настаивая на том, что победа демократий будет означать торжество коммунизма. Он добавил также, что британская лейбористская партия – уже коммунистическая. Несмотря на вопиющую абсурдность подобной аргументации, на Хейеса произвело благоприятное впечатление намерение каудильо развивать добрые отношения с США, а также его заверения «в искреннем и честном желании» сохранять нейтралитет Испании[2042].
Веру Хейеса в благие стремления Франко не разделяло ни британское, ни союзническое верховное командование. В начале 1942 года британская разведка перехватила и расшифровала сообщение об операции абвера под названием «Бодден», на проведение которой Канарис просил разрешения у Франко[2043]. С помощью испанских ВМС абвер создавал систему подводного гидроакустического слежения в Гибралтарском проливе и цепочку из четырнадцати станций инфракрасного наблюдения за судами, следующими вдоль маршрутов, которые могли быть использованы для предполагаемой высадки Союзников в Северной Африке по плану операции «Факел». Система с девятью станциями на испанском побережье и пятью на марокканском была полностью введена в строй 15 апреля 1942 года. Информация о союзнических судах, собираемая с ее помощью, передавалась на подводные лодки в Средиземном море и в Атлантическом океане вблизи от пролива.
В какой-то момент Союзники подумывали уничтожить систему с помощью подводных лодок и рейдов коммандос[2044]. Однако в соответствии с политикой, проводимой Британией в отношении Франко, выбор остановили на дипломатическом решении. Хор, получив подробные данные об операции «Бодден» от Кима Филби[2045], в ту пору главы Иберийского отдела британской разведки – СИС (Secret Intelligence Service – SIS), оказал всемерное давление на каудильо. Двадцать седьмого мая 1942 года, одетый по всей форме и сопровождаемый высокими чиновниками британского посольства, Хор показал досье, полученное от Филби, Франко, получившему прежде заверения немцев в том, что операция будет проводиться втайне. Глубоко уязвленный каудильо выслушал ко всему прочему угрозы о замораживании поставок нефти и неохотно пообещал разобраться. Третьего июня помощники Франко признали, что оборудование устанавливалось германскими техниками, но при этом заявили, будто это было сделано «для защиты берегов Испании». Как с ним часто случалось, каудильо несколько месяцев упорствовал, а затем попросил адмирала Канариса демонтировать системы гидроакустического и инфракрасного наблюдения. Последующее давление Британии в июле и октябре не произвело на него впечатления, и функционирование системы было прекращено только после успеха «Факела»[2046].
Генерал Эйзенхауэр и его штаб, готовивший операцию «Факел», были весьма озабочены возможными последствиями шагов Франко или немцев по захвату Гибралтара. Губернатор и командующий войсками в Гибралтаре генерал-лейтенант сэр Ф. Мэйсон-Макфарлейн (Mason-MacFarlane) настаивал: Союзники должны нейтрализовать Франко дипломатическими методами, заверив его, что не хотят причинять ему никакого вреда[2047]. В Англии встревоженные разработчики союзнических военных операций не знали о проблемах испанского руководства.
Крайне измотанный, удрученный делом Хименеса Сандовала, куньядиссимус был отодвинут на периферию текущих событий, поэтому взял десятидневный отпуск и 15 июня уехал в Италию[2048]. С политической точки зрения, визит почти не имел значения, хотя Серрано Суньер, кажется, рассчитывал поправить свое пошатнувшееся положение[2049]. Иначе трудно понять, зачем он уехал из Мадрида в тот момент, когда враждебные действия его противников как в армии, так и в Фаланге достигли апогея[2050]. Арресе завоевывал авторитет в триумфальной поездке по Андалусии[2051]. Мрачный, охваченный пессимизмом Серрано Суньер говорил с Чано о нежелании Франко создать в массах прочную базу фалангистской революции или восстановить монархию. Приписав отсутствие у Франко духа предприимчивости и воображения умертвляющему воздействию его жены, он добавил, что каудильо окружен ничтожествами, которые превратили Пардо в пародию на старый испанский двор[2052]. Чано пригласил Серрано Суньера 16 июня на обед к королю Виктору-Эммануэлю. Куньядиссимус говорил там о Франко «как о невежественном слуге, причем не остерегаясь, при всех»[2053]. Маловероятно, что Франко не узнал об этом.
Со своей стороны, каудильо, беседуя с министром общественных работ Пеньей Бёфом заметил, что его свояку «нравится делать только то, что приносит ему выгоду», и посетовал Карсельеру, министру промышленности и торговли: «Наш министр иностранных дел ничего не хочет знать об экономических проблемах»[2054]. Но далеко не один свояк был источником беспокойства для Франко в его внутренней политике. Как Серрано разыгрывал германскую карту, стремясь укрепить свои позиции в водовороте испанской политической жизни, так и генералы-монархисты искали германской поддержки для реставрации монархии. К Муньосу Грандесу, командующему Голубой дивизией, обратились его коллеги-генералы с просьбой использовать свое положение и поднять вопрос о том, чтобы Третий рейх поддержал идею восстановления монархии[2055]. На самом деле они обратились совсем не по адресу, так как в этот момент симпатии Муньоса Грандеса были на стороне радикального фалангизма[2056].
Некоторое время спустя Вигон решил отправиться в Германию под предлогом получения технической помощи для испанских ВВС, но ему пришлось отменить поездку, после того как Франко догадался об истинных мотивах визита[2057]. Франко вскоре сообразил, что независимый и непостоянный Муньос Грандес, действующий генерал, имеющий постоянные контакты с немцами, куда опаснее лояльного и консервативного Вигона. Когда в конце мая 1942 года до дворца Пардо дошли слухи, что Муньос Грандес возлагает на Франко вину за тяжелейшее положение в стране, каудильо приказал отозвать его и заменить генералом Эмилио Эстебаном Инфантесом, своим другом с марокканских времен и бывшим коллегой по Генеральной военной академии в Сарагосе.
Гитлер, однако, считал, что в интересах Германии поддерживать политическую карьеру Муньоса Грандеса. Если Франко был убежден, будто добрые намерения Гитлера по отношению к Испании извращают его тупые подчиненные, то, по мнению фюрера, тяготению каудильо к Оси препятствует ее противник Серрано Суньер. Тринадцатого июля Гитлер принял Муньоса Грандеса в «Вольфеншанце» и с удовольствием выслушал его филиппики против Серрано Сунь-ера и в пользу проведения в Испании продуманной фашистской революции. Муньос Грандес заверил фюрера, что готов проводить пронацистскую политику, если возглавит правительство, а Франко останется символическим главой государства. Были приняты соответственные меры к тому, чтобы возвращение Муньоса Грандеса в Испанию стало триумфальным, а его популярность возросла. В этих целях немцы наградили его за заслуги – как командующего Голубой дивизией. Гитлер даже собирался отвести Муньосу Грандесу видную роль в намеченном взятии Ленинграда, а затем отправить его домой с его войсками в новеньком обмундировании, полагая, что в противостоянии Франко с генералом это склонит чашу весов в пользу последнего. Распорядившись предотвратить появление Эстебана Инфантеса на фронте, фюрер велел Канарису упросить подозрительного Франко отменить передачу командования дивизией своему ставленнику. Узнав, что германский военный атташе в Испании вступал в контакт с генералом Ягуэ, встревоженный каудильо усмотрел в этом желание немцев поставить на Муньоса Грандеса, интригующего против него, Франко[2058].
Четырнадцатого июля 1942 года каудильо принял Шторера и имел с ним долгую беседу. Германского посла привели в замешательство цифры растущей задолженности немцев по текущим торговым операциям с Испанией. Он заявил протест по поводу недавних испанских требований о полной оплате товарного кредита и по поводу все увеличивающихся задержек с выдачей экспортных разрешений на вывоз в Германию насущно необходимых ей сырьевых материалов. Штореру впервые пришлось напомнить Франко, что подобные экономические жертвы – священный долг союзника рейха, желающего поражения большевизма. Каудильо решительно отверг предположение о том, что он изменил своим антикоммунистическим убеждениям. Упомянув об экономическом оружии Союзников, стесняющем его свободу, Франко тем не менее согласился предоставить экспортные лицензии на товары, ожидавшие отправки в Германию[2059].
Свои взгляды этого периода Франко изложил в ежегодном выступлении перед Национальным советом ФЭТ и де лас ХОНС 17 июля 1942 года. Оно началось пространными объяснениями причин медленного экономического восстановления Испании в послевоенный период. Жалость к себе прозвучала в его риторическом вопросе: «Что знают критиканы о той лишающей сна подавляющей ответственности, которая ложится на одинокие плечи?» Но ключевым мотивом был призыв к единству франкистской коалиции, что указывало на серьезную озабоченность каудильо усиливающимися трениями между Фалангой и армией. Франко заявил, что готов мобилизовать и экипировать три миллиона человек для защиты «нашей безопасности и сохранения наших прав». Это ничем не спровоцированное заявление звучало весьма неправдоподобно при бедственном состоянии испанских вооруженных сил. Оно было, скорее всего, предупреждением Союзникам и приманкой для стран Оси. Взгляды каудильо на военную ситуацию мало изменились с тех пор, как в речи, произнесенной год назад, он выражал неумеренные восторги победами немцев. Франко утверждал: «мало что останется от либерально-демократической системы»; «с военной точки зрения тоталитарный режим продемонстрировал свое превосходство, а с экономической – только он способен спасти нацию от уничтожения».
Возможно, желая оградить себя от непредвиденных осложнений, каудильо заговорил далее о возможности создания непредставительных кортесов, дабы допустить «сопоставление мнений и изложение позиций» в рамках единства режима. Это было расценено как жест в сторону Союзников, что вряд ли верно хотя бы по той причине, что предложение исходило от Арресе – приверженца Оси, генерального секретаря Фаланги, крадущего, в свою очередь, идеи у Сер-рано Суньера. В любом случае кортесы виделись как парламент, состоящий из назначенцев. Франко принял проект, усмотрев в кортесах еще один институт, который поможет ослабить власть Фаланги, хотя «Арриба» радостно обнаружила в нем сходство с палатой корпораций фашистской Италии. Это также позволило бы генералиссимусу добавить себе внешних атрибутов средневековой испанской монархии[2060].
Все, что в речи Франко касалось хода войны, вызвало серьезное беспокойство в лагере Союзников. Оно, похоже, имело под собой почву, поскольку в это время американские агенты в Лиссабоне раздобыли запечатанные пакеты с приказами капитанам испанских торговых судов, подготовленными на случай войны. Последующие находки американских спецслужб в испанском посольстве в Вашингтоне в течение июля, августа, сентября и октября 1942 года позволили прийти к выводу, что Франко по-прежнему сомневался, стоит ли присоединяться к Оси[2061]. Опасения Союзников, связанные с намерениями каудильо, уменьшатся лишь после удачного проведения в ноябре операции «Факел» по высадке в Северной Африке[2062].
В Мадриде почувствовали, что путешествие Серрано Суньера в Италию может укрепить его позицию как друга Муссолини, и это заставило Франко еще больше присматривать за ним[2063]. Пятнадцатого августа пресса опубликовала крайне прогерманскую статью Серрано Суньера, написанную для «Вилле унд махт», газеты Гитлерюгенда. В ней утверждалось, что Испания сильно отстает от Германии в борьбе за построение нового порядка. Во многих отношениях это был толковый ход. Куньядиссимус не выдавал никаких секретов, а просто просил Третий рейх признать давно оказанные услуги Испании. В статье подчеркивалось, что если бы не Гражданская война, Германия сейчас столкнулась бы с большими трудностями в битве с Россией, ибо советская Испания стала бы теперь частью военного уравнения[2064]. Время, выбранное для проявления этих несомненно искренних симпатий к Оси, указывает на то, что Серрано Суньер и пытается показать себя Берлину не менее надежным германофилом, чем восходящая звезда – Арресе.
С той самой поры, когда Серрано Суньер в начале 1937 года прибыл в Саламанку, Франко начал учиться у него искусству политики, особенно международной. Пятидесятилетний каудильо теперь созрел для того, чтобы независимо поиграть мускулами. Он давно относился к свояку как к громоотводу, принимавшему на себя проявления недовольства режимом высшим генералитетом. Каудильо, пожалуй, и дальше с удовольствием позволил бы ему осуществлять эту функцию, если бы обстоятельства сложились иначе. Франко глубоко возмущало, что Серрано Суньер то и дело старается занять его место в эффектном политическом спектакле. Это раздражение усердно разжигали в каудильо услужливые Арресе и Карреро Бланко[2065]. Франко злили разговоры о том, что свояк оттеснил его на второй план. Это относилось и к его семейным делам. Одна сплетня приводила каудильо и Серрано в особую ярость. Рассказывали, будто старый школьный друг сестер Поло, живший в Латинской Америке, встретив Ситу, жену Серрано, воскликнул: «Какое чудо! Я слышал, ты замужем за одним из самых важных людей в Испании. А как твоя сестра Кармен?» – «Бедняжка, – якобы ответила Сита, – она кончила тем, что вышла замуж за военного»[2066]. Гнев сеньоры Франко вызывало еще и то, что мадридское общество знало: куньядиссимус обманывает ее сестру Ситу с Консуэло де Икаса-и-Леон, женой подполковника Франсиско Диеса де Риверы, маркиза де Льянсола (Llanzol). Один американский наблюдатель заметил: «Его поведение запятнало честь семьи Франко»[2067]. Карьера Серрано подходила к концу.
Последней каплей оказалось так называемое «дело о Бегонье», когда в середине августа 1942 года вражда к Фаланге со стороны традиционалистов (карлистов) и военных – приверженцев дона Хуана Бурбона – достигла точки кипения. Политические передряги этого кризиса дали летом удобный предлог Арресе сказать Франко в Пасо-де-Мейрас, что перемены необходимы, а теперь и возможны. Благодаря контактам с членами нацистской партии в германском посольстве Арресе удалось убедить каудильо, что Берлин ничуть не огорчится, если Серрано Суньер будет убран[2068]. Этот самый серьезный внутриполитический кризис начала 40-х годов определил судьбу Франко, а возможно, и диктатуры.
Франко осознал всю глубину взаимной неприязни между монархистами и Фалангой в начале августа, когда министр юстиции Эстебан Бильбао, традиционалист, представил письменную просьбу об отставке. Каудильо немедленно ответил ему любезным письмом, обещая рассмотреть его жалобы на фалангистов[2069]. Шестнадцатого августа 1942 года, Эстебан Бильбао получил ответ Франко, и в этот же день напряжение вырвалось наружу во время ежегодной церемонии в святилище Пресвятой Девы в Бегонье, под Бильбао, когда молились за души карлистских «рекетес» из Легиона Богородицы из Бегоньи, погибших во время Гражданской войны. Дон Хуан Бурбон был информирован о том, что фалангисты попытаются нарушить ход церемонии[2070].
Возглавлял церемонию генерал Варела, хорошо известный своим англофильством, прокарлистскими настроениями и открытой враждебностью к Фаланге, виновной, по его мнению, в коррупции и спекуляциях, процветавших в Испании[2071]. После церковной службы, когда карлисты, собравшиеся возле храма, выкрикивали монархистские лозунги и распевали антифалангистские припевки, их противники спровоцировали кровавый инцидент: один из фалангистов метнул в толпу две гранаты. Первая не взорвалась, а вторая ранила около сотни человек. Сделал это Хуан Домингес, национальный инспектор фалангистского студенческого объединения (Sindicato Esspaсol Universitaґrio). То, что фалангисты с оружием и гранатами проделали путь из Вальядолида в Бегонью, означало определенную степень подготовки[2072]. Подстрекаемый своей женой, аристократкой-карлисткой Касилдой Ампуэро, Варела дал волю возмущению и воспользовался инцидентом, чтобы обрушиться на Фалангу вообще и на Сер-рано Суньера в частности[2073]. Варела публично назвал злодейство атакой фалангистов против армии, направил документ об этом командующему военным округом и организовал трибунал по делу Домингеса. В этом ему помогал министр внутренних дел полковник Валентин Галарса, известивший телеграммами гражданских губернаторов всех провинций о том, что «агенты, состоящие на службе иностранных государств»[2074], пытались убить министра армии[2075].
Печать хранила мертвое молчание вокруг событий в «Бегонье», но тревога Франко по поводу усиления вражды между армией и Фалангой дала знать о себе в серии речей, с которыми он выступил во время ежегодного отдыха в Галисии. Следует заметить, что в вояже его сопровождал Хосе Луис де Арресе. Особенно впечатляющие заявления Франко сделал 24 августа в Ла-Корунье на массовом митинге, названном прессой «актом побратимства между Армией и Фалангой». Каудильо восхвалял в этой речи боевой дух Фаланги и фалангистские достоинства армии. Эту попытку примирить две силы, смертельно враждовавшие в этот момент, заметили только участники разгоревшейся борьбы за влияние. Франко также сделал завуалированный намек на то, что в Испании пущено в ход иностранное золото на подрывные цели – «чтобы сформировать у нас подражателей французам, которые предадут нацию врагу» (para crear afrancesados que entreguen nuestra nacioґn al enemigo). Желая подчеркнуть свою приверженность Гитлеру, каудильо повторил хвастливые фразы из своей речи от 17 июля о том, что Испания способна выставить «три миллиона человек, которых можно считать за шесть, и это покажет цену нации и народа, требующего своего места в мире»[2076].
Франко быстро уловил, что возмущение Варелы проистекает из стремления нажить политический капитал на инциденте. Такие попытки узурпировать его роль политического арбитра вызывали негодование каудильо. В продолжительном телефонном разговоре, состоявшемся в тот же день 24 августа, Франко защищал фалангистов, принявших участие в инциденте. Варела же, настаивая на своем, клеймил их как убийц[2077]. Втянувшись в опасную игру, Варела вручил генералиссимусу письмо с просьбой об отставке, в котором выразил недовольство профалангистским тоном речей Франко в Галисии и заявил, что останется на своем посту, если только будут соблюдены выдвинутые им предварительные условия. Он потребовал наказать виновных, исключить из объединенной партии вдохновителей инцидента и сформировать «авторитетное правительство, чтобы избавиться от ошибок прошлого». Это явно подразумевало создание кабинета с монархистским большинством и, предположительно, начало реставрации монархии. Поскольку Варелу поддерживали Галарса, Вигон, адмирал Сальвадор Морено и Эстебан Бильбао, Франко осторожно отреагировал на этот демарш. Желая избежать ненужного антагонизма с монархистами в вооруженных силах, а также потому, что его оценка действий Домингеса не расходилась с судебной, Франко согласился на его казнь. Потом, пытаясь нейтрализовать Варелу, он со слезами на глазах говорил ему льстивые слова и умолял остаться. Но, едва Варела начал настаивать на своих требованиях, каудильо вышел из себя, ибо увидел в подобном нарушении субординации скрытую угрозу своему положению. Приняв отставку Варелы, он уволил и Галарсу[2078]. Франко рисковал, конечно, натолкнуться на резкую реакцию генералов, но сделал ставку на то, что они побоятся потерять теплые места.
Кризис был еще далек от разрешения. Оставалось увидеть, материализуется ли скрытая угроза, таившаяся за действиями Варелы. Франко развил бешеную активность, совершив несколько трюков. Бильбао, Вигон и адмирал Морено поверили, что каудильо и Варела достигли определенного компромисса, и не считали себя обязанными выказывать такую же неприязнь к Франко, как уволенный в отставку генерал. Министр по делам правительства Карреро Бланко стал нашептывать генералиссимусу, что в исходе кризиса должны быть «победители и побежденные». Франко одобрительно отнесся к его словам о том, что удаление двух генералов будет расценено как усиление власти Серрано Суньера. Однако не следует переоценивать роли Карреро Бланко и полагать, будто это он убедил каудильо уравновесить силы, наказав и Фалангу. Непостижимо, как Франко после столкновения с Варелой не сообразил: чтобы пережить кризис, нужно предпринять акции и против Серрано Суньера, председателя Политической хунты – исполнительного комитета Фаланги, – а значит, весьма влиятельной фигуры. Сейчас такая жертва обошлась бы каудильо дешевле, чем раньше. Уже настроенный против свояка, он позволил Арресе убедить себя во время поездки в Галисию, что инцидент в Бегонье был заговором Серрано Суньера с целью свергнуть его, Франко[2079]. Слышали, как каудильо сказал, что Сер-рано «негодяй и изменник» (un malvado y un desleal)[2080].
В мае 1941 года Франко не уступил давлению военных и не отставил Сер-рано Суньера, понимая, что пойти на это – значит стать заложником своих генералов. Теперь же отстранение куньядиссимуса должно было компенсировать удар, нанесенный генералам отставкой Варелы[2081]. В начале сентября каудильо снял свояка с поста министра иностранных дел. С явно обеспокоенным видом он сказал Серрано Суньеру: «Слушай, Рамон, я хочу поговорить с тобой об одном серьезном деле, о принятом мною важном решении. После всего случившегося я собираюсь тебя сменить». Серрано держался высокомерно и изобразил облегчение по поводу того, что, мол, теперь сможет отдохнуть. Когда же он представил на подпись Франко принесенные с собой бумаги, тот холодно заметил: «Я предпочел бы, чтобы их представил мне новый министр»[2082]. Министром был назначен 66-летний генерал граф Франсиско Хордана. Политическую хунту возглавил Франко, тем самым взяв на себя контроль над Фалангой.
Хордана состоял в Военной директории генерала Примо де Риверы в 20-х годах и был министром иностранных дел Франко с января 1938-го по август 1939 года[2083]. Лояльность к каудильо и монархические убеждения делали его вполне приемлемым для вооруженных сил. Генералам даже казалось, что дело, затеянное Варелой, не пошло прахом[2084]. Франкистская пропаганда впоследствии объявила, что назначение Хорданы ознаменовало сдвиг во внешней политике Франко и свидетельствовало о прозорливости каудильо. Однако в то время послушная пресса утверждала: «Замена отдельных лиц в правительстве не вызовет и не может вызвать ни малейших изменений во внутренней или внешней политике». Все изображалось так, будто речь идет всего-навсего о «смене караула». Произошли и другие важные перемены в кабинете: на место англофила Варелы пришел хорошо известный своей приверженностью Оси генерал Карлос Асенсио Кабанильяс, монархиста Галарсу заменил юрист из фалангистов – Блас Перес Гонсалес, до этого прокурор верховного суда. Это дало основания считать, что перемены в правительстве не производились в расчете на заграницу. Однако поспешность, с какой был смещен министр иностранных дел и назначен новый, убеждает в обратном.
Встретившись с Хорданой в четверг 3 сентября, Франко рассказал о кризисе и признался, что тот не был кандидатом номер один на пост министра иностранных дел, а первоначально его прочили на пост министра армии, который занимал Варела. Выбор пал на Хордану якобы после того, как выяснилось, что первый кандидат, неназванный адмирал, имеет связи с бывшим президентом Второй республики Алкала Саморой, а следующий кандидат, генерал Хуан Вигон, в учтивой форме отказался принять пост – из солидарности с Варелой[2085]. Последнее позволяет заключить, что Хордана получил назначение отнюдь не из-за своего англофильства. Серрано Суньер несколько лет спустя, перечислил главные достоинства своего преемника: он был генералом, безоговорочно подчинялся строгой воинской дисциплине, никогда не посмел бы ни спорить с Франко, ни давать ему советы, ни затенять его[2086].
Поскольку Хордана направился в Паласио-де-Санта-Крус, каудильо столкнулся с трудностями в поисках кандидата на пост министра армии. Вареле удалось убедить всех своих друзей генерал-лейтенантов не принимать этого поста. В его письме с просьбой об отставке сквозила уверенность, что они поддержат его. Франко пришлось снизойти до уровня генерал-майоров и наконец он нашел нового министра – генерала Карлоса Асенсио Кабанильяса. Преданный франкист, симпатизирующий фалангистам, герой африканской армии, наступавшей на Мадрид в 1936 году, Асенсио сначала тоже отказался от поста, чтобы не портить отношения с более высокими по рангу генералами. Но каудильо попросту приказал Асенсио принять назначение. При этом генералиссимус дал ему понять, что готов ценою жизни предотвратить любой выпад против себя. Он сказал Асенсио: «Я знаю, что когда-нибудь меня вынесут отсюда вперед ногами»[2087].
Весьма острый кризис был разрешен, и Франко, бесспорно, вышел из него победителем. Когда Хуан Вигон позднее заметил, что такой исход неудовлетворителен, ибо дело реставрации монархии так и не сдвинулось с мертвой точки – к разочарованию его, Варелы и других высших генералов, – каудильо возразил: «Я думал, ты будешь очень рад уходу Серрано»[2088]. Армия стала сильнее, получив ощутимые преимущества по сравнению с Фалангой, хотя последние шаги по выходу из кризиса, особенно назначение Асенсио, свидетельствовали о поражении мятежных генералов, возглавляемых Варелой, Кинделаном и Арандой, в противоборстве с Франко. Однако падение куньядиссимуса так успокоило высших генералов, что вся военная оппозиция, кроме Кинделана, почти год бездействовала. Фаланга очутилась в руках прислужников франкистского режима, интересующихся прежде всего собственной карьерой. Теперь, когда Арресе заметно продвигался вперед, Фаланга стала, как никогда, профранкистской.
Любопытно сходство кризиса вокруг Бегоньи с тем, что разразился в мае 1941 года. Во время тех событий Франко приобрел проницательного, но совершенно лояльного и рабски преданного слугу – Карреро Бланко. В соответствии с этим на пост министра внутренних дел был назначен бесцветный 44-летний адвокат Блас Перес Гонсалес. Ему, майору военной юстиции и протеже Лоренсо Мартинеса Фусета, предстояло стать одним из самых беспрекословно преданных слуг Франко[2089]. Два кризиса выявили незаурядный и постепенно крепнущий талант каудильо в манипулировании элитами, входившими во франкистскую коалицию. Возможно, важнее всего в этой связи то, что инцидент в Бегонье открыл Франко глаза на армию, как во время майского кризиса 1941 года на Фалангу. Он с удовлетворением понял, что почтительная сдержанность, если не сказать трусость, большинства генералов-антифалангистов будет всегда препятствовать серьезным попыткам сбросить его. После Бегоньи каудильо вступил в возраст политической зрелости. Больше он никогда уже не будет зависеть от одного человека так, как до сих пор от Сер-рано Суньера. Теперь Франко осознал, что его большой политический талант, с которым он связывал и свое выживание, – это умение поддерживать баланс сил внутри националистской коалиции. И в этом каудильо преуспеет.
Ни немцы, ни итальянцы не выразили особого сожаления по поводу ухода Серрано Суньера, и не в последнюю очередь потому, что он казался им все более и более «трудным». «Таймс» мудро прокомментировала: «Считать смещение сеньора Серрано Суньера отходом Испании от стран Оси – соблазнительная, но едва ли оправданная игра воображения». У Берлина и Рима не было особых причин для тревоги, поскольку основное русло испанской политики осталось неизменным. Более того, немцы были довольны удалением Варелы, представлявшегося им опасным англофилом. Не менее того их удовлетворила победа Арресе над Серрано Суньером[2090]. Однако падение куньядиссимуса и взлет приверженца Оси Асенсио – на фоне не столь стремительных, как ранее, успехов немцев в России – пошатнули надежду Гитлера использовать Муньоса Грандеса и навязать Мадриду более прогерманскую политику[2091]. Усиливался и скептицизм Гитлера по поводу планов Муньоса Грандеса свергнуть Франко. Теперь, когда испанская армия была вновь под пятой у каудильо, Гитлер видел в этих планах лишь «фантазии». Ловкость, с которой Франко преодолел кризис вокруг событий в Бегонье, впечатлила фюрера. Риббентроп, Геринг и Гиммлер радовались, полагая, что падение Серрано Суньера «положит конец игре, при которой он выдает себя за друга немцев, а сам мешает присоединению Испании к коалиции стран Оси»[2092]. Два дня спустя после снятия Серрано Гитлер одобрительно заметил: «В целом испанская пресса – лучшая в мире»[2093]. Снова начались разговоры о назначении куньядиссимуса послом в Рим. Однако по разным причинам ни Хордана, ни Франко не хотели давать ему ни единого шанса. Чано утверждал, будто доволен тем, что выбор Франко пал на Раймундо Фернандеса Куэсту[2094]. Серрано Суньер, по существу, исчез с политической арены, начав успешную адвокатскую карьеру[2095]. Отношения между двумя семьями стали прохладно-вежливыми, а донья Кармен перенесла свое расположение на подругу Ситы Поло – Пуру Уэтор (Huetor)[2096].
После ухода куньядиссимуса испанская политика стала меняться, хотя многочисленные публичные заявления утверждали обратное. Девятого сентября Хордана сказал в беседе с послом вишистской Франции, что настоящий вершитель внешней политики – Франко, а он – не более чем «послушный исполнитель»[2097]. Тем не менее расположение Хорданы к Союзникам постепенно возымело эффект, несмотря на упорство генералиссимуса, все еще надеющегося на военный успех стран Оси. Подконтрольная испанская пресса утверждала, что преемственность внешней политики не будет нарушена[2098]. Эту же мысль выразил Франко в заискивающем послании, направленном Муссолини 18 сентября 1942 года: «Изменения, произведенные в испанском правительстве, ни в какой мере не затрагивают наши позиции по международным делам, а призваны лишь укрепить нашу внутреннюю политику»[2099]. Ничто в тот момент не побуждало каудильо писать в столь услужливом тоне. Скорее напротив. Обсуждение выбора направления внешней политики на четырехдневном заседании кабинета, проходившем 17-го, 18-го, 19-го и 21 сентября, превратилось в настоящую битву. Заключительное сообщение выявило конфликт между Хорда-ной и Арресе[2100]. В этом сообщении испанская внешняя политика увязывалась с «императивами нового европейского порядка», однако Португалия и Латинская Америка упоминались в благожелательном духе, что отражало желание Хорданы навести мосты с Британией и Америкой. В свете масштаба приготовлений к операции «Факел», которые проходили в Гибралтаре, это свидетельствовало о здравом смысле. Однако большая часть сообщения наводила на мысль о том, что ближайшее окружение Франко весьма привержено странам Оси[2101].
На заседаниях кабинета каудильо обычно сидел как молчаливый арбитр, держа свою точку зрения при себе и позволяя другим возможность занять определенную позицию. Перетряска правительства из-за Бегоньи накануне операции «Факел» оказалась явно на руку Союзникам, даже если Франко и не желал этого. В июне, находясь в Италии, Серрано Суньер сказал Чано, что, несмотря на неподготовленность Испании к войне, она наверняка «вынет меч из ножен» в случае высадки Союзников в Северной Африке[2102]. Миниатюрный[2103] Хордана пользовался хорошей репутацией благодаря своей обходительности, прямоте, честности и разумной осторожности. Он внес элемент здравомыслия в испанскую внешнюю политику, чего ей явно недоставало в течение предыдущих трех лет. Его пресс-служба говорила об испанской военной мощи так, как положено тем, кто намерен обороняться от вторжения, а не языком имперских завоевателей. Лиссабон был весьма доволен его назначением[2104]. Хейес быстро разглядел в определенных действиях Хорданы сдвиги к лучшему в отношении к Союзникам. Назначение Хосе Пана де Соралусе (Soraluce) заместителем министра иностранных дел широко комментировалось как про-союзнический жест[2105]. Вместе с тем в Берлине назначение Хорданы не считали антигерманским шагом.
Удовлетворенный разрешением кризиса из-за Бегоньи, Гитлер все же был по-прежнему недоволен каудильо. С середины 1942 года было запрещено произносить имя Франко в его присутствии. Тридцать первого мая 1942 года каудильо присвоил все генеральские регалии святому Фуэнсисле (San Fuencisla), покровителю Сеговии – в ознаменование чудесного спасения города, который оборонял генерал Варела[2106]. Фюрер прокомментировал это так: «У меня самые серьезные сомнения по поводу того, что из подобной бессмыслицы выйдет что-нибудь путное. С откровенным скептицизмом наблюдая за событиями в Испании, я уже решил, что при случае могу посетить любую страну Европы, но только не эту»[2107]. Выразив сожаления в связи с тем, что Германия поддерживала Франко во время Гражданской войны, Гитлер заметил: «Настоящая трагедия для Испании – смерть генерала Молы». Летом 1942 года он сказал о Франко: «Очевидно, он не может преодолеть влияния Серрано Суньера, хотя тот олицетворяет собою проповедника от политики и дерзко играет в бесчестную игру с державами Оси». Гитлер был удовлетворен падением Серрано, а это опровергает последующие утверждения о том, что, сместив куньядиссимуса, Франко хотел дистанцироваться от Третьего рейха[2108].
Восхищение же каудильо Гитлером оставалось неколебимым. 30 сентября 1942 года, излагая удивительно наивный вариант своей теории двух войн, каудильо уверял Майрона Тэйлора, личного представителя президента Рузвельта в Ватикане, что Гитлер – достойный уважения и благородный человек, который не ссорился с Великобританией и вовсе не замышлял нанести ущерб ее независимости[2109]. Однако в октябре, когда приготовления Союзников к операции «Факел» показали, что Британии далеко до поражения, Франко стал вести себя осмотрительнее. Позднее это интерпретировали как предвидение будущей победы Союзников, хотя здесь сказалась лишь оправданная моментом осторожность. Концентрация сил на границе едва ли располагала к тому, чтобы скрестить мечи с Союзниками, особенно после провала попытки Роммеля завоевать Египет. Однако те, кто разработал операцию «Факел», отнюдь не сбрасывали со счетов возможный ущерб, который могли повлечь за собой военные действия со стороны Испании либо ее потворство нападению немцев на Гибралтар. Эти опасения побудили в середине сентября руководство британского МИДа поручить британскому и американскому послам заверить Франко, что операция не угрожает никакой из испанских территорий. Генералу Эйзенхауэру это не понравилось, и он сказал своему помощнику, что, хотя военная необходимость и может потребовать таких контактов с Франко, ему не по душе деспотизм каудильо и его контакты с Гитлером и Муссолини[2110].
Не подлежит сомнению, что сложившееся в ноябре 1942 года отношение Испании к операции «Факел» определило позицию этой страны к войне вплоть до самого ее конца. Тысячи солдат союзников и тонны боевой техники и снаряжения направлялись в Гибралтар накануне операции и проходили под дулами испанских орудий, расположенных по обоим берегам пролива. После 1945 года пропагандистская машина сильно скорректировала версию о роли Франко в войне, изобразив дело так, будто каудильо сопротивлялся германским уговорам перерезать коммуникации Союзников и нанести тем самым удар по операции «Факел». Почитатели Франко видели в этом доказательство его добрых намерений по отношению к Союзникам[2111]. На самом же деле ни сам Франко, ни его министры не имели ни малейшего представления о характере предстоящей операции Союзников, зная лишь о том, что она пройдет где-то в Северной Африке[2112]. Давление же на Франко немцев, желающих помешать операции Союзников, странным образом замалчивалось. Однако неудивительно, что в октябре 1944 года Черчилль, отвергнув предложение Франко присоединиться к послевоенному антикоммунистическому альянсу, тем не менее отметил «в высшей степени важные услуги», которые Франко оказал делу Союзников, «не вступив в войну в 1940 году или не вмешавшись в нее, когда немцам понадобились аэродромы и Алхесирасский залив в месяцы, предшествовавшие «Факелу». И это (далеко не бескорыстное) свидетельство Черчилля использовала франкистская пропаганда, дабы подкрепить часто повторяющиеся утверждения о том, что проницательный Франко предвидел исход войны и, прикрываясь прогерманской фразеологией, сорвал вторжение Гитлера в Испанию с целью захвата Гибралтара.
Однако осторожность каудильо была обусловлена не столько особой проницательностью, сколько его информированностью о том, что Союзники способны наносить удары возмездия. Более всего Франко беспокоило, не проходят ли в тот момент приготовления и к нападению на Канарские острова. Кое-кто в его министерстве иностранных дел, например генеральный директор по вопросам внешней политики Хосе Мариа Дуссинаге (Doussinague), приветствовали «Факел», считая, что эта операция позволит Испании еще теснее сблизиться с Осью. По их мнению, пришел срок получить от Германии продовольствие и оружие в обмен на оборону Канарских островов, а также за то, что немцам предоставлена возможность беспрепятственного транзита через Испанию в Северную Африку. Однако в это время в американской прессе появились призывы к разрыву дипломатических отношений с Испанией. Франко и Хордану весьма тревожило, как бы Союзники не напали на испанскую территорию. Так, 26 октября 1942 года появилось лживое сообщение о том, что германским подводным лодкам вновь отказано в портовых услугах[2113]. Но Франко и Хордану несколько успокоили реляции посла в Лондоне герцога Альбы – позднее подтвержденные заверениями британского и американского послов – по поводу того, что Союзники не затевают никаких враждебных акций против Испании. Хейес своевременно получил указания «дать самые надежные заверения, что Соединенные Штаты не предпримут никаких действий, хоть в малой мере затрагивающих Испанию или испанские территории». Хор дал особые заверения Хордане и Франко во второй половине октября, Хейес – 3 ноября[2114].
Усилия дипломатов Союзников в Испании имели решающее значение. Прежде чем уверить Франко в благорасположении Союзников, сэр Сэмюэл Хор постарался убедить его, что тот зависит от британских и американских экономических источников. Во время беседы с каудильо 19 октября 1942 года ему показалось, что Франко «проявляет больше здравомыслия, нежели обычно». Хор заверил собеседника, что никакого вмешательства Британии во внутренние дела Испании не произойдет ни во время войны, ни после нее, и нет и речи о британской оккупации материковой Испании или ее заморских территорий. Сообщив каудильо, что Британия не оказывает никакой поддержки его республиканским противникам, Хор напомнил, как легко получала Испания британские сертификаты на ввоз пшеницы. Дабы не вводить Франко в заблуждение своим миролюбием, посол зачитал ему перечень действий против Союзников, осуществляемых с территории Испании при попустительстве властей, особенно напирая на то, что германские подводные лодки пополняют в Виго свои запасы. После этого Хор поинтересовался целями пяти визитов адмирала Канариса за последние шесть месяцев. Каудильо ответил, что не видит причин, почему бы Испании, державшейся в стороне от войны в течение трех лет, не продолжать в том же духе и до конца войны. Инциденты с подводными лодками он объяснил «недосмотром либо коррупцией». Услышав вопрос о Канарисе, каудильо лишь рассмеялся. В этой связи Хор отметил: «Франко во время всей беседы держался со мной более дружественно и общительно, чем когда-либо раньше». Тем не менее для британского МИДа не прошло незамеченным, что Франко «старался не связывать себя обещаниями удовлетворить наши претензии. Вероятно, у него нет уверенности, что Германия в конце концов не выиграет войну, и, пока он не обретет этой уверенности, нельзя ожидать особых перемен в нынешней политике Франко»[2115].
Германское посольство в это время обратилось к Хордане с предложением: пусть Испания проинформирует Лондон и Вашингтон о том, что союзническая высадка во Французском Марокко будет расценена ею как casus belli[2116]. Двадцать седьмого октября Шторер заявил, что теперь Испании самое время захватить Французское Марокко. Дуссинаге и других экстремистов в МИДе соблазняла мысль о том, чтобы Испания, к выгоде Роммеля, помешала наступлению Союзников в Северной Африке[2117]. Однако ни Франко, ни Хордана не поддались на искушение. Скорее всего, по их мнению, предложение Шторера означало, что Германия не в состоянии предпринять самостоятельно серьезные шаги. На напряженном заседании кабинета министров 4 ноября обсуждался вопрос о международной обстановке, и заверения Союзников возымели решающее значение[2118]. В разгар заседания Халл телеграфировал Хейесу: Рузвельт просит его пойти дальше заверений, сделанных днем раньше на встрече с Франко, и сообщить, что американская экономическая помощь возрастет, «если Испания будет держаться вне конфликта и не допустит использования своей территории державами Оси»[2119].
Беспокойство Рузвельта вызвала информация, полученная в начале ноября 1942 года американским военным атташе от испанского армейского офицера и свидетельствовавшая о том, что Гитлер обратился к Франко с просьбой разрешить германским войскам проследовать через Испанию в случае военной операции Союзников на северо-востоке Африки[2120]. Но информация не подтвердилась. Видимо, германское давление не выходило за рамки предложения Шторера от 27 октября. Серрано Суньер в октябре 1945 года утверждал, что никакого давления не было вообще[2121]. Тем не менее Рузвельт поручил Хейесу передать Франко, что Соединенные Штаты поддержат его, если он окажет сопротивление агрессии со стороны Оси. Хейес сообщил об этих словах президента Хордане утром в пятницу 6 ноября, добавив при этом, что Испания должна твердо заявить о готовности защищать свой нейтралитет от давления с обеих сторон, продемонстрировав тем самым намерение не вступать в войну. То, что испанская армия была развернута для оказания сопротивления на южном направлении, а не на северном, наводило Хейеса на мысль о враждебном отношении Испании к Союзникам. Продолжавшаяся кампания поддержки Оси заставила Хейеса написать об испанской прессе как об «орудии Оси в политической войне». Однако не было причин сомневаться в заверениях обычно правдивого Хор-даны в том, что Германия не запрашивала у Франко разрешения на следование войск через испанскую территорию.
И все же за откровенными попытками Хорданы услужить странам Оси, блефуя с Союзниками, ощущалась рука Франко. Хордана дал ясно понять Хейесу, как за день до этого и Хору, что, если Союзники вторгнутся во Французскую Северную Африку, Испании придется вступить в войну на стороне Германии. Именно об этом Шторер просил Франко за неделю до этого. Хейес в ответ на угрозу Хорданы сказал, что, если немцам позволят пройти по испанской территории, неминуемо последует вторжение Союзников на полуостров. Эта угроза прозвучала более открыто, чем того хотели англичане. Хейес писал в этой связи: «Во время предыдущей беседы со мной министр выразил благодарность за данные мною от имени Правительства заверения. После этого Хордана провел весь вторник [3 ноября] с генералом Франко, и я полагаю, что сегодня он выражал его позицию»[2122].
В воскресенье 8 ноября 1942 года началась операция «Факел». И Хейес, и Хор встретились утром с Хорданой и заверили его, что испанские интересы будут полностью соблюдены. Хейес посеял панику в испанских официальных кругах, попросив о встрече с Хорданой в 2 часа ночи и настаивая на том, чтобы министр иностранных дел устроил ему немедленную аудиенцию у Франко. Глубоко встревоженный Хордана принял Хейеса и Бьюлака в халате и пижаме, ожидая услышать о вступлении Союзников на испанскую территорию. Хейесу было сказано, что Франко, как это часто случалось, сейчас на охоте. Предполагалось, что Хордана сказал так, желая выиграть время, хотя Франко в тот момент обсуждал со своими военными сложившуюся ситуацию, а затем до зари молился[2123]. Вполне возможно, что если каудильо ожидал от Союзников объявления войны, он тоже решил выиграть время, велев изложить версию об охоте. Из соображений безопасности Хейес не развеял страхов Хорданы и не раскрыл причины своего требования встретиться с каудильо. Наконец спустя час после начала высадки он прекратил муки Хорданы, сообщив ему содержание письма Рузвельта. Выдержанное в дружеском и спокойном тоне, оно заканчивалось словами: «У Испании нет причин опасаться США». Только в 9 часов утра Хейесу позволили встретиться с Франко. Каудильо казался спокойным, принял посла тепло и выразил удовлетворение гарантиями Союзников. Получив заверения Франко в нейтралитете, военные руководители Союзников вздохнули с облегчением. Официально каудильо ответил Рузвельту 10 ноября. Он выразил «намерение избегать всего, что способно хоть в каких-то аспектах нарушить отношения» между двумя странами». Послание Рузвельта было опубликовано в испанской прессе вместе с благожелательным ответом Франко[2124].
Министр армии Асенсио, приверженец Оси, а также два фалангистских министра, Хирон и Арресе, считали, что настал идеальный момент для вступления Испании в войну на стороне Германии. В правительстве происходили ожесточенные схватки между ними с одной стороны и Хорданой, Вигоном и Морено с другой[2125]. Франко наблюдал за дискуссией, затянувшейся на несколько дней, как молчаливый арбитр. Между тем 11 ноября 1942 года, всего через три дня после высадки Союзников, у Франко состоялась одна обеспокоившая его встреча. Визитер, самый старший по возрасту генерал из находившихся на действительной службе, командующий Барселонским военным округом генерал Кинделан, приехал в Мадрид, чтобы обсудить с высшим командованием и лично с каудильо значимость высадки Союзных войск. Кинделан в недвусмысленных выражениях заявил Франко, что если тот намерен официально втянуть Испанию в Ось, то ему придется уйти с поста главы государства. В любом случае он посоветовал каудильо объявить Испанию монархией, а на себя взять обязанности регента. Каудильо стиснул зубы, но ответил миролюбиво, хотя и лукаво. Франко отрицал, что у него есть обязательства перед Осью, и утверждал, будто вовсе не хочет дольше необходимого оставаться на своем посту, кажущемся ему с каждым днем все менее желанным. При этом каудильо сообщил, что желал бы видеть дона Хуана своим преемником на посту главы государства.
Кинделан настойчиво убеждал Франко, что Испания должна оставаться нейтральной, ибо экономическое и промышленное превосходство Союзников гарантирует их будущую победу. Он также сказал, что совмещение Франко двух постов – командующего армии и главы партии, тем более такой, как Фаланга, покрывшая себя позором, – противоречит интересам армии. Поскольку Кин-делан утверждал, что говорит от имени генералов Хорданы, Давилы, Аранды, Оргаса, Хуана Вигона и Варелы, с которыми виделся в ходе поездки, каудильо сделал вид, будто полностью согласен со всем сказанным. Однако Кинделан все больше истощал его терпение. По возвращении в Барселону Кинделан собрал у себя дома генералов и других высших офицеров Каталонского военного округа и сказал им, что «государственный корабль дрейфует, совершенно неуправляемый», а фалангистское чиновничество некомпетентно и коррумпировано. Заявив, что от нынешнего режима нечего ждать перемен, он призвал к радикальной смене лиц, методов управления и самого режима. Франко, раздраженный критикой Кинделана и его словами, будто действия каудильо должны быть согласованы с генералами, голосовавшими за него в сентябре 1936 года, выждал из предосторожности три месяца и тогда уже заменил Кинделана[2126] на посту командующего Каталонским военным округом фалангистом Москардо[2127].
Неудивительно, что укрепление позиций монархистов в армии после высадки Союзников в Северной Африке вынудило каудильо в подходящий момент реабилитировать Ягуэ, назначенного 12 ноября 1942 года командующим испанскими войсками в Мелилье[2128]. Однако Ягуэ, хотя операция «Факел» прошла успешно, был по-прежнему убежден в грядущей победе Оси[2129]. Его назначение было весьма умным шагом. Франко знал, что немцы обхаживают Ягуэ, надеясь, что он либо заменит его самого, либо поддержит претензии Муньоса Грандеса. Видя успехи Союзников, Ягуэ, приверженец Оси, едва ли рискнул бы вступить в заговор против каудильо. К тому же он, идеалист и по-настоящему лояльный человек, не пошел бы на поводу у немцев[2130]. Особенно важно то, что в Мелилье Ягуэ должен был стать противовесом Оргасу, просоюзнически настроенному монархисту, верховному комиссару и другу Кинделана. Франко надеялся что таким образом два потенциальных противника нейтрализуют друг друга.
К тому моменту, когда Асенсио, Хирон и Арресе внесли в повестку дня кабинета предложение, чтобы Испания в ближайшее время объявила о вступлении в войну на стороне Оси, Союзники достигли такого впечатляющего успеха, который исключал враждебные акции Мадрида. Одиннадцатого ноября германские войска оккупировали Виши, опасаясь, что события в Северной Африке приведут к переориентации французов или станут прелюдией к высадке Союзников на средиземноморском побережье Франции. На следующий день Франко объявил всеобщую мобилизацию, чтобы обеспечить защиту испанских границ от вторжения любой воюющей стороны. После того как американские спецслужбы проанализировали обмен телеграммами между Мадридом и испанским посольством в Вашингтоне, Хейес истолковал этот шаг как благоприятный для Союзников[2131]. В середине ноября в дипломатических кругах распростанились неподтвержденные слухи, будто Гитлер потребовал от Франко предоставить его войскам возможность свободно проследовать через испанскую территорию[2132]. Хордана уверил Хейеса, что Испания запросила у немцев гарантий неприкосновенности своей территории. Хотя Хейесу делали намеки по поводу германских просьб о свободном следовании немецких войск через Испанию, письмо Хорданы Альбе, датированное концом ноября, свидетельствует, что ничего подобного в действительности не было. Берлин дал устные гарантии не вторгаться в Испанию и недвусмысленно заявил, что Третий рейх не собирается направлять войска через испанскую территорию. Подтверждается это тем, что в Южной Франции были развернуты лишь незначительные силы немцев[2133]. Хордана неукоснительно придерживался точки зрения, что мобилизация в Испании не означает перехода с позиции невоюющей страны к строгому нейтралитету. В посланиях испанского правительства Вашингтону утверждалось противоположное[2134].
Франко раздувал вымышленные угрозы от стран Оси, чтобы втереться в доверие к Союзникам[2135]. Ему едва ли нравилось, что англо-американские силы вторглись именно на те французские территории Марокко и Алжира, на которые он сам имел виды. Но даже крайне раздосадованный, он старался не подавать виду. При этом каудильо еще не потерял веру в конечную победу Оси[2136]. Его позиция вырисовывается в письме, полученном в середине ноября от Хор-даны новым испанским послом в Берлине Хинесом (Gines) Видалом. Хордана постоянно искал одобрения Франко, обращаясь к нему даже с самыми незначительными вопросами[2137]. Рука хозяина явно сказывается в инструкции Хорданы послу Видалу с предписанием изыскивать возможности для «Испании (единственной в мире нации, открыто и искренне проявляющей дружбу к Третьему рейху)» получать военные материалы, свободные от обложений, для оказания сопротивления Союзникам и прикрытия флангов Германии[2138]. Притом что Франко принял и официальные гарантии Рузвельта, двуличие этого указания, направленного в Берлин, очевидно.
Лживость заявлений Франко о дружбе обнаружилась менее чем через неделю. Четырнадцатого ноября Шторер запросил разрешение, чтобы германские самолеты использовали Балеарские острова как базу, с которой они могли бы проводить операции по спасению своих летчиков, сбитых над Средиземным морем. Когда Хордана 19 ноября на регулярно происходящей по четвергам встрече с Франко поднял этот вопрос, каудильо сказал, что откажет немцам, поскольку удовлетворение их просьбы спровоцировало бы враждебные акции Союзников[2139]. Отказ, возможно, был, частью стратегии Франко, призванной убедить немцев в необходимости предоставить ему военную помощь для выступления против Союзников. 24 ноября 1942 года испанский министр иностранных дел составил документ под названием «Основы политических переговоров с Германией». Из него явствует, что каудильо хотел получить германское оружие без предварительных условий, бесплатно и без надзора со стороны германских специалистов[2140]. Это было проявлением типичной для него инициативы – неясной, двусмысленной, открывающей простор для любых действий. В сущности, это не что иное, как явная просьба о том, чтобы Ось помогла своему союзнику укрепить позиции в тот момент, когда у его границ концентрируются все большие силы противоборствующей стороны. При всех своих симпатиях к Третьему рейху Франко пытался использовать трудности стран Оси – так же как он преувеличивал угрозы Германии, чтобы добиться поблажек от Союзников.
Пустив в ход всю свою врожденную хитрость, чтобы противостоять и Союзникам, и Оси, Франко решил действовать по возможности независимо. На заседании кабинета 23 ноября он дал указания Хордане добиться от американцев выполнения их обещаний об экономической помощи Испании. Хейес с оптимизмом встретил последовавший вскоре запрос об оказании помощи топливом и продовольствием, увидев в этом знак того, что «Хордана и Франко, вероятно, предвидят теперь грядущую победу Объединенных Наций, поэтому мы можем рассматривать их как потенциальных друзей, а не врагов»[2141]. Хейес пришел к правильному выводу на основании ложных посылок. Настроения же Франко того периода выявились в дни празднования его 50-летия. Он заявил Арресе и делегации Фаланги: «На вашу веру и ваш фанатизм я отвечаю своими. Я верю в Испанию, потому что верю в Фалангу»[2142]. В благодарственных посланиях Гитлеру, королю Виктору-Эммануилу III и Муссолини, поздравившим его, Франко пожелал побед их армиям «в славном деле освобождения Европы от большевистского террора»[2143].
Через три дня, 7 декабря, в своем обращении к Национальному совету Фаланги каудильо подтвердил свою несокрушимую преданность Оси. Это была одна из самых показательных и важных его речей. Однако в том, что раньше казалось благодушием и близорукостью, угадывались слабые намеки на поиски формулы собственного выживания в случае поражения Оси. Туманно выражая свои политические симпатии, Франко предрекал, что человечеству предстоит пережить драматические моменты, после того как война подойдет к концу. Он все еще считал, что либеральные демократии обречены: «Либеральный мир распадется, становясь жертвой собственных ошибок, и с ним падет коммерческий империализм и финансовый капитализм с его миллионами безработных». Катаклизмы, которые каудильо предсказывал Британии и Америке, уже совершились, по его словам, после Первой мировой войны в Италии, где, однако, «гений Муссолини обозначил фашистское начало и конец всему, что было справедливого и гуманного в восстании итальянского народа». Сходные похвалы были найдены и для нацизма.
Каудильо гордо сравнивал свой режим с «юношеским сознанием» фашизма и нацизма, восстающим «против лицемерия и неэффективности либеральных систем». Одержимый мегаломанией, он предрек, что либеральным демократиям – независимо от того, выиграют они в войне или проиграют, – придется столкнуться с революционным потоком, который им не удастся удержать в рамках буржуазной демократии, и тогда они обратятся к испанскому примеру. «Зная, что владеем истиной, ради которой работали шесть лет, мы спокойно наблюдаем за событиями». Как и большая часть его публичных заявлений, эта речь отличалась невнятностью. Однако за путаницей и противоречиями уже виделись зачатки будущей системы аргументации, утверждающей, будто франкизм – поистине оригинальный путь, отличающийся от фашизма. Каудильо заявил, что в случае маловероятной победы Союзников он станет их ценным партнером. Как обычно, оставляя за собой свободу выбора, Франко также задумывался об «основании» новой фалангистской монархии вместо реставрации старой конституционной, если того потребуют его интересы[2144]. После успешного проведения операции «Факел» Каудильо начал всерьез беспокоиться о собственной безопасности.