Если Франко продолжал упоенно верить, что, несмотря на экономические трудности, мешающие ему вступить в войну, по-прежнему, остается дорогим другом Третьего рейха, то в Берлине его иллюзий не разделяли. Геббельс язвительно отметил в своем дневнике: «Франко – не больше чем сержант-выскочка»[1864]. Перемена в испано-германских отношениях сказалась в конце февраля, когда Германия настоятельно потребовала от Испании выплаты долгов по Гражданской войне, согласованный размер которых составлял 372 миллиона рейхсмарок[1865]. Весной Гитлер признался Геббельсу, что, будь Гибралтар уже взят, Германия сейчас контролировала бы Суэц и Ближний Восток и с Англией было бы покончено. В этих словах выразилось недовольство фюрера тем, что торжественные заверения Франко в верности Оси вошли в противоречие с его нежеланием сделать то, чего от него ждали[1866].
Возмущенный, но неспособный что-либо предпринять, Гитлер[1867] вряд ли помышлял о каких-то угрозах. В течение весны 1941 года немцы заподозрили, что британцы попытаются высадиться в Испании. Двадцать восьмого апреля Гитлер сообщил генералу Эспиносе де лос Монтерос, испанскому послу, о своих опасениях на этот счет[1868]. Германское верховное командование даже разработало на всякий случай детальный план под кодовым названием «Операция Изабелла», предусматривавший вторжение германских войск в Испанию для отражения британской вылазки и наступления на Гибралтар[1869]. После войны франкистская пропаганда ухватится за эти планы, чтобы задним числом продемонстрировать якобы сопротивление германскому давлению. Однако эти планы были направлены отнюдь не против Франко.
Союзники почти не сомневались в том, на чьей стороне симпатии Франко. Стремясь усилить давление на каудильо, чтобы удержать его на позициях нейтралитета, Мадрид в конце февраля посетил специальный посланник Рузвельта, полковник Уильям Донован[1870] – «Дикий Билл». Его попытки встретиться с Франко были сорваны Серрано Суньером – с ведома каудильо[1871]. Приняв Донована 28 февраля, куньядиссимус сказал ему: «Мы надеемся на победу Германии в нынешнем конфликте и верим в нее». Однако при этом он отметил, что Испания останется в стороне, если не будут затронуты «ее честь, интересы и достоинство»[1872]. Семнадцатого марта 1941 года Испания торжественно вернула Третьему рейху здание германского консульства в Танжере. Германия с великой радостью приветствовала этот жест – единственную ненарушенную статью Версальского договора. Немцы извлекли из этого большую практическую выгоду, превратив консульство в Танжере в главный шпионско-пропагандистский центр в Северной Африке[1873].
Чрезмерный пыл, проявленный Серрано Суньером в его политике ориентации на державы Оси, спровоцировал трения между армией и Фалангой. Высшие генералы во главе с Кинделаном выступали за смещение куньядиссимуса. В середине февраля они сочли, что успех близок, ибо, возможно, по вине Сер-рано Суньера ухудшились отношения с Португалией[1874]. Во второй половине февраля в Мадриде прошел слух, что Франко собирается встретиться с Салазаром. Куньядиссимус сказал итальянскому послу, что цель встречи – напустить туману перед англичанами, дабы скрыть от них договоренности, достигнутые в Бордигере. Он резко отозвался о трусливости португальцев вообще и самого Салазара в частности[1875]. Двадцать шестого февраля «Арриба» выступила с разнузданными нападками на Салазара. Посол Перейра счел это делом рук Серра-но Суньера. В Испании запретили распространение португальской печати. Салазар сделал вывод, что именно Серрано Суньер возбуждает страсти внутри Фаланги, желая при поддержке Оси добиться укрепления своих позиций внутри страны[1876]. Николас Франко заверил Перейру, что его брат «знает обо всем и одобряет все, что делает его министр иностранных дел. Не стоит думать, будто он что-то утаивает от него или действует без поддержки каудильо»[1877].
Серрано Суньер сказал Штореру, что хочет отложить встречу Франко с Салазаром, опасаясь, как бы португалец не отговорил каудильо от вступления в войну[1878]. Португальцы знали о направленной против них фалангистской пропаганде, но вряд ли были в полной мере осведомлены о том, что Серрано Сунь-ер, Франко и другие испанские высшие военные деятели связывают с Португалией свои имперские планы[1879]. Германское посольство в Мадриде сообщало, что в испанских офицерских кругах идут, например, такие разговоры: обстановка для стран Оси улучшится, когда «западные границы Испании достигнут Атлантики» и «когда германские эскадрильи смогут делать вылеты с португальских баз, принадлежащих Испании». Стремление поглотить соседа не покидало Франко. В мае 1941 года один из адъютантов генералиссимуса, майор Наварро, сказал германскому военному атташе полковнику Крамеру, что война против Португалии с пользой отвлекла бы Испанию от внутриполитических проблем. Генерал Аранда сообщал Крамеру и Штореру, что ему было приказано набросать предварительный план нападения на Португалию[1880].
Седьмого апреля 1941 года Британия с одобрения Вашингтона предоставила Испании кредит в два с половиной миллиона фунтов стерлингов[1881]. Однако успехи немцев весной 1941 года свели на нет значение этой акции. Девятнадцатого апреля у Александера Уэдделла состоялся острый обмен мнениями с Серрано Суньером, намеренно спровоцировавший неприязнь между ними. В результате всякий раз, когда посол добивался встречи с Франко, Серрано Суньер ее блокировал, и так продолжалось пять месяцев. Замораживание, по существу, отношений с США весьма устраивало Франко, ибо война все еще шла по сценарию Оси, и каудильо позволял себе игнорировать давление американцев, склонявших его к нейтралитету[1882].
На ту напряженную беседу с Уэдделлом Серрано Суньер пришел сразу после встречи с Франко и «казался удрученным и раздражительным». Трения между каудильо и его свояком, которые приведут к серьезному политическому кризису в мае 1941 года, уже близились к своему пику. Поползли слухи, будто армия затевает заговор против Франко, чтобы отделаться от Серрано Суньера[1883]. В беседе с Серрано Суньером посол Уэдделл посетовал, что немецкие цензоры проверяют почту в Испании, а подконтрольная правительству пресса, видимо, подготавливает население к тому, что страна присоединится к тройственному германо-итало-японскому пакту. Уэдделл дал понять, что страстная речь Сер-рано Суньера в поддержку Оси на недавней выставке германской прессы не осталась без внимания[1884]. Уэдделл также выдвинул предположение, что недавно опубликованный антиамериканский материал был переведен с иностранного языка, скорее всего немецкого, и указал, что готовые статьи рассылаются по газетам Хансом Лацаром, германским пресс-атташе[1885].
Раздражительность Серрано Суньера, отмеченная послом Уэдделлом, объяснялась тем, что вражда к нему высших генералов снова достигла верхней отметки. Португальский посол писал, что Серрано Суньер – «самый ненавистный в Испании человек». Перейра, считая позицию Франко безнадежной, докладывал в Лиссабон: «Все генералы, воевавшие в Гражданской войне, открыто говорят, что он потерпел крах, ибо не имел никаких качеств, необходимых главе государства»[1886]. В этой связи следует отметить, что Франко не давал себе труда информировать совет министров о своих соображениях по вопросам внешней политики и не допускал дискуссий в правительстве о встрече в Андае и в Бордигере[1887]. Аранда, по существу англофил, зашел в противоборстве с министром иностранных дел так далеко, что искал помощи германского посольства. Он пытался заручиться расположением Берлина, доводя до его сведения, что верховное командование теперь желает вступить в войну к началу июля[1888]. Действия его старших коллег каким-то образом повлияли на каудильо, что, несомненно, сказалось при встрече Франко со свояком, которая предшествовала беседе Сер-рано Суньера с Уэдделлом.
Германские победы в Северной Африке, Югославии и Греции убедили Франко, что его глубокая вера в мощь Оси была обоснованной. Это отразилось в речи, произнесенной им 17 апреля 1941 года на открытии Высшей школы вооруженных сил (Escuela Superior del Ejeґrcito). Каудильо весьма воинственно заявил, что мир – это всего-навсего приготовление к войне и что война – нормальное состояние человечества[1889]. Геббельс едко прокомментировал его речь в своем дневнике: «Теперь надо предоставить ему это нормальное положение и позволить воевать вместе с нами. Это самодовольный болтун»[1890]. Реакция Геббельса была вполне естественна, ибо в выступлениях Франко выражалась уверенность в том, что он друг Третьего рейха, которого там высоко ценят. Однако ничто не указывает на то, что каудильо водил немцев за нос.
Во время Битвы за Атлантику, развернувшейся весной 1941 года, Черчилля начало беспокоить, что Германия захватит Пиренейский полуостров. Ему внушало опасения не только то, что немцы в этом случае смогли бы вести боевые действия на море и воздухе с испанских и португальских берегов, но и расширили бы свои оперативные возможности, получив при этом доступ на острова Зеленого Мыса, Канарские и Азорские острова. В письме Рузвельту от 24 апреля 1941 года Черчилль выражал сомнения в способности Испании и Португалии оказать хоть незначительное сопротивление нажиму со стороны Германии. У Черчилля был план захватить один из Азорских островов и один из островов Зеленого Мыса в случае германской акции против Гибралтара[1891]. Уверенный, что Германия все более давит на Испанию, дабы она присоединилась к военным усилиям держав Оси, Уэдделл хотел встретиться с Франко и твердо сказать ему: экономическая помощь будет поступать, только если он не предпримет никаких недружественных акций в отношении Союзников. На самом деле подозрения, что Германия нажимает на Франко, основывались главным образом на репликах, оброненных самим каудильо и его окружением в разговорах с британскими и американскими дипломатами – с целью выбить таким путем помощь от Союзников. Характерно, что, втянувшись в этот постыдный обман, Франко избегал встреч с американским послом. В любом случае он был сильно озабочен поисками выхода из внутриполитического кризиса, причиной которого стал Серрано Суньер. К тому же перед лицом военных успехов Оси каудильо не хотелось устанавливать тесные контакты с США. Так что в течение весны Франко был недоступен для встреч[1892].
В апреле 1941 года зарубежная организация НСДАП и германское посольство в Мадриде сообщали о все ухудшающемся экономическом положении Испании и широком недовольстве правлением Франко. Двадцать второго апреля Шторер извещал о развале в экономике, частично приписывая его неграмотной политике, проводимой франкистскими министрами торговли и финансов, а также неумелой административной деятельности Фаланги и коррупции в ее рядах. Вину за это он возлагал на Серрано Суньера. Шторер считал Серрано Суньера самым энергичным министром, но полагал, что действиям «куньядиссимуса» препятствуют махинации его врагов внутри кабинета и нежелание самого Франко предоставить ему свободу. Каудильо представлялся ему человеком нерешительным, оторванным от жизни, погрязшим в мелочах и принимающим такие решения по мелким вопросам, которые часто противоречат его общей политике.
По поводу изоляции Франко Шторер сделал важное замечание, впоследствии отозвавшееся в словах тех, кто наблюдал каудильо в течение дальнейших тридцати четырех лет: «Здесь часто раздается критика, что Франко видит все меньше и меньше людей и не позволяет даже старым друзьям давать себе советы». Более того, Шторер предсказал, что назревал серьезный кризис, ибо нерешительность Франко вызвала у него трения с Серрано Суньером. К большому неудовольствию высших генералов, каудильо колебался, опасаясь освободиться от свояка, поскольку полагался на его «проницательный ум». Шторер также сообщил в Берлин, что население верит, будто голод в стране – следствие вывоза продовольствия в Германию[1893]. Тем не менее он был убежден, что и военные, и Серрано Суньер весьма хотят вступления Испании в войну. Вероятнее всего, некоторые генералы притворно выражали послу сильное желание вступить в войну, чтобы заручиться германской поддержкой в соперничестве с куньядиссимусом[1894] Такой же позиции придерживался Серрано Суньер и обиженный Бейгбедер[1895]. А также Геббельс, считавший Серрано Суньера «настоящей мухой в тарелке»[1896].
Для Франко было крайне важно не провоцировать генералов на открытую оппозицию. Вот почему он решил пойти навстречу некоторым их требованиям в мелкомасштабной, но чрезвычайно важной борьбе за власть, которая разгорелась в мае 1941 года. Первые действия в этой борьбе относятся к концу апреля, Вигон сообщил каудильо: если власть Серрано Суньера не будет ограничена, то все военные министры одновременно выйдут в отставку[1897]. Кризис явился одним из косвенных результатов британской политики подкупа отдельных лиц испанского верховного командования, проводимой уже девять месяцев. В процессе осуществления такой политики через Аранду было роздано 13 миллионов долларов[1898].
Битва шла вокруг вакантного поста министра внутренних дел. С 17 октября 1940 года, когда Серрано Суньер заменил Бейгбедера в министерстве иностранных дел, Франко официально взял на себя руководство этим министерством, хотя на практике работа по управлению механизмом министерства, требовавшая много времени, осуществлялась заместителем министра Хосе Лоренте Сансом. Это позволяло Серрано Суньеру оказывать огромное влияние на отдельные направления деятельности министерства, в частности, на прессу и пропаганду. Франко издалека наблюдал за деятельностью министерства, основываясь на сообщениях полковника Валентина Галарсы Моранте, главы министерства по делам правительства (Subsecretario de la Presidencia del Gobierno). Поскольку каудильо осуществлял политическое руководство военными методами, Галарса исполнял у него роль начальника специального генштаба по политическим вопросам[1899]. Серрано Суньер обладал также немалой властью в Фаланге – как глава Политической хунты и оказывал влияние на Педро Гамеро дель Кастильо, исполняющего обязанности Генерального секретаря Фаланги. Пока Франко полагал, что Серрано Суньер самоотверженно служит ему, сосредоточение в руках свояка нескольких постов не вызывало у него возражений. Однако в начале 1941 года он заподозрил, что куньядиссимус, возможно, готовит базу для захвата власти.
В январе вышла книга, в которой утверждалось, что Серрано Суньер – истинный наследник Хосе Антонио Примо де Риверы[1900]. Поговаривали, будто подозрения каудильо усилились после того, как за обедом его 15-летняя дочь Кармен задала далеко не бесхитростный вопрос: «А кто главнее? Папа или дядя Рамон?»[1901] Неизменно настороженного каудильо особенно обеспокоил шаг, по существу означавший создание независимой фашистской печати под руководством куньядиссимуса. Декрет от 1 мая 1941 года освобождал фалангистскую прессу от общей цензуры, за исключением той, что осуществлялась Национальной делегацией печати и пропаганды ФЭТ и де лас ХОНС, находившейся под контролем кунья-диссимуса[1902]. На следующий день Серрано Суньер произнес пылкую речь в Мота-дель-Куэрво, выступив с острыми нападками на Англию и призвав Фалангу к тесному сплочению рядов для достижения ею монопольной власти[1903]. Муссолини и Чано остались весьма довольны речью и лозунгом Серрано Суньера «Вся власть фашизму!»[1904]. После этого Серрано предложил Франко создать министерство труда и назначить министром молодого фанатичного фалангиста из Вальядолида, известного под именем Хосе Антонио Хирон де Веласко. Третьего мая каудильо получил письмо от Мигеля Примо де Риверы. Тот заявлял, что покидает свой пост в Фаланге в знак протеста против ослабления различных фалангистских организаций. Появлялось все больше свидетельств того, что Серрано Суньер в своекорыстных целях стремится превратить Фалангу в настоящую сильную фашистскую партию. В конце концов это убедило Франко в правоте военных. Он согласился с назначением Хирона, но одновременно предпринял меры, чтобы сдержать рост влияния Фаланги[1905].
Усиливающееся недовольство верховного командования Серрано Суньером и продуманные указания Вигона на то, что Франко, удерживая за собой пост министра внутренних дел, подрывает свой престиж и позволяет свояку эксплуатировать себя, заставили каудильо действовать. Пятого мая 1941 года он назначил Галарсу министром внутренних дел. Через два дня его прежний пост руководителя министерства по делам правительства занял 36-летний начальник оперативного отдела штаба ВМФ, капитан 1 ранга Луис Карреро Бланко[1906]. Его взлет окажется самым важным итогом кризиса[1907]. В ту пору, однако, это казалось малозначительным эпизодом в цепи событий, которые привели к решающей битве между Фалангой и военными. Внушительный масштаб грядущих изменений свидетельствовал о том, что каудильо решил подрезать крылья Сер-рано Суньеру. Кинделан был назначен командующим Каталонским военным округом, а Оргас, его предшественник на этом посту стал верховным комиссаром в Марокко. Отныне Галарса, ярый противник Фаланги, предпринимал шаги, лишь тщательно согласовав их с Франко. Теперь понятно, почему каудильо принял решение о назначении Галарсы без ведома свояка и ничего не сказал об этом другим членам кабинета. Они узнали о назначении лишь 5 мая, во время заседания правительства, когда увидели, что Галарса сидит за столом[1908].
О намерениях Галарсы свидетельствовала его речь при вступлении в должность, в которой упоминалось о «некоторых недочетах» в работе министерства, о немедленном смещении Лоренте Санса, человека Серрано Суньера, и о назначении на его место адвоката Антонио Итурменди, традиционалиста из Бильбао. Появление в правительстве Итурменди было столь же значимым, как и Карреро Бланко. Как и сам Галарса, видная фигура монархического лагеря, во время Гражданской войны он был алкальдом Бильбао, а затем стал адептом франкизма. Чистка госаппарата от приверженцев Серрано Суньера увенчалась смещением графа Хосе Фината де Майалде, человека, преданного куньядиссимусу и занимавшего пост генерального директора службы безопасности[1909]. Его заменил подполковник Херардо Кабальеро Олебасар (Olebazar). Кроме того, были смещены несколько гражданских губернаторов, в частности Мигель Примо де Ривера в Мадриде. Галарса отменил декрет, освобождавший фалангистскую печать от общей цензуры[1910].
Группа высших фалангистов, среди которых были Серрано Суньер, Дионисио Ридруэхо, Хосе Антонио Хирон, Хосе Луис де Арресе, Антонио Товар и Мигель Примо де Ривера, собралась на совещание и решила отвоевать победу у военных. Внешне казалось, что в противоборство вступили Фаланга и Галарса, однако на самом деле борьба происходила между Франко и Серрано Суньером. Ридруэхо написал статью «Точки над «i»: муж и мальчик» (Puntos sobre los нes: el hombre y el currinche), высмеивающую Галарсу[1911]. Галарса сделал два ответных выпада. Он инспирировал статью Хуана Пухола в газете «Мадрид» от 12 мая 1941 года, в которой отвергалась мысль, что Фаланга должна играть роль во внешней политике. Тем самым был брошен камень в Серрано Суньера. Параллельно с этим Галарса продолжал очищать министерство от фалангистов, руководивших прессой и пропагандой. Под эту чистку попали Дионисио Ридруэхо и Антонио Товар. Решили уйти со своих постов оставшиеся члены антигаларсовской группировки: Хирон, только 5 мая занявший пост министра труда, Арресе, оставивший пост гражданского губернатора Малаги, и Серрано Сунь-ер, отказавшийся от поста министра иностранных дел[1912].
Возникли стычки между полицией и фалангистами. Вражда между военными и Фалангой достигла апогея. После столкновений в Леоне были убитые, что заметно подорвало авторитет Серрано Суньера в глазах Франко. Фалангистская пресса ответила безудержными нападками на Британию, обвиняя ее в происках, которые, как утверждалось, привели к усилению антивоенной пропаганды, и повторяя тем самым мотивы статьи Ридруэхо[1913]. Человеку из близкого окружения куньядиссимуса приписывалась фраза: «Придется немцам прийти сюда и разобраться»[1914]. После вмешательства фон Шторера отдел прессы и пропаганды был передан из министерства внутренних дел в новый вице-секретариат по вопросам образования в рамках Фаланги. Франко был также весьма недоволен тем, что при попустительстве Галарсы пресса проявила повышенное внимание к отъезду Оргаса из Барселоны в Марокко, сопровождавшемуся шумными проводами и приветствиями толпы. По словам Вигона, Серрано Суньер якобы сказал каудильо: «Вот тебе и результаты того, что ты забрал у меня прессу». И контроль за прессой вновь был возвращен к куньядиссимусу[1915]. Сразу после этого имел место всплеск прогерманских настроений, а это свидетельствовало о том, что Серрано Суньер в своей борьбе за власть нуждается в помощи извне[1916].
Многие из самых высокопоставленных армейских монархистов были возмущены недопустимыми, по их мнению, выходками клики Серрано Суньера. В середине мая Бейгбедер ошеломил своих знакомых англичан, опрометчиво сообщив о предстоящем в конце месяца восстании (pronunciamiento) в Марокко[1917]. Генерал Антонио Барросо проявил проницательность, посоветовав Франко разобраться по отдельности с Арресе, Хироном и Мигелем Примо де Риверой[1918]. В конце концов кризис разрешился серией изменений в кабинете, безвозвратно подорвавших позиции Серрано Суньера. Для куньядиссимуса горечь отставки несколько смягчалась уверенностью в том, что он действует в унисон со своими друзьями из руководства Фаланги. 12 мая Серрано Суньер прочел статью, убедившую его в том, что Галарса ведет против него настоящую войну. Тринадцатого мая Франко ответил на отставку свояка письмом, выдержанным в примирительном и дружеском духе, написанном, по обыкновению, бессвязно:
«Дорогой Рамон, я получил твое письмо вместе с газетной вырезкой, которую не могу интерпретировать так же, как ты. Дай почитать статью опытному и объективному человеку, и сомневаюсь, что он согласится с твоим толкованием. Поступив именно так, я убедился в своей правоте. Хотелось бы, чтобы ты поразмыслил над несправедливостью и безосновательностью своего шага, прежде чем предпринять его. Подобный шаг дает преимущества нашим врагам и в этот смутный момент может нанести ущерб Испании. От всего сердца желаю, чтобы Бог вразумил и успокоил тебя. Жду тебя завтра в 4 часа и надеюсь, мы спокойно обсудим все это. Обнимаю тебя. Пако»[1919].
К столь примирительному тону склонили Франко опасения, что, совсем отстранив Серрано Суньера, он станет заложником генералов-монархистов. Возможно, играли роль и взаимоотношения между Кармен и Ситой Поло. По мнению Вигона, сестры пользовались слабостями каудильо и манипулировали им. Скорее же всего, Франко действовал на основе собственных выкладок, хотя стремление избежать семейных неприятностей было немаловажным фактором[1920].
Серрано Суньер далеко не сразу узнал, что некоторые из его «друзей» уже приватно встретились с Франко и приняли предложенные им высокие посты. Но, вовремя выяснив это, он забрал свое заявление об отставке. Девятнадцатого мая при перетасовке правительства получили портфели еще два фалангиста. Министром сельского хозяйства стал Мигель Примо де Ривера, министром-секретарем ФЭТ и де лас ХОНС – Хосе Луис де Арресе. Хирон остался министром труда. Лишились своих постов только самые верные друзья Серрано Суньера[1921]. В ту пору усиление позиций фалангистов в правительстве казалось победой куньядиссимуса[1922]. Однако в ретроспективе майский кризис 1941 года представляется началом заката Серрано. Франко решил разрубить этот узел, поняв, что свояк руководствуется личными амбициями, а вовсе не преданностью ему. В ходе разрешения кризиса генералиссимус выяснил, что, оказывается, Фалангу можно купить весьма дешево[1923].
Арресе, поняв, как податлив Франко на лесть, одним из первых извлек из этого выгоду. Как только ему удалось найти путь к сердцу каудильо, амбиции Арресе возросли и он решил вытеснить Серрано Суньера, ближайшего сподвижника Франко. Однажды он сказал куньядиссимусу, будто Франко ведет себя с тем, как уродливый жених с невестой – то есть добивается расположения или слов о том, что он действительно уродлив, которые будут переданы ему. Услужливость человека, полезного в деле приручения Фаланги, понравилась каудильо. Арресе, передавая Франко разговоры об амбициях Серрано Суньера, в последующие восемнадцать месяцев внес свой вклад в низвержение куньядиссимуса[1924].
Усиление позиций Арресе и других фалангистов означало на самом деле не победу Серрано Суньера, как многие думали в то время, а скорее укрепление власти Франко над послушной частью Фаланги. Куньядиссимусу не только не удалось бросить вызова каудильо, но пущенные им в ход угрозы массовых отставок провалились, а это наглядно доказало, что он не имеет контроля над Фалангой. Из этой истории Франко вынес урок, поняв, что контроль легко взять на себя, если использовать в своих целях амбиции тех, кто стоит на верхушке режима[1925]. В этом, равно как и в приходе Карреро Бланко на пост руководителя министерства по делам правительства, и состоит реальное значение кризиса. С той поры Франко все болезненнее реагирует на критику Серрано Суньера, а Карреро, как и Арресе, охотно передают каудильо выпады свояка против него[1926].
Карреро Бланко, проявлявший самозабвенную преданность каудильо, оказался к тому же кладезем полезных советов. Этот человек мечтал лишь о том, чтобы служить Франко, а составлявшие основу его мировоззрения навязчивые идеи об опасностях, исходящих от франкмасонства, коммунизма и евреев, соответствовали куда больше образу мыслей Франко, чем Серрано Суньера. Карреро, составлявший повестку дня заседаний правительства и доводивший до Франко основную часть информации, имел огромное влияние и всячески старался укрепить предубеждения каудильо[1927]. Напротив, слабость позиции Серрано Суньера состояла в том, что его ум и политический радикализм воспринимались как опасные амбиции. Теперь против куньядиссимуса работали три влиятельных и неукротимых врага: Варела и военные, Арресе с так называемыми франкофалангистами и Карреро Бланко[1928]. Кризис подорвал здоровье Серрано Суньера и вызвал обострение язвы желудка, от которой он сильно страдал[1929].
На закате своей карьеры куньядиссимус убедительно показывал, что искренне желал вступления Испании в войну, однако Риббентроп не придал никакого значения проявлениям его воинственности[1930]. И Серрано Суньер, и Франко были убеждены, что капитуляция Британии не за горами. В преддверии успеха Оси каудильо не слишком хотелось поддерживать связи с американцами, поэтому он избегал контактов с американским послом. Со своей стороны, Серра-но Суньер сорвал три встречи с Сэмюэлом Хором, который сказал Уэдделлу: «Суньер делает все, что может, лишь бы спровоцировать нас». Уэдделл не сомневался: эвакуация британских войск с Крита в конце мая убедила Франко, что Суэц скоро окажется в руках Оси[1931]. Согласно Бейгбедеру, каудильо надеялся, что война закончится без немецкого вторжения в Испанию, и ему удастся объявить о вступлении в войну как раз с началом мирных переговоров[1932]. Сер-рано Суньер и Франко безошибочно знали, что при таком отношении к Уэдделлу просьбы об американской экономической и продовольственной помощи имеют мало шансов на успех[1933].
Каудильо под любыми предлогами избегал встреч с британским и американским послами. Связь с ними осуществлял любезно-циничный Деметрио Карсельер, министр финансов, который вел переговоры с Британией и США. Через Карсельера Франко успокаивал Союзников, тогда как Серрано Суньер вел дела с представителями стран Оси. Карсельер дал Хору два весьма сомнительных объяснения. Первое состояло в том, что Франко не хочет вмешиваться в чисто личную ссору между свояком и Уэдделлом. Из второго становилось ясно, что каудильо нежелательно, чтобы друзья из Оси заметили его слишком тесные связи с Союзниками. Ведь прошло совсем мало времени после того, как он подвергся давлению Муссолини, который настаивал, чтобы Франко официально присоединился к тройственному пакту[1934]. На самом деле Карсельер сильно передернул слова дуче в Бордигере и исказил содержание последующей переписки между Чано и Сер-рано Суньером. Это еще один пример того, что Франко, желая обмануть Союзников и выжать из них экономическую помощь, преувеличивал степень давления на него со стороны Оси.
Итальянский подход в реальности был куда мягче германского, хотя и не более эффективен. Одиннадцатого июня 1941 года Серрано Суньер официально информировал германского посла, что Чано после продолжительных бесед фюрера и дуче 2 июня в Бреннере предложил Испании открыто объявить о присоединении к тройственному пакту. Франко в характерном для него стиле проинструктировал свояка, чтобы тот в ответ на это подробно перечислил преимущества и недостатки подобного хода. Хотя ответ, выдержанный в указанном духе, не содержал конкретных выводов, становилось очевидно: возможность скорого вступления в войну Соединенных Штатов и лишение Испании зерна и топлива, которые она надеялась вот-вот получить, означали, что выполнение Мадридом пакта, подписанного после Андая, не принесло бы на данном этапе пользы ни Оси, ни Испании. Пятнадцатого апреля в Венеции Чано показал письмо Риббентропу. Тот бесстрастно заметил, что доводы испанского министра иностранных дел не претерпели изменений за шесть месяцев и испанцам следует предоставить свободу действий[1935].
Несмотря на экономические трудности, вера Франко в конечную победу держав Оси вспыхнула с новой силой после нацистского вторжения 22 июня 1941 года в Советский Союз. Любопытно, что накануне вторжения Гитлер писал Муссолини: «Испания в нерешительности и, боюсь, встанет на определенную сторону, только когда исход войны будет решен»[1936]. Серрано Суньер, официально проинформированный о нападении Германии на Россию, выразил восхищение по этому поводу и сообщил Штореру, что он и Франко хотели бы послать на фронт добровольческие части, составленные из фалангистов[1937], «независимо от полного и окончательного вступления Испании в войну на стороне Оси, что произойдет в надлежащий момент»[1938].
По специальному указанию Серрано Суньера, послушная ему пресса принялась ликовать. Двадцать четвертого июня британское посольство подверглось нападению фалангистов, после того как куньядиссимус возбудил их своей речью, произнесенной в помещении штаб-квартиры Фаланги на улице Алкалаґ. Услышав от него, что «Россия виновна в испанской Гражданской войне», а «история и будущее Испании требуют уничтожения России», толпа пошла на британское посольство, куда власти заранее подвезли на грузовиках камни. Попытка ворваться в посольство была отбита охраной. Бригада германской кинохроники прибыла на место событий, чтобы запечатлеть штурм на кинопленку. Когда Хор заявил Франко протест по поводу нападения, тот назвал инцидент тривиальным случаем – проделкой «горячих молодых голов». Было объявлено, что поступают тысячи телеграмм от фалангистов, которые просят зачислить их добровольцами и позволить отомстить России за ее вмешательство в испанскую Гражданскую войну[1939]. Утверждалось, будто добровольцы выражали беспокойство, что не успеют повоевать, – так верили тогда в германскую военную мощь[1940].
На следующий день после беспорядков у британского посольства Серрано Суньер ловко отклонил просьбу Шторера о том, чтобы Испания объявила войну Советскому Союзу. Куньядиссимус сказал послу, что опасается, как бы Союзники не установили блокаду Испании[1941]. Тем не менее Шторер написал 28 июня в Берлин: «Шаги Серрано Суньера в последние несколько дней яснее, чем до сих пор, свидетельствуют о том, что у него есть ясная цель – вступление Испании в войну». Серрано заявил фон Штореру, что отправка Голубой дивизии – способ привязать Франко («легко поддающегося влиянию главу государства») к Оси. Движимый внутриполитической борьбой за власть, он поведал также о враждебном отношении военных к отправке фалангистов-добровольцев, которое отражало оппозицию части генералов вступлению Испании в войну[1942].
Тремя днями позже, когда Серрано Суньер в своем широко распространенном интервью газете «Дойче альгемайне цайтунг» заявил, что позиция неучастия в войне будет заменена на «моральное участие». Испания сделала еще один шаг навстречу Оси. Начались приготовления к отправке Голубой дивизии фалангистских добровольцев. Серрано Суньер сообщил, что в стране наблюдается «подъем неодолимой симпатии к великому германскому народу, преклонение перед ним, его непобедимой армией и прославленным фюрером»[1943]. В интервью он пророчествовал, что после неизбежного поражения России Британии придется согласиться на продиктованные ей условия мира[1944]. С рассчитанной целью нанести оскорбление Соединенным Штатам – что, вероятно, было санкционировано Франко – все испанские официальные лица, приглашенные послом Уэдделлом на летний прием[1945], к нему не явились[1946]. Звезда Серрано Суньера снова взошла высоко. Это подтвердилось тем, что в конце июля испанский посол в Берлине генерал Эспиноса де лос Монтерос был отозван, а его сменил друг куньядиссимуса – граф де Майалде. Эспиноса, как и многие генералы, враждебно относившийся к куньядиссимусу, и Серрано Суньер, желающий иметь в Берлине надежного человека, который выражал бы его позицию, питали друг к другу активную неприязнь[1947].
Формирование корпуса добровольцев 21 августа 1941 года дополнилось подписанием соглашения между Германским рабочим фронтом (Deutsche Arbeitsfront) и Национальной делегацией синдикатов (Delegacioґn Nacional de Sindicatos) – организацией фалангистских профсоюзов – о направлении в Германию 100 тысяч испанских рабочих. Грузовики с плакатами и громкоговорителями стали разъезжать по районам с высоким уровнем безработицы и записывать желающих – теоретически добровольцев, но чаще всего рекрутов, отбираемых фалангистами в соответствии с потребностями германской промышленности.
В данном случае отправка Голубой дивизии не стала прелюдией к объявлению войны Британии. Когда Риббентроп поблагодарил Франко за его жест и призвал каудильо сделать заявление об объявлении войны, тот отказался, выдвинув крайне неубедительный предлог, что его режим не выдержит полномасштабной блокады Союзников. Тем не менее Франко продолжал демонстрировать приверженность странам Оси, чтобы иметь возможность сказать слово при дележе добычи. Нет никаких сомнений в искренности и энтузиазме, с которыми каудильо участвовал в антикоммунистической борьбе. Решение об отправке добровольцев имело два преимущества. Во-первых, предполагалось, что снабжение Голубой дивизии провиантом и оружием ляжет на плечи немцев. Во-вторых, формально власти открещивались от этой акции, хотя Союзники отлично знали о патронаже государства над формированием дивизии. Эта весьма рискованная стратегия была продиктована уверенностью в конечной победе немцев. Франко вступил на скользкий путь. В середине июля выяснилось: британцам известно, что германские подводные лодки заправляются горючим на Канарских островах[1948].
Каудильо считал риск незначительным. Это подтверждается его частыми репликами, что Союзники проиграли войну. Когда сэр Сэмюэл Хор коснулся в беседе с каудильо вопроса о Голубой дивизии, тот заметил, что теперь идут две войны, и Испания может участвовать в крестовом походе против России, не вступая в войну против западных держав[1949]. В день пятой годовщины начала Гражданской войны, 17 июля 1941 года, Франко выступил перед Национальным советом Фаланги[1950]. Каудильо, одетого в белый летний мундир национального главы Фаланги, распирало от радости по поводу вторжения Гитлера в Россию. В ораторской манере фюрера, сопровождая выкрики угрожающими жестами, Франко намеренно сыпал оскорбления в адрес демократических режимов[1951]. Он лживо заявил, будто США задерживают поставку зерна, уже закупленного Испанией, и провокационно утверждал, что американские предложения об экономической помощи – всего лишь прикрытие для оказания политического давления, «несовместимого с суверенитетом и достоинством свободного испанского народа». Франко осудил Соединенные Штаты, поддерживающие военные действия Британии своей экономической мощью. «Золото ведет к унижению как отдельных индивидуумов, так и наций. Обмен полусотни старых эсминцев на то, что осталось от империи, весьма выразителен»[1952].
Перед все более распалявшейся аудиторией Франко дал волю своим про-гитлеровским чувствам. Связав судьбу Испании с исходом войны, он заявил, что у него нет никаких сомнений относительно исхода конфликта. «Жребий брошен. Первые битвы прошли на наших полях сражений, и они были выиграны». Потом каудильо изобразил общую картину Второй мировой войны как непрерывную цепь триумфов Оси. Его восторг едва ли был бы убедительнее, одержи эти победы он сам. Упомянув о «победоносной кампании в Греции», Франко продолжал: «Берега Норвегии, воды Ла-Манша и моря вокруг Крита стали театрами военных действий, на которых военно-воздушные силы нанесли поражение вражеским эскадрам». Он выразил презрение к «плутократическим демократиям» и убеждение в том, что Германия уже выиграла войну и американское вмешательство стало бы «преступным сумасбродством, которое привело бы к бесполезному затягиванию конфликта и катастрофе США». «Западные Союзники – неправая сторона в этой войне, и они ее проиграли». Обрушившись на Советский Союз, он с ораторским пафосом упоминал о «нынешнем моменте, когда германские армии ведут борьбу, которой Европа и христианство жаждали столько лет и в которой кровь испанской молодежи смешается с кровью наших товарищей по Оси как живое выражение нашей солидарности».
Серрано Суньер был поражен безудержным пылом Франко и встревожен энтузиазмом толпы. Каудильо обиделся, услышав, как его свояк проворчал: «Это разве коррида?» В тот же день Франко упрекнул свояка, не пожелавшего разделить общее ликование, но тот, к еще большему неудовольствию каудильо, посоветовал ему передоверять подобные выступления людям, стоящим рангом ниже, чтобы при необходимости их можно было бы дезавуировать[1953]. Удивление куньядиссимуса» объяснялось, возможно, тем, что пламенную речь для Франко готовил Карреро Бланко. Однако совет министра иностранных дел, видимо, возымел эффект: на следующий день, обращаясь по радио к рабочим, каудильо был куда сдержаннее и говорил лишь об экономических проблемах. Британские и португальские наблюдатели расценили вторую речь как просьбу об «объединении против красных» перед полномасштабным вступлением в войну. Так же считал и возмущенный Вигон[1954].
Вскоре после этого Серрано Суньер в беседе со Шторером посетовал, что Франко открыл глаза англичанам и американцам «на истинную позицию Испании». «Раньше, – сказал куньядиссимус, – британское правительство считало, что только он, министр иностранных дел, подталкивает Испанию к вступлению в войну, тогда как «мудрый и рассудительный» каудильо стоит на позиции безусловного нейтралитета. Теперь Франко лишил их этой иллюзии». Сер-рано Суньер не ошибся. Салазар де Оливейра, давно убежденный в нейтралитете каудильо, пришел к выводу, что тот скоро присоединится к войне. Двадцать первого июля британское правительство приняло предварительное решение о нападении на Канарские острова. Вигона и других генералов безответственное, по их мнению, поведение Франко привело в неистовство. Серрано Суньер с возмущением сообщил германскому послу, что каудильо произнес речь, которая произвела эффект разорвавшейся бомбы, и, ничуть не заботясь о последствиях, отправился в горы охотиться на козлов[1955].
Теперь нужно было успокаивать Союзников, встревоженных речью Франко, заверениями, что она не окажет воздействия на испанскую внешнюю политику. Карсельер сказал Хору, что речь предназначалась для Фаланги и она не более чем маневр Франко, желающего перехватить инициативу у Серрано Суньера. Не вдаваясь в подробности, Хор послал Идену просьбу воздержаться от резкого осуждения каудильо, ибо это, по его мнению, могло бы сыграть на руку Серрано Суньеру. Николас Франко сказал Дэвиду Экклзу в Лиссабоне: «Хотя брат зашел слишком далеко, его слова были предназначены для внутреннего пользования»[1956]. И в самом деле, не было особых оснований считать, будто речь Франко на Национальном совете – нечто большее, чем искреннее отражение его неизменного антикоммунизма, а вырвавшиеся наружу эмоции свидетельствовали о полной приверженности каудильо державам Оси. Вера вспыхнула в нем с новой силой после вторжения Германии в Россию, которое Франко считал прелюдией скорой и окончательной победы.
Следует отметить: Франко был весьма доволен, что отправка Голубой дивизии не спровоцировала Сталина на объявление войны Испании[1957]. Ведь заявления каудильо обозначили перемену в его отношениях с Союзниками. Заместитель госсекретаря США Самнер Уэллс сказал после выступления Франко: «Единственно достойный курс для этой страны [США] – прекратить дальнейшие поставки продовольствия и медицинских средств Испании»[1958]. После этого на пути экспорта жизненно важных американских товаров в Испанию возникли неисчислимые препятствия, а нефть потекла туда самым тонким ручейком[1959]. В Лондоне Энтони Иден решил с этого момента занять твердую позицию по отношению к Франко. Он сказал Оливеру Харви: «Теперь, когда немцы по горло заняты на востоке, аргумент, будто мы ничем не способны досадить Франко из-за того, что в Испанию вторгнутся немцы, не проходит». Как и американцы, Иден давно возражал против потворства каудильо и теперь даже в какой-то мере начал заигрывать с испанскими левыми. Иден не сомневался, что, если немцы решат вторгнуться в Испанию, Франко будет приветствовать этот ход[1960]. Двадцать четвертого июля министр иностранных дел заявил в палате представителей: «Для продолжения экономического сотрудничества необходима добрая воля обеих сторон, а речь генерала Франко мало свидетельствует о его расположении к Великобритании. Судя по заявлению генерала, он не слишком желает, чтобы экономическая помощь его стране продолжалась. Если так, британское правительство не может далее осуществлять свои планы, и его последующая политика будет зависеть от действий испанского правительства»[1961]. Черчилль не принял идею удара по Канарским островам, поняв, что речь Франко предназначена скорее для своих[1962]. После того как Экклз сообщил Николасу Франко, что Союзники шокированы, последний направился в Мадрид – сказать брату, какой ущерб нанесло его выступление[1963].
Высший генералитет был серьезно встревожен безответственным авантюризмом – именно так военные оценивали формирование и отправку Голубой дивизии. Напротив, многие молодые офицеры испытывали подъем, предвкушая, как вместе с вермахтом отомстят Советскому Союзу за его участие в Гражданской войне. Но офицеры постарше с тревогой наблюдали за отправкой добровольцев из фалангистов и военных, командовать которыми был назначен пронацистски настроенный генерал Агустин Муньос Грандес. Добровольцам не слишком нравилось, что они обязаны приносить присягу на верность Адольфу Гитлеру[1964]. Генерала Оргаса, верховного комиссара в Марокко, недовольство действиями Франко завело так далеко, что он начал обсуждать с гражданскими монархистами, не стоит ли начать против каудильо военные акции. Вместе с четырьмя другими ключевыми фигурами из Высшего совета армии[1965] Оргас хотел обрести уверенность, что Испания останется вне войны и что власть Сер-рано Суньера будет урезана. Первого августа Оргас от имени всех пятерых генералов обратился к Франко и попросил его воздержаться от крайних заявлений по вопросам внешней политики без консультаций с ними. Одновременно Оргас подверг острой критике Серрано Суньера и потребовал его немедленной отставки. Каудильо, по своему обыкновению, избегал конфронтации, согласившись в целом с содержанием обращения. Однако затем стал изворачиваться, утверждая, что, учитывая высокий авторитет Фаланги, устранение Серрано Суньера куда сложнее, чем кажется, и на это нужно время[1966].
Такой хитроумный ответ формально поставил Франко в один ряд с генералами, относившимися к Фаланге с настороженностью и подозрением. Каудильо преувеличивал и силу, и единство фалангистского руководства, которое, как он прекрасно знал, после майского кризиса стало вполне ручным. Поскольку в ответ на демарш пятерых генералов Франко ничего не предпринял, 12 августа они направили к нему генерала Аранду, поручив ему повторить сказанное Оргасом, но в более твердых выражениях. Каудильо ответил Аранде столь же примирительно, сколь и его предшественнику. Генералы стали обхаживать Хора, желая заручиться британской поддержкой переворота против Франко либо создания правительства в Марокко или на Канарских островах, если Германия вторгнется в Испанию[1967].
В течение лета 1941 года правительство Франко демонстрировало всевозрастающее германофильство, хотя 25 августа Гитлер с горечью заметил Муссолини, что разочарован Франко[1968]. Подконтрольная каудильо пресса часто выступала с нападками на Англию и США и прославляла победы германского оружия. В интервью итальянским журналистам Серрано Суньер заявил, что, как только Германия победит Россию, Европа, подчиненная Оси, станет единым экономическим блоком и перекроет дыхание Соединенным Штатам[1969]. К представителям британского и американского посольств отношение было прохладное. Естественно, что после заявлений Идена и Самнера Уэллса импорт важных товаров начал сокращаться по мере того, как испанцам стало труднее получать американские экспортные лицензии и британские сертификаты (navicerts), которые позволяли грузам, предназначенным для Испании, проходить британский морской контроль. Когда Уиллард Бьюлак (Beaulak), советник посольства США, посетил 6 августа Карсельера, министр назвал ораторский экстремизм каудильо приемом, рассчитанным на немцев – лишь бы они держались подальше, – и добавил, что антиамериканизм в правительстве – это удел одного лишь Серрано Суньера, поскольку «Франко обладает стойкими демократическими инстинктами». Карсельер также сделал странное предложение, чтобы американские товары «контрабандой» поставлялись в Германию: это создаст впечатление сотрудничества между двумя странами[1970].
Было слишком очевидно, что Франко ведет двойную игру, поэтому позиция Карсельера, занятая им по наущению каудильо, не принесла ему лавров в государственном департаменте США. Тринадцатого сентября госсекретарь Халл сказал испанскому послу, элегантному англофилу Хуану Франсиско де Каґрденасу (Caґrdenas) перед самым отплытием того в Мадрид: «В отношениях с самыми отсталыми и невежественными правительствами мира наше правительство не сталкивалось с подобным отсутствием элементарного приличия и уважительности». Он также упомянул о «грубом и крайне оскорбительном поведении Суньера и в некоторые моменты самого генерала Франко». Халл выразил при этом сомнение, что Карденасу «удастся хоть как-то повлиять на Франко или Серрано Суньера, поскольку они могут занять недостойную и высокомерную позицию в отношении Соединенных Штатов без всякого видимого повода». Карденас информировал каудильо о недовольстве Халла. После этого отношение Франко и его министра иностранных дел к Уэдделлу изменилось к лучшему[1971].
Нехватка угля, меди, олова, каучука и текстиля за считанные месяцы привела в упадок испанскую промышленность. В начале сентября Франко направил Карсельера в Берлин за помощью, подробно проинструктировав его, что и как говорить. Больше, чем германской помощи, Франко хотел добиться снисходительности Германии к его потеплевшим – ради облегчения импорта – отношениям с англо-саксонскими державами. Карсельеру также предстояло объяснить, что Франко пора согласиться принять посла США, которому отказывали в этом в течение нескольких месяцев. Карсельер передал немцам, что генералиссимус собирается объявить Уэдделлу о своем намерении придерживаться нынешней политики, то есть делать вид, будто Испания сохраняет нейтралитет, а на самом деле продолжать оказывать «неограниченную поддержку Германии». Карсельер оставил немцам послание Франко, в котором говорилось: «Испания готова на все, независимо от того, что планируется германской стороной. Испания без колебаний приноровится к рамкам общеевропейской политики, формируемой Германией; но в таком случае к ней не следует относиться как к Золушке и презирать ее; Испания должна быть включена во все германские экономические планы»[1972].
Каудильо почти незаметно перешел на новую позицию: он притворялся другом обеих сторон, хотя его сердце принадлежало Третьему рейху, как показывали наиболее откровенные речи Франко вплоть до пятидесятых годов. Однако военные и политические реалии заставляли каудильо держать дверь открытой для Союзников. При такой позиции ему было свойственно выжидание. Франко вовсе не уполномочивал Карсельера вводить немцев в заблуждение, он просто хотел объяснить друзьям свою стратегию. Каудильо не знал, что германский план операции «Феликс» против Гибралтара снова появился в повестке дня. В мае германское верховное командование решило построить дополнительный железнодорожный мост в Андае и подремонтировать существующий. В связи с этим возникла дискуссия об отзыве одной дивизии с Восточного фронта и начались приготовления по расширению железнодорожной станции в Ируне[1973][1974]. Восьмого сентября 1941 года, анализируя военную ситуацию начала осени, Гитлер призвал еще раз попытаться активизировать политическое и военное сотрудничество с Испанией. Однако военных акций в Испании не предусматривалось до поражения России, которое ожидалось не раньше весны 1942 года[1975].
В начале октября 1941 года под давлением англичан Франко сделал маловыразительный жест, приказав двум германским танкерам, которые заправляли подводные лодки, участвовавшие в Битве за Атлантику, покинуть внешний рейд гавани Лас-Пальмас и войти в порт. Немцы выразили протест, заявив, что Франко нарушает обещание, данное им в ноябре 1939 года. Но, учитывая размах таких операций по всей Испании, Шторер не стал раздувать из этого проблему[1976]. В начале же октября он сказал новому германскому военному атташе генералу Гюнтеру Краппе, что Германия не хочет вступления Испании в войну, так как лишится тогда единственного окна в кольце блокады. Здесь содержался намек на сложную жульническую торговую операцию, когда Испания, прикрываясь нейтралитетом, поставляла в Германию определенные материалы, а потом их возмещала ей Аргентина[1977].
Шестого октября Уэдделл получил давно откладываемую аудиенцию у Франко. На встрече присутствовал испанский министр иностранных дел. Отметив, что нехватки военного времени еще больше затрудняют американский экспорт в Испанию, Уэдделл подчеркнул необходимость поставить испано-американские отношения на честную и откровенную основу. В ответ каудильо перечислил проблемы, возникшие у Испании с зерном, хлопком и нефтью, и сказал, что желал бы улучшения экономических отношений с США. Уэдделл попросил разъяснений по поводу сказанных ему неделю назад Серрано Суньером слов о том, что трудности с нефтью значительно ухудшат положение Испании и поставят ее нейтралитет под угрозу. Не успел Франко ответить, как Серрано Суньер пояснил, что эти слова «не угроза, а размышления вслух»[1978]. Поучительно сравнить отчет Уэдделла об этой встрече и сообщение о ней Сер-рано Суньера в беседе с фон Шторером четыре дня спустя. По версии куньядиссимуса, Уэдделл добивался дружбы Испании, но был отвергнут. Серрано утверждал, будто Уэдделл предлагал займы и поставки сырья в обмен на нейтралитет, но Франко заявил послу о своем согласии лишь на поставки горючего и других товаров, на которые Британия выдала «морские сертификаты». Министр иностранных дел с гордостью поведал фон Штореру: когда Уэдделл спросил каудильо, не угроза ли заявление Серрано Суньера о том, что «экономическое выворачивание рук» Испании Англией и Америкой приведет страну к вступлению в войну, он, Серрано Суньер, ответил, что это просто констатация факта, и Франко согласился[1979].
Осенью 1941 года в Испании обострился внутриполитический кризис, достигший апогея во время напряженной встречи Франко и Серрано Суньера в начале октября. Куньядиссимус сказал фон Штореру, что его противники из военных, особенно Аранда, обвиняют его в том, будто он нанес огромный ущерб Испании своей прогерманской политикой. Военные, мол, теперь считают, что Англия и Америка выиграют войну и уже осуществляют экономическую месть Испании. Серрано утверждал, что Аранда, подстрекаемый Бейгбедером, поддерживает контакт с британским послом и пытается организовать военный заговор с целью изменения испанской внешней политики. Следует полагать, что Серрано Суньер не имел представления об истинных обязательствах Аранды перед британцами и о том, сколько затратил Лондон, чтобы подкупить его и других высших генералов. Куньядиссимус с жаром утверждал: Франко и он сам смогут выжить только в случае победы Третьего рейха. Проницательный Шторер считал, что Франко не смещает Серрано Суньера, опасаясь усилить монархический лагерь[1980].
Однако внутриполитические события развивались не в пользу Серрано Суньера. В ноябре 1941 года каудильо приложил дополнительные усилия по приручению Фаланги, продолжив процесс, начатый полгода назад. На сей раз его орудием стал подхалим Арресе. Прикрываясь на словах радикализмом, он подкупал или удалял ветеранов Фаланги. Это означало конец той ограниченной и прагматичной революции, сторонником которой был Серрано Суньер. Фалангисты, заподозренные в неполной приверженности режиму Франко, изгонялись из рядов Фаланги как красные и радикалы[1981]. Пресса внедряла в сознание публики мысль, что независимо от исхода войны режим Франко незыблем. Если же каудильо падет, это угрожает Испании крахом[1982]. Все эти признаки определенно указывали на то, что Франко избавляется от имперских снов и берется за практические проблемы укрепления своей власти.
Каудильо, как и другие, начинал осознавать, что Гитлер столкнулся в России с серьезными трудностями. Генералы-монархисты, которые признавали возможность конечной победы Союзников, встревожились, как бы осложнения на востоке не побудили Гитлера попытаться решить средиземноморские проблемы нападением на Гибралтар. Они продолжали поддерживать контакты с гражданскими монархистами, обсуждая возможности смещения Франко и восстановления монархии[1983]. Опасаясь близкой перспективы германского вторжения, они планировали покинуть страну и сформировать в Марокко штаб по управлению вооруженными силами, а на Канарских островах – при британской поддержке – временное гражданское правительство. Однако к концу ноября 1941 года, когда угроза германского вторжения отступила, кое-кто из заговорщиков пошел на попятную. Они без особой охоты согласились участвовать в заговоре, чтобы не допустить вступления Испании в войну, но не желали свержения Франко[1984].
В последнюю неделю ноября 1941 года в Берлине состоялась встреча стран – членов Антикоминтерновского пакта. Она сопровождалась всплеском выражения симпатии к странам Оси в испанской печати[1985]. Двадцать девятого ноября Серра-но Суньер, Чано, Риббентроп, Шторер и Гитлер собрались для обсуждения военной ситуации. Куньядиссимус кичился «всевозможными услугами, оказанными рейху Испанией в рамках ее ограниченных возможностей», предполагая при этом, что война будет долгой и тяжелой. После прежних деклараций о вере в скорую победу в этом был виден существенный сдвиг. Упомянув о проблемах, возникших у Франко с монархистами, генералах-заговорщиках и «притаившихся красных», он заявил, что сообщение о его поездке в Берлин привело к задержке с отправкой двух американских танкеров с топливом, предназначавшихся для Испании. На Гитлера все это не произвело впечатления. В отчете для дуче Чано писал: «Сер-рано еще не нашел должного тона в разговоре с немцами и, кажется, не горит желанием найти его. Он рубит сплеча такие вещи, что едва удается усидеть на месте»[1986].
По возвращении Серрано Суньер принял посла Уэдделла, и тот устроил ему настоящий допрос относительно его антисоветского и антиамериканского выступления в германской столице 25 ноября. Связав в том выступлении воедино русский и американский коммунизм, куньядиссимус заявил, что миллионы испанцев будут сражаться во имя спасения Германии от России. Несмотря на первые признаки немецких неудач в России, берлинская встреча прибавила ему уверенности в себе, и он выразил незыблемое убеждение в победе Оси[1987].
В этот момент Серрано Суньер еще не знал, что Вашингтон 29 ноября выставил Карденасу американские условия продолжения торговли с Испанией. В них предусматривалось, что поставки нефти будут проходить под американским надзором с целью «предотвратить переправку нефти Оси». Поскольку Испания по-прежнему снабжала горючим германские подводные лодки, нечего удивляться, что Франко не сразу решился принять это условие, однако нехватка нефти вынудила его согласиться. Пока он мучился сомнениями, размышляя над ответом, пришло ободряющее известие об успехе Оси. Каудильо чрезвычайно обрадовало нападение Японии на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года. Из Мадрида в Токио ушла официальная поздравительная телеграмма[1988]. Фалангистская пресса ликовала, узнав об ударе по Соединенным Штатам, и с радостью предрекала скорое поражение Англии. Наблюдатели отмечали особое воодушевление Серрано Суньера после японской акции. Однако последовали и дурные вести, когда Япония вторглась на Филиппины и большая часть латиноамериканских республик объявила войну Японии[1989].
Тем временем 9 декабря генерал Москардо, ответственный за развитие спорта в стране (Delegado Nacional de Deportes), и администратор военной штаб-квартиры Франко, был принят Гитлером, когда направлялся через Германию в расположение Голубой дивизии. Передав фюреру пожелания здоровья от каудильо и льстиво выразив уверенность в конечной германской победе, Москардо сказал, что Испанию тревожит сидящая в ее сердце заноза – Гибралтар. Гитлер с сожалением ответил, что в данный момент ничего не может предпринять в этом отношении, упрекнув Франко, который не использовал случай, представлявшийся ему в 1941 году. На самом же деле за месяц до этого германское верховное командование пришло к выводу, что в данное время не существует условий для укрепления военного сотрудничества с Испанией. Укреплять его приказал Гитлер в порядке подготовки к нападению на Гибралтар[1990].
Когда после неудач германских армий в России зимой 1941 года второй прилив энтузиазма начал у Франко спадать, он вновь стал осторожным. Британцы одерживали победы в Северной Африке, Испания сидела без нефти, и каудильо, испытывая давление своего верховного командования, кажется, наконец понял, что не получит никаких территориальных компенсаций за риск[1991].
Причины давления, оказываемого на Франко его генералами, и странного ответа каудильо на их демарш прояснились во вторую неделю декабря 1941 года. Высший совет вооруженных сил собрался на заседание, чтобы обсудить тяжелую внутреннюю и внешнюю ситуацию. На заседаниях присутствовали Кинделан, Варела, Оргас, Понте, Саликет и Давила, а на последнем, состоявшемся 15 декабря во дворце Пардо, председательствовал сам Франко. Уверенность каудильо в победе Оси его генералы не разделяли, несмотря на преклонение многих из них перед вермахтом. В начале заседания каудильо отклонил предложение генерала Варелы, чтобы каждый из генералов выразил свое мнение о сложившейся ситуации. Однако, взяв на себя инициативу, Кинделан крайне критически отозвался об испанской политике, обвинил правительство в некомпетентности и аморальности, а особенно отметил тупость и продажность разрастающегося фалангистского чиновничества. Франко никак внешне не отреагировал. Позже Кинделан не мог вспомнить, как слушал его каудильо: устало и недовольно или с интересом. Франко вел себя пассивно, кивал с видом мудреца, словно полностью соглашался со смелой критикой Кинделана, но выражение лица каудильо стало более жестким, когда речь зашла об утрате престижа – его собственного и армии.
Кинделан утверждал, что жестокие и все еще продолжающиеся расправы наносят серьезный ущерб престижу армии. Тюрьмы переполнены, еженедельно совершаются казни, трудовые батальоны работают в нечеловеческих условиях. Преступления периода Гражданской войны определяются как «военный мятеж» и разбираются военными трибуналами, а любое оппозиционное выступление тоже входит в юрисдикцию трибуналов в соответствии с Законом о государственной безопасности (Ley de Seguridad del Estado). Кинделан выразил недовольство тем, что местные администрации и комитеты по снабжению используют военный персонал в качестве прокуроров и сборщиков налогов. Он призвал Франко порвать связь с Фалангой и разделить посты главы государства и главы правительства. Вероятно взбешенный, каудильо и бровью не повел, ибо был слишком хитер, чтобы вступать в конфронтацию со сплоченной группировкой своих высших военных чинов и провоцировать их на действия. Самоконтроль, умение спокойно выдержать смелые выпады Кинделана, если и не простить их, позволили ему переждать опасную бурю. Он разрядил атмосферу, сославшись на внешнеполитические опасности и на материальные затруднения, переживаемые Испанией, объяснил, как трудно найти достойных людей на ответственные посты, поскольку цвет нации был потерян в Гражданской войне. Кинделана не удовлетворил ответ Франко, и с помощью британского посольства копии его выступления были распространены среди монархистов – к немалому раздражению германского посольства[1992].
Вскоре после этого Кинделан вторично высказал свою точку зрения, произнеся 26 января 1942 года в штаб-квартире военного округа в Барселоне речь по случаю третьей годовщины взятия националистами каталонской столицы. Обратив внимание на то, что авторитет режима падает, он посетовал на отсутствие должных конституционных механизмов передачи власти и призвал Франко восстановить монархию, назвав ее единственной возможностью достичь необходимого «умиротворения и сплоченности испанцев». Поглощенный мыслями о сохранении собственной власти, об укреплении идеологии ненависти, разделявшей народ в период Гражданской войны, и прежде всего идеей своей избранности, Франко кипел от гнева[1993]. Однако, проявляя привычную осторожность, снова не отреагировал. Возможно, благодаря этому он предотвратил какие-то согласованные действия своих военных критиков.
Каудильо предпочел выждать. Неуемные имперские амбиции 1940 года сменились решимостью просто остаться у власти. Чтобы добиться этого, следовало искусно лавировать между армией и Фалангой, а также между Союзниками и Осью. За 1941 год Франко научился многому и во внутренней, и во внешней политике. В последующие три с половиной года он откроет для себя еще больше.