После встречи в Андае у Франко и Серрано Суньера укрепилось убеждение, что они принадлежат к клубу стран Оси. Это, в частности, отразилось в беседе, состоявшейся 26 октября между куньядиссимусом и послом Виши графом Реном де ла Бом. Серрано Суньер высокомерно и резко заявил графу, что «обладание Марокко беспрецедентно важно для обороны полуострова», и угрожающе добавил, что характер испано-французских отношений в будущем зависит от решения «африканской проблемы», поэтому «Франция должна сделать некоторые территориальные уступки» (des abandons a` faire)[1754].
Со стороны Серрано Суньера это было пустым бахвальством – такой вывод позволяет сделать то, что сказал Гитлер на встрече с Муссолини во Флоренции 28 октября. Фюрер совершил поездку в Италию, чтобы рассказать Муссолини о встречах с Лавалем, Франко и Петэном и выслушать отчет дуче о его авантюре в Греции. Гитлер повторил свою точку зрения: резоннее оставить оборону Марокко за вишистской Францией, чем передавать ее Франко, рискуя нежелательными последствиями. Вполне понятно, что фюрер после Андая оскорбительно отозвался о Франко и Серрано Суньере, раздраженный тем, что испанцы своими имперскими амбициями мешают ему втянуть Лаваля и Петэна в союз, где доминировала бы Германия. Гитлер сказал дуче про Франко: «Он, конечно, отважный человек, но генералиссимусом и лидером испанского государства стал по воле случая и не соответствует уровню задач политического и экономического развития своей страны». По поводу территориальных притязаний каудильо фюрер заметил, что Франко «не добьется большего, чем значительного расширения Испанского Марокко», и что время вступления Испании в войну зависит от завершения ее военных приготовлений. Гитлер и Муссолини решили встретиться с Франко во Флоренции и объявить всему миру о создании ими тройственного пакта. Пока эта идея не материализовалась, мысли фюрера обратились к России[1755].
Геббельс писал в дневнике: «Фюрер невысокого мнения об Испании и Франко. Много шуму, но очень мало действия. Ничего конкретного. Во всяком случае, к войне совершенно не готовы. Гранды империи, которой больше нет. Франция – совсем другое дело. Где Франко испытывал неуверенность в себе, Петэн был ясен и собран». Он также прокомментировал сообщения об Испании, поступившие от зарубежных отделений НСДАП и распространявшиеся среди высшего нацистского руководства. В них подчеркивалось, что Франко слаб, не владеет обстановкой, Серрано Суньер крайне непопулярен, а Испания находится «в диком, почти анархическом состоянии беспорядка», экономика в развалинах[1756]. Быстрое ухудшение экономического состояния Испании было главным препятствием для любой формы участия Франко в войне и делало его весьма уязвимым перед лицом англо-американского давления. Дэвид Экклз писал жене 1 ноября 1940 года: «Испанцы выставлены на продажу, и наше дело добиться того, чтобы аукционер стукнул молотком после того, как цену назовем мы»[1757].
Экономическая мощь англо-саксонских держав заставит Франко целые месяцы метаться между воюющими сторонами, но по-настоящему привязан он был к странам Оси. Серрано Суньер сказал португальскому послу Педру Теотониу Перейре 6 ноября 1940 года: «Генералиссимус – человек простой. Именно поэтому он и не слишком много разговаривал с Гитлером»[1758]. Это подтвердил и фюрер, три месяца спустя сообщивший Муссолини, что Франко «часто соглашался с германскими предложениями, но его перебивал Серрано Суньер, который неизменно все портил»[1759]. Дипломатические инициативы каудильо в начале ноября также подтверждают правоту Серрано Суньера. Генералиссимус предпринял несколько опасных и ненужных шагов, свидетельствующих о готовности вступить в войну. Хотя в Андае Франко и вызвал разочарование немцев, их реакция была кратковременной.
Тридцатого октября каудильо подготовил письма Муссолини и Гитлеру. Адресуясь к дуче, Франко твердо отстаивал испанские притязания на Французское Марокко и Оран, неохотно соглашаясь при этом, что между Виши и Осью необходимо взаимопонимание и, дабы не нарушать его, он не говорит об этих притязаниях открыто[1760]. Это со всей очевидностью показывало, что Франко клюнул на «грандиозный обман» Гитлера. И в самом деле, в обоих письмах каудильо выражает удовлетворение тем, что принадлежит к клубу членов Оси. Письмо Гитлеру посмелее, чем к Муссолини. К письму к дуче была приложена записка от Серрано Суньера к Чано. В ней куньядиссимус объясняет, что с самого Андая отчаянно ищет возможности тайно встретиться с Чано, дабы заручиться итальянской поддержкой и убедить немцев не ставить интересы вишистской Франции выше интересов Испании[1761]. Он утверждает также, что из верности Оси Испания готова согласиться с уступками Гитлера Франции, «но отнюдь не принести себя в жертву интересам своих извечных врагов»[1762].
Письмо Гитлеру вручил испанский посол генерал Эухенио Эспиноса де лос Монтерос 3 ноября[1763]. Франко обещал Гитлеру сдержать свои устные обещания о вступлении в войну, а затем пространно и витиевато повторил свои территориальные притязания во французской Северной Африке[1764]. Оба письма друзьям-диктаторам и записка Серрано Суньера к Чано не оставляют сомнений в том, что испанцы были крайне разочарованы результатами встречи в Андае, не получив твердых гарантий удовлетворения имперских притязаний Испании в ответ на выражение готовности вступить в войну. Пытаясь показать, что Испания серьезный партнер, Франко распустил 3 ноября международную администрацию Танжера и включил город в состав Испанского Марокко, причем сделал это, не предупредив ни немцев, ни итальянцев. Шторер считал, что такая акция спровоцирована разочарованием каудильо встречей в Андае и желанием обеспечить, «как минимум, Танжер»[1765]. Однако более вероятно, что, совершив этот шаг, как и июньское вторжение в Танжер, Франко надеялся своей воинственностью произвести на фюрера впечатление. Письмо вкупе с этой акцией, видимо, возымели ожидаемый эффект.
Письмо явно обрадовало Гитлера, и он сообщил Браухичу, Гальдеру, Кейтелю и Йодлю, что теперь хочет ускорить вступление Испании в войну и начать подготовку к захвату Гибралтара[1766]. Девятого ноября в Мадрид прибыли три копии секретного германо-итало-испанского протокола. Серрано Суньер подписал их, а затем германская и итальянская копии отправились по назначению со специальным курьером[1767]. Испано-германские отношения, вяло развивавшиеся после визита куньядиссимуса в Берлин и андайской встречи, активизировались вследствие итальянских неудач. Гитлер был потрясен победой англичан над итальянцами под Таранто[1768] и событиями в Греции, открывшими дорогу британскому наступлению на Балканах[1769]. Чтобы уменьшить угрозу поставкам в Германию румынской нефти, фюрер решил закрыть Средиземное море[1770]. Только теперь, впервые действительно заинтересованный вступлением Испании в войну, он пожелал ускорить этот процесс, оказывая давление на Франко. Одиннадцатого ноября Риббентроп пригласил Серрано Суньера встретиться 18 ноября в Бергхофе. Посоветовавшись с Франко, куньядиссимус принял приглашение[1771].
Однако, написав 30 октября письмо Гитлеру, Франко стал более осторожен. Экономическое положение Испании ухудшалось с каждым днем, а усиление британского сопротивления пробудило дремавшие в каудильо страхи, связанные с возможными ударами возмездия по заморским территориям Испании. Поскольку Гитлер не проявлял видимого желания удовлетворить имперские притязания Испании, Франко занял более осторожную, чем прежде, позицию и решил вступить в войну только тогда, когда британское поражение покажется неминуемым. До поездки Серрано Суньера в Берхтесгаден каудильо провел совещание военных министров правительства с участием генерала Варелы (сухопутные силы), генерала Вигона (ВВС) и адмирала Сальвадора Морено (ВМФ), где было заявлено о полной невозможности вступления Испании в войну. Адмирал Морено представил предельно реалистичный документ, составленный в штабе ВМФ при участии начальника оперативного отдела, будущего «серого кардинала» Франко, сурового и работоспособного Луиса Карреро Бланко. Принимая как данность то, что Испания находится на стороне Оси, составители документа убедительно доказали, как слабы позиции Испании на море в сравнении с королевским ВМФ, а также проанализировали экономическую цену участия своей страны в войне. Основная посылка документа состояла в том, что Гитлеру пришлось искать союза с испанцами из-за неудачных действий итальянских вооруженных сил: державам Оси необходимо захватить Гибралтар и Суэц, а взятие первого неизбежно предполагает участие Испании. Однако составители приходили к выводу, что вступление Испании в войну невозможно до взятия Суэца. Они считали, что экономические последствия вступления в войну против Англии при сохранении у нее Суэца, а значит, неизбежной блокады Испании, будут катастрофическими для страны. В целом же это нанесет ущерб и державам Оси[1772]. Спустя годы Карреро Бланко утверждал, что его участие в разработке документа принесло ему в 1942 году пост заместителя министра по делам правительства. С той поры началась карьера этого влиятельного главы политического штаба Франко, продлившаяся более тридцати лет[1773].
Вскоре после того как испанское верховное командование решило не принимать участия в акциях против Гибралтара, пока Британия владеет Суэцем, начальник гитлеровского генштаба генерал Гальдер в середине ноября воплотил предложение о штурме «скалы» в детальный оперативный план. Операция получила название «Феликс». Согласно плану германские войска должны были вступить в Испанию 10 января 1941 года, а штурм Гибралтара намечался на 4 февраля[1774]. Под Безансоном германские войска приступили к репетиции штурма. По сообщению Канариса, тут же подтвержденному ответственными за материально-техническое снабжение, проблема состояла в том, что Франко не преувеличивал плачевного состояния испанской экономики. Переброска войск затруднялась бы несоответствием ширины железнодорожной колеи по разные стороны Пиренеев, всем известной запущенностью испанских железных дорог и подвижного состава. Более того, неурожай в Испании означал, что придется доставить в страну значительно больше зерна, чем было посчитано вначале. Во многих областях назревал голод, и Франко не оставалось ничего иного, как попытаться купить зерно в обеих Америках, а это неизбежно означало, что вступление в войну откладывается[1775].
Во всяком случае, перенос сроков операции «Морской лев» и растущая сила Британии на море поколебали эйфорическую уверенность каудильо в победе Германии. Как сказал Канарис Гальдеру 2 ноября, Франко был глубоко обеспокоен перспективой конфликта с Британией и, в частности, возможным нападением Британии на Канарские острова. Анализируя прочие проблемы каудильо, Канарис отмечает его вялое отношение к вопросу о вступлении в войну. «Государственный административный механизм совершенно развален. Франко не может позволить себе пойти на риск. Серрано Суньер наверняка самый ненавидимый человек в Испании». Германо-испанскому взаимопониманию весьма вредили «непозволительное высокомерие» и «болезненная чувствительность» как каудильо, так и его свояка. «К этому еще следует добавить нерешительность Франко»[1776]. Составители германских военных планов отдавали себе отчет в слабости испанской армии. К тому же испанская авантюра задерживалась из-за «операции на востоке». Немцы не располагали возможностью брать Гибралтар против воли испанцев, поскольку Германия не имела ни малейшего желания втягиваться в трудное сражение и откладывать нападение на Советский Союз[1777].
Пока немцы темнили с вопросом о Гибралтаре, британское правительство с подачи сэра Сэмюэла Хора и Уэдделла, продолжало выступать в пользу американской продовольственной помощи Испании, намереваясь устранить предлог, который вынудил бы Франко броситься в объятия стран Оси. Это затруднялось тем, что государственный секретарь Корделл Халл настойчиво требовал публичного заявления Франко, который подтвердил бы нейтралитет Испании и отказался бы помогать Германии или Италии в войне против Великобритании. Тридцать первого октября Уэдделла принял Серрано Суньер и, подчеркнув политическую солидарность Испании с Германией и Италией, заметил: Франко удивлен, что пшеница Красного Креста до сих пор не пришла. Уэдделл напомнил Суньеру, что ее поставки зависят от позиции Испании на международной арене. Встреча убедила Уэдделла, конечно не знавшего о письме Франко Гитлеру, написанном лишь за день до этого, что продовольственные поставки удержат Испанию от вступления в войну[1778].
Пятого ноября, через два дня после выдворения остатков международной администрации из Танжера, ухудшающееся положение с зерном вынудило испанский кабинет согласиться публично объявить об американском предложении. Но было уже поздно. После того как это предложение поступило впервые, произошли события в Андае и Танжере, возмутившие американскую общественность, и без того негодовавшую на Франко за симпатии к странам Оси и бесконечно продолжающиеся казни заключенных республиканцев[1779]. Однако Хор и британское правительство по-прежнему были убеждены, что немедленные поставки продовольствия лучшее средство предотвратить объявление Испанией войны Британии[1780].
Пока Серрано Суньер снова находился в Германии, кабинет Франко по зрелом размышлении решил, что не может выполнить требования Вашингтона и сделать заявление о нейтралитете. Девятнадцатого ноября Уэдделл встретился, по просьбе кабинета, с Карсельером и близким другом Серрано Суньера, министром без портфеля Педро Гамеро дель Кастильо, исполнявшим обязанности генерального секретаря Фаланги. По их мнению, Франко удерживало от объявления опасение спровоцировать враждебные действия Германии, «притаившейся на границе и готовой прыгнуть». Эта хитрая уловка вряд ли согласуется с тем, что мы знаем теперь об испано-германских отношениях сразу после Андая, Танжера, а также из письма Франко Гитлеру. Вместе с тем эта уловка, переговоры Серрано Суньера в Германии с Гитлером и личные заверения Франко в конце концов смягчили позицию американского госдепартамента[1781].
Тем временем 19 ноября 1940 года в Берхтесгадене состоялась встреча Гитлера и Серрано Суньера. На сей раз у Гитлера была потребность поторапливаться, и куньядиссимусу пришлось в некотором роде выкручиваться. Это был первый из трех визитов Суньера в Германию, когда он действительно подвергся нажиму. Хотя фюрер и пытался приуменьшить последствия «ошибок» Муссолини в Греции, но все же прямо заявил, что возникла «настоятельная потребность действовать быстро и решительно». «В теперешних условиях абсолютно необходимо закрыть Средиземное море» со стороны Гибралтара и Суэца. Сер-рано Суньер заметил, что Испания заинтересована в британской доброй воле, дабы обеспечить импорт нужного ей продовольствия. Он намекнул также, что Франко недоволен отказом Гитлера поставлять Испании продовольствие или военное имущество. Фюрер ответил, что если Испания вступит в войну, то поставки тут же последуют. Серрано Суньер сказал, что из-за выраженной в Андае солидарности Испании со странами Оси Соединенные Штаты заблокировали поставки тридцати тысяч тонн пшеницы. Речь шла о замороженных поставках зерна по линии Красного Креста. Однако идеологическая привязанность Серрано Суньера к странам Оси все же сказалась в его словах: «Превыше проблемы поставок стояла, однако, История, в которой Испания хотела сыграть свою роль и на этот раз».
Гитлер настаивал на том, чтобы Испания вступила в войну как можно скорее. Если приготовления закончатся через месяц-полтора, это будет оптимальным временем для боевых действий германских войск в Испании. Серрано Суньер поспешил напомнить фюреру, что каудильо и его самого разочаровала расплывчатость обещаний по поводу имперских притязаний Испании в секретном андайском протоколе. Узнай общественность о деталях протокола, в Испании сочли бы, что Германия бросила «друга в прошлом, настоящем и будущем отныне и навсегда» ради сделки с Виши. Серрано Суньер утверждал, что туманные обещания протокола не имеют цены. Гитлер на это отвечал, что притязания Испании на территории в Марокко будут удовлетворены. Затем фюрер снова объяснил, почему скорое вступление Испании в войну имеет такое решающее значение. Для защиты Канарских островов от английского нападения он предлагал артиллерию, боеприпасы и пикирующие бомбардировщики. Сер-рано Суньер возразил, что Испания уже приняла меры для обороны островов. Куньядиссимус даже сказал, что пока сохраняется испанский нейтралитет, под прикрытием которого будут проходить военные приготовления, он попытается ввезти в страну как можно больше канадской, американской и аргентинской пшеницы. Гитлер, вероятно, лучше Риббентропа понял трудности, грозящие Испании со вступлением в войну. В разговоре с Чано, состоявшемся сразу после переговоров с Серрано Суньером, фюрер предложил, чтобы Муссолини использовал свое влияние на Франко и попытался добиться испанского участия в войне[1782].
Риббентроп считал решенным, что Испания вот-вот вступит в войну, и вечером, после переговоров Серрано Суньера с Гитлером, встретившись с куньядиссимусом в гостинице, повторил слова фюрера о необходимости скорейшего присоединения к воюющим. Зная, что Серрано Суньер сразу же по возвращении в Мадрид будет говорить с Франко, Риббентроп попросил срочно передать результаты беседы в Берлин через посла Шторера, чтобы немедленно начать необходимые приготовления. Риббентроп предложил также направить в Берлин испанского представителя для детального обсуждения поставок в Испанию продовольствия и сырья. Поскорее желая начать действовать, он распорядился, чтобы Шторер передал телеграфом в Берлин одно шифрованное слово, которое означало бы, что Франко готов вступить в войну. Затем Риббентроп дал субъективный обзор военной ситуации, отметив при этом, что американская помощь Англии уязвима перед атаками со стороны германских подводных лодок. Все это подавалось в таком духе, словно Сталин собирается присоединиться к всемирной антибританской коалиции под главенством Германии. Серрано Суньер прервал его, заметив, что слышал, будто американские поставки Англии по воздуху весьма существенны, поэтому он рад узнать, что немцы активизируют подводную войну. Встреча оказалась неудачной и укрепила взаимную антипатию Серрано Суньера и Риббентропа[1783].
За встречей Гитлера с Серрано Суньером Лондон следил с особым вниманием. Встреча подхлестнула попытки Союзников помочь Испании с решением ее продовольственных проблем. Черчилль писал Рузвельту 23 ноября: «По нашим сведениям ситуация в Испании усугубляется и полуостров недалек от голода. Ваше предложение поставлять им продовольствие ежемесячно до тех пор, пока они не вступают в войну, может иметь решающее значение. Пора поговорить с ними прямо и откровенно, пренебрегая мелочами. Оккупация Германией обеих сторон пролива [Гибралтарского] станет неприятным дополнением к трудностям нашего флота, и без того уже серьезным»[1784]. И в самом деле, всего лишь днем раньше Муссолини написал Гитлеру, что пришло время разыграть «испанскую карту». Он выразил готовность встретиться с Франко и оказать на него давление с целью втянуть в войну на стороне Оси[1785]. Поздно вечером 25 ноября Шторер телеграфировал в Берлин и сообщил, что немедленно по возвращении из Берхтесгадена Серрано Суньер доложил Франко о своих переговорах с Гитлером. Каудильо поддержал позицию свояка и тут же созвал военных на продолжительную консультацию. Генералы задавали неприятные вопросы о том, что выиграет Испания от войны, и напоминали Франко об ужасающей слабости страны в военном отношении. Серрано Суньер сказал Штореру, что решение каудильо, «о котором будет сообщено немедленно по окончании консультаций с военными, будет, конечно, положительным, и это позволит начать приготовления». Однако в связи с вопросами, заданными военными, «было бы желательно получить быстрый ответ на последнее письмо каудильо фюреру»[1786]. Если бы ответ Гитлера удовлетворил Франко, а фюрер начал поставлять продовольствие и вооружения, возможно, каудильо взялся бы за военные приготовления. Однако Гитлер не удовлетворил просьб каудильо, содержавшихся в письме от 30 октября, и Франко уперся на своем.
Двадцать восьмого ноября Шторер телеграфировал в Берлин: Серрано Суньер только что сообщил ему о согласии Франко начать приготовления к войне. В действительности ничего подобного не произошло. Просто Шторер, как Гитлер и Риббентроп за несколько дней до этого, очень хотел видеть определенность там, где были всего лишь попытки увернуться. Вполне понятно, что Серрано Суньер, борясь с растущей оппозицией своей политике в высоких военных кругах, заискивал перед немцами[1787]. Во время своего визита в Берхтесгаден он заметил: «Вступление Испании в войну предотвратит волнения в стране»[1788]. Двадцать девятого ноября Серрано Суньер зачитал Штореру изложение позиции Франко. Оно носило куда менее определенный характер, чем это можно было понять по телеграмме Шторера, направленной в Берлин днем раньше. В документе Серрано Суньера каудильо выражал согласие «максимально ускорить приготовления Испании к вступлению в войну», однако далее говорилось, что «необходимое для этого время нельзя определить точно, поскольку нужно подготовиться к другим военным действиям, которые последуют за нападением на Гибралтар. Франко желал, чтобы при командующих всеми родами сил Испании находились германские офицеры связи. Опасаясь британской контратаки на испанское атлантическое побережье, каудильо предложил атаковать Суэц, чтобы отвлечь английский средиземноморский флот. Это предложение показывало, что встреча с военными пробудила во Франко привычную осторожность[1789].
Узнав о с трудом скрываемом желании Франко не выводить испанию на линию огня, Гитлер послал туда для детального обсуждения ситуации адмирала Канариса[1790]. Стараясь продемонстрировать, что каудильо по-прежнему поддерживает страны Оси, Серрано Суньер сообщил Штореру, что испанское правительство готово предоставить заливы северного побережья для базирования германских танкеров, без которых невозможна заправка эсминцев[1791]. Однако несмотря на симпатии Франко и Серрано Суньера к делу Оси, свободу их действий все более ограничивало безнадежное положение в испанской экономике. «Ужасающая картина», складывающаяся на основе британских донесений из Барселоны и Мадрида, убеждала официальные лица в британском министерстве иностранных дел в том, что «даже немцы заколеблются, прежде чем «прибирать к рукам» страну в подобном состоянии»[1792]. Двадцать первого ноября 1940 года Дэвид Экклз писал жене: «Направляясь по утрам в посольство, мы видим, что все более возрастает число мужчин, женщин и детей, роющихся в мусорных ящиках и помойных ведрах, стоящих у обочин. Отыскав в этой грязи картофельные очистки, они едят их, запихивают в мешки. На это невозможно смотреть без ужаса»[1793]. В этот период голода и эпидемий одни испытывали чудовищную нужду, другие же проявляли полную безнравственность, получив доступ к чиновничьим привилегиям и черному рынку[1794]. В условиях массового голода в Испании Союзники продолжали твердо придерживаться своей политики, предлагая испанцам помощь в обмен на их неучастие в войне.
В то самое время, когда Серрано Суньер зачитывал Штореру заверения Франко о приготовлениях Испании к войне, сам каудильо беседовал с американским послом. Франко, обычно холодный как лед, был столь озабочен экономическим кризисом, что казался почти искренним и сердечным. Уэдделл сообщил каудильо, что в свете недавних визитов Серрано Суньера в Германию США находят затруднительным начать по линии Красного Креста поставки пшеницы или предоставить кредиты на закупку сырья – Испания не должна прояснить свою позицию в отношении стран Оси. Франко упомянул о беседах, которые он и Серрано Суньер имели недавно с Гитлером, не раскрывая их содержания. На прямой вопрос Уэдделла, подписала ли Испания тройственный пакт, Франко ответил отрицательно, хотя его свояк сделал это тремя неделями раньше. Каудильо сказал послу, что политика США базируется на вере в победу Британии, тогда как он сам убежден в обратном. Пытаясь добиться сочувствия и понимания посла, Франко вскользь упомянул об опасениях, которые внушают ему германские дивизии, ждущие удобного момента на франко-испанской границе.
Когда Уэдделл пожелал заручиться обещанием каудильо не отступать от своей теперешней позиции и не помогать Оси, тот с готовностью согласился на первое, а на второе ответил, что Испания не способна оказать помощь странам Оси, даже если бы и хотела. Будущего же никому не дано предсказать. Уэдделл расценил это как намерение Франко заявить о нейтралитете и, не зная о данных им Гитлеру обещаниях, убеждал госдепартамент начать поставки пшеницы. Но Вашингтон относился к Франко с прежним подозрением, ибо в Латинской Америке продолжалась антиамериканская деятельность зарубежной секции Фаланги[1795]. Бешеную активность стал проявлять Серрано Суньер. Демонстрируя несвойственное ему прежде дружелюбие к Уэдделлу и Хору, он уговаривал их начать поставки пшеницы. Его, несомненно, подтолкнули к этому сообщения о хлебных бунтах и нападениях на пекарни. Второго декабря 1940 года было заключено дополнение к англо-испанскому торговому договору от 18 марта 1940 года, в соответствии с которым Британия брала на себя поставку 150 тысяч тонн кукурузы из Южной Америки и 100 тысяч тонн пшеницы из Канады. В ответ Испания дала обязательство не реэкспортировать определенные виды сырья державам Оси и не разрешать транзита отдельных португальских товаров в Германию и Италию. Однако госдепартамент США не решался на поставки пшеницы по каналам Красного Креста до 7 января 1941 года[1796].
В конце 1940 года на почве продовольственных проблем у Франко появился новый друг. Случилось это при неблагоприятных обстоятельствах. Франко вызвал к себе Хосе Луиса Арресе, гражданского губернатора Малаги, обвиняемого в том, что он плетет заговор против каудильо. В 1937 году крайне амбициозный Арресе был осужден как сподвижник Эдильи и реабилитирован Серрано Суньером. На сей раз пронырливому Арресе не только удалось откреститься от обвинений в заговоре, но и добиться расположения Франко. Он предложил ему кое-какие оригинальные идеи, способные содействовать росту популярности режима. Они затрагивали широкий спектр проблем – от проектирования дешевых домов до решения проблем голода: Арресе утверждал, что для питания людей можно производить бутерброды из мяса дельфинов (bocadillos de carne de delfнn) и делать хлеб из рыбной муки (harina de pescado). Этот человек в течение многих лет проявлял себя как виртуозный подхалим. Франко, безусловно, нравилась лесть, но помимо этого он хотел использовать Арресе в своих целях. Внешний вид неудачливого заговорщика полностью соответствовал представлению о фалангисте: усы ниточкой и зализанные назад волосы. Прошлая приверженность к Эдилье делала его приемлемым для радикального крыла Фаланги, а нынешняя угодливость позволяла предполагать, что Арресе поможет каудильо завершить процесс приручения Фаланги. Скоро Франко сделает Арресе министром – генеральным секретарем ФЭТ и де лас ХОНС[1797].
С одной стороны, Франко приходилось сталкиваться с экономическими трудностями в стране и испытывать давление Союзников, с другой – вести переговоры с Канарисом о нападении на Гибралтар. Хотя они с Серрано Суньером пытались скрыть капитуляцию перед Британией и США, немцы хорошо знали об их уступках. Одиннадцатого декабря Серрано Суньер, отрицая, что Испания обещала американцам нейтралитет, все же признал, что, «к несчастью, пришлось время от времени демонстрировать англичанам определенную снисходительность» и это нашло воплощение в обязательствах перед ними – не реэкспортировать зерно, фосфаты и марганцевую руду, однако куньядиссимус попытался принизить значимость уступок, назвав их «туманными, ни к чему не обязывающими». Он утверждал, что не были приняты обязательства по транзиту португальских товаров, и обещал продолжать поставки из Испании в Германию, после того как будут удовлетворены неотложные нужды самой Испании. Шторер считал, что в своих посулах Союзникам Франко и его свояк не переступали той грани, за которой они утратили бы свободу действий[1798].
Попытки успокоить и Союзников, и страны Оси скоро привели к весьма заметным противоречиям. Пятого декабря Гитлер встретился со своим верховным командованием и решил просить у Франко разрешения на то, чтобы германские войска пересекли 10 января 1941 года испанскую границу – жест, едва ли подтверждающий опасения Франко по поводу двухсот дивизий, готовых нанести удар по Испании. Генерал Йодль был уполномочен поехать в Испанию и провести необходимые приготовления для нападения на Гибралтар, как только Канарис согласует с каудильо дату операции. Фюрер написал Муссолини, что, испытывая сомнения в лояльности вишистских войск в Африке, он считает «безотлагательным и необходимым вступление Испании в войну. Он просил дуче вмешаться и добиться назначения конкретной даты этого события[1799]. Двумя днями позже, 7 декабря, Муссолини сказал германскому послу в Риме, что если активное участие Испании в войне и важно применительно к Гибралтару, то в остальных отношениях имеет «весьма сомнительную выгоду». Эти слова объясняются катастрофой в Испании и эгоистическими опасениями дуче, как бы «потом испанцы вдруг не выдвинули неуместных претензий в Северной Африке»[1800].
Канарис прибыл в Мадрид морозным снежным днем 7 декабря. В половине восьмого вечера он в присутствии генерала Вигона попросил Франко вступить в войну, пропустив через испанскую территорию германский армейский корпус с артиллерией, намеревающийся напасть на Гибралтар. Зная, что немцы не получили перевеса в воздухе над королевскими ВВС, а итальянцы терпят серьезное поражение в Албании, каудильо сказал Канарису, что Испания из-за тяжелого положения с поставками продовольствия попросту не способна выполнить пожелание Гитлера в предлагаемые сроки. Дефицит продовольствия, оцененный Франко в миллион тонн, усугублялся огромными неполадками в системе доставки по автомобильным и железным дорогам. Каудильо повторил также, что опасается, как бы с захватом Гибралтара Испания не лишилась Канарских островов и других заморских владений. Хотя Франко и пустился при этом в рассуждения о том, что не желает стать обузой для своего германского союзника, на самом деле он впервые усомнился в возможности победы немцев. Возможно, каудильо уловил намеки Канариса на то, что Гитлер может и не выиграть войну. Гораздо позднее Вайцзекер писал, будто Канарис говорил ему, что отказывается быть «пешкой в мошеннической игре с испанцами». Фельдмаршал Кейтель считал, что Канарис «не делал серьезной попытки склонить испанцев к проведению операции, но, напротив, советовал своему испанскому другу не соглашаться». Весьма вероятно, Канарис, считая, что вступление Испании еще больше осложнит уже проигранную войну, попросту не предпринимал никаких шагов для того, чтобы Франко разрешил нападение на Гибралтар[1801].
Во всяком случае, каудильо не привлекало приглашение присоединиться к войне на весьма ограниченной основе. Огромные притязания Франко распространялись на имперские территории Франции, а Гитлер предлагал лишь одно – превратить Гибралтар в германскую базу и передать его Испании после войны[1802]. Беспредельно самонадеянный фюрер считал, что предлагает каудильо хорошую сделку – возможное возвращение Гибралтара бесплатно. Франко, однако, видел, что его надувают и, не желая идти на риск испортить отношения с англичанами, польстившись на туманные обещания, не нуждался в подсказках Канариса, чтобы отвергнуть предложение.
На Вильгельмштрассе были озадачены. Штореру поступила телеграмма, в которой его просили объяснить причины «вопиющего противоречия» между теперешними словами Франко и тем, о чем он заявлял во время переговоров в Андае, а Серрано Суньер на встрече в Берхтесгадене. Глава верховного командования вермахта 8 декабря направил Канарису телеграмму с требованием добиться от каудильо даты начала операции. Адмирал ответил, что он уже оказывал давление на Франко в этом направлении, но безуспешно. «Генерал Франко возразил, что не может назвать такой даты. Обстоятельства зависят от того, улучшится ли состояние экономики Испании, чему пока нет свидетельств, а также и от будущего хода войны против Англии. Генерал Франко дал ясно понять, что Испания может вступить в войну, только когда Англия окажется на пороге поражения»[1803]. Позднее каудильо выразит недовольство такой интерпретацией его слов. Вайцзекер писал в своем дневнике: «Слабое утешение – правильно предсказать позицию Испании. Она вступит в войну лишь перед самой победой Оси, но что мы от этого приобретем? Разве что лишних паразитов?»[1804]
Гитлер был глубоко раздосадован новыми свидетельствами отказа Франко выполнять соглашения, заключенные в Андае и подтвержденные в его письме после переговоров. Он решил, в случае неудачи миссии Канариса, отозвать своих генералов из Испании[1805]. В течение ноября специальные немецкие части репетировали штурм Гибралтара, но без согласия Франко не могло быть и речи о штурме «скалы». Фронтальная атака с моря исключалась потому, что германский флот был завязан на операции «Морской лев», все еще не исключаемой, а также на обороне французского и норвежского берегов и прежде всего на продолжении войны в Атлантике. Наземная операция против Гибралтара потребовала бы от германских войск броска на 1200 километров, причем с собой пришлось бы тащить все продовольствие и снаряжение по плохим, часто не покрытым даже щебенкой дорогам, по узким, извилистым горным перевалам, продираться сквозь туман и лед, без всякой надежды приобрести по дороге продовольствие и горючее[1806].
Получив мрачный отчет Канариса, Гитлер с поразительным спокойствием приказал прекратить приготовления операции «Феликс». Уверенный, что вторжение в Испанию соблазнит англичан послать туда свои войска в помощь местному сопротивлению, он не хотел приобрести новый, ненужный Германии театр военных действий[1807]. Фюрер решил, что пикирующие бомбардировщики, предназначенные для Гибралтара, теперь необходимы в Южной Италии для бомбардировки британских судов, курсирующих между Сицилией и Северной Африкой, и должны быть под рукой в случае нападения на Грецию. Германия не располагала военными возможностями, чтобы осуществить краткосрочный план нападения на Испанию, поскольку войска и технику начали собирать для экспедиционного корпуса, призванного помочь итальянцам в Ливии. В долгосрочном же плане война против России была для Гитлера куда важнее, чем любые акции на периферии. Посему приготовления к весеннему наступлению на востоке отодвинули в сторону планы взятия Гибралтара[1808].
Франко нравилось играть на противоречиях между воюющими сторонами, и в этой игре он шел все дальше и дальше. Он начал оказывать давление на правительство Виши, желая добиться от него уступок в Северной Африке. Вероятно, видя себя частью нового порядка, он считал возможным добиваться территориальных изменений и позволил себе угрожающий тон, когда 7 декабря 1940 года принял нового вишистского посла – правого англофоба, элегантного Франсуа Пьетри (Pietri)[1809]. Посол произнес перед каудильо весьма дружественную речь. Тот же, одетый в великолепную форму, окруженный своими министрами и видными государственными деятелями, оскорбительно намекнул на испанские притязания во Французском Марокко, хоть и облек это в дипломатическую форму: «Дружба не может существовать без справедливости, и предстоит исправить много несправедливостей, чтобы дружба стала реальной»[1810].
Аргументам франкистской пропаганды о том, что с зимы 1940 года Франко искусно противостоял уговорам и угрозам Гитлера, серьезно противоречит реальный факт: с указанного времени Испания не относилась к числу приоритетов Гитлера. Это вовсе не значило, что фюрер не был разочарован позицией каудильо. В одном из своих писем к Муссолини, относящихся к концу года, есть такая фраза: «Боюсь, Франко совершает одну из самых крупных ошибок в своей жизни». Геббельс с тем же разочарованием заметил в своем дневнике: «Франко не тянет свой воз. Он, пожалуй, и неспособен делать это по бесхребетности. И внутренняя ситуация у него в Испании далеко не радужная. То, что у нас не будет Гибралтара – серьезный удар»[1811].
Голод в стране и сомнения в конечной победе немцев побудили Аранду и Кинделана открыть Хору свое недовольство германофильством Серрано Сунь-ера[1812]. По словам Кинделана, он пришел к послу «с ведома и полного одобрения генерала Вигона», а при том, что Франко и Вигона связывали тесные отношения, это означало, что и каудильо знал о визите. Он вполне мог готовить почву для того, чтобы свалить все прогерманские акции на свояка, если придется просить у Союзников солидную экономическую помощь. Не успели Гитлер и верховное командование вермахта получить отчет Канариса, как Шторер информировал Берлин, что надвигающийся голод затмил все прочие проблемы, в частности, вопрос о вступлении в войну. После того как несколько раз снижались хлебные пайки, можно было видеть на улицах драки за корку хлеба. Сообщая 11 декабря о голоде в Мадриде, Шторер подчеркнул, что оппозиция высших генералов Серрано Суньеру обязывает Франко умерить энтузиазм по отношению к участию в войне[1813]. Шторер был убежден, что каудильо изменил позицию только из-за продовольственного кризиса и связанных с этим опасений за прочность режима. Шторер сообщал, что преодоление проблем, стоящих перед Франко, потребовало бы экономической поддержки «огромных масштабов»[1814]. Поразительно, но в течение этого времени Испания экспортировала продовольствие в Германию[1815].
Теперь Испании пришлось добиваться разрешения англичан и американцев на импорт аргентинской пшеницы. Шторер писал на Вильгельмштрассе 8 января 1941 года, что Франко ведет себя правильно, приняв предложение Англии и Америки, так как это произошло сразу после провала попыток получить германскую помощь[1816]. Позиция Шторера имеет свои основания. Именно голод заставил каудильо отступить в решающий момент. Серрано Суньер 8 января сказал итальянскому послу Франческо Леквио: «Если бы Испания уже получила от Германии необходимое не для создания запасов, а для каждодневного выживания, то уже участвовала бы в войне на стороне Оси. К несчастью, этого не случилось и испанскому правительству пришлось терпеть отвратительный шантаж Англии и Соединенных Штатов. Скажите ему [Муссолини], что, несмотря на все преграды, Испания серьезно занимается подготовкой в военной сфере, дабы быть во всеоружии перед лицом грядущих испытаний»[1817].
Девятого января нетерпеливый Гитлер решил, что следует предпринять еще одну попытку втянуть Испанию в войну. Шторера вызвали в Берлин. В его отсутствие Гамеро дель Кастильо, фалангистский министр без портфеля, встретился с Йозефом Хансом Лацаром, зловещим и влиятельным пресс-атташе германского посольства. Гамеро сказал ему, что между Франко и Серрано Суньером развертывается борьба за контроль над правительством. Каудильо, столкнувшись с оппозицией многих высших генералов и церкви, не хотел бы формировать пронацистский кабинет. Гамеро и куньядиссимус считали, что «активное, однородное правительство Серрано Суньера будет сформировано по возможности быстро». Гамеро хотел, чтобы немцы вмешались и дали знать, что Третий рейх стоит за правительство Серрано Суньера[1818].
Нет сомнений, что к этому времени Гитлер полностью разочаровался во Франко. Девятнадцатого января 1941 года он встретился с Муссолини и Чано в Бергхофе и резко критиковал там каудильо, не понимающего, что контроль со стороны Оси над Гибралтаром и германские базы в Испанском Марокко полностью снимут проблему де Голля. Он назвал Франко «всего-навсего средним офицером, который по стечению обстоятельств стал главой государства. По своему темпераменту он не повелитель, а подчиненный». Риббентроп говорил, что Штореру дали инструкции сделать последнюю попытку повлиять на Франко. Гитлер, не питая особого оптимизма, все же попросил дуче вмешаться и оказать воздействие на каудильо. Муссолини неуверенно согласился[1819].
Вернувшись в Мадрид из Зальцбурга, Шторер в понедельник 20 января провел с Франко долгую беседу и «с безжалостной прямотой» изложил ему позицию Гитлера и Риббентропа. Он подчеркнул, что фюрер разочарован ответом каудильо Канарису 7 декабря, и указал на бесполезность для Германии вступления Испании в войну после поражения Англии. Шторер заявил: поведение Франко свидетельствует о том, что он уже не убежден в победе рейха. Война практически выиграна, и «для Испании пробил исторический час». По словам Шторера, Риббентроп согласен дать каудильо только сорок восемь часов на обдумывание решения, ибо ситуация в Испании ухудшается и войска, готовые в настоящее время вступить в эту страну, должны успеть передислоцироваться.
Франко выразил удивление по поводу столь пессимистичной оценки ситуации и отрицал, что голод поставил его режим под угрозу. Он заявил, что его политика неизменна, а «вера в победу Германии остается прежней». Франко утверждал, будто не может выполнить данное в Андае обещание и вступить в войну только из-за неожиданного ухудшения положения с продовольствием, которое определилось после точной оценки урожая в ноябре месяце. Продовольственный дефицит таков, что вступать в войну было бы «преступным». По мнению его военных советников, использование горючего и транспорта на военные цели чревато усугублением продовольственного кризиса. Однако Франко упорно повторял: «Вопрос вовсе не в том, вступит ли Испания в войну – это было решено в Андае. Вопрос лишь в том когда». Он решительно отрицал, что говорил Канарису, будто Испания вступит в войну, лишь когда Англия окажется на пороге поражения. «Испания намерена по-настоящему участвовать в войне, а не принимать от кого-то подарок». Он утверждал, будто сказал Канарису, что Испания собирается вступить в войну, но не хочет быть в тягость своим союзникам[1820]. Далее Франко твердо изложил свою точку зрения на германскую помощь: если она не начнет поступать до вступления Испании в войну, то окажется запоздавшей. Шторер назвал эту просьбу «предоплатой», но, имея предварительные указания Риббентропа, ответил, что она может быть рассмотрена, если Франко даст заверения вступить в войну в момент, который определит рейх. Каудильо попросил время на обдумывание этого предложения[1821].
Франко ошибочно считал, что его представление о ситуации в Испании соответствует действительности, а не порождено самомнением. Это явствует из того поразительного факта, что генералиссимус писал художественное произведение, когда Европу уничтожала война, а Испанию – голод. «Раса» представляла собой романтизированное описание испанской семьи, подобной семье самого Франко, и была первоначально написана в жанре киносценария, а опубликована как роман. Замысел произведения – показать жизнь галисийской семьи в определенный исторический период: от крушения испанской империи в 1898 году до Гражданской войны. Главная героиня книги – мать семейства – донья Исабель де Андраде. Как и Пилар Баамонде, мать Франко, глубоко религиозная донья Исабель одна растит трех сыновей и дочь. Это ласковая, но сильная женщина. Но Пилар бросил отец Франсиско, распутник и игрок, а в романе муж доньи Исабель – герой моряк, погибший на кубинской войне.
«Раса» создавалась в конце 1940 – начале 1941 года. Франко диктовал книгу, ходя взад-вперед по своему кабинету. Затем текст был передан журналистам Мануэлю Аснару и Мануэлю Алкону (Halcoґn) для литературной обработки. Когда каудильо спрашивали, как он в такой напряженный период мог выкроить время для написания художественного произведения, он отвечал, что при разумном распорядке дня все возможно. Романтический тон книги показывает, как сильно он был оторван от реальных условий испанской жизни.
В расцвете политической карьеры Франко изобразил в своем романе, как провидение ниспослало Испании каудильо. Казалось, по мере осуществления амбиций Франко прошлое становилось все более неприемлемым для него. Реальная семья Франко подменена в романе аристократической – идальгос, – хотя и выбор автором литературного псевдонима Хаиме де Андраде, фамилии старинного дворянского рода, с которым Франко был отдаленно связан через родителей, – почти не оставляет сомнений в социальных ориентирах автора. «Раса» дает ключ к пониманию мотивов, питавших честолюбивые помыслы каудильо. Через своего героя, Хосе Чурруку, он романтизирует своих родителей, свое детство и социальное происхождение, но вставляет упоминание и о себе самом – прославленном и всевидящем каудильо.
Выбор названия отражал тогдашнее увлечение Франко нацизмом, и по внутренней логике герой и его семья будто были средоточением всего самого ценного в испанской «расе». По мнению автора, именно эти качества способны спасти Испанию от пагубных иностранных влияний – либерализма, франкмасонства, социализма и коммунизма. Этих бесов, как считал Франко, он и изгонял в период Гражданской войны и в своей последующей борьбе с левыми. Сначала каудильо создает новую историю своей жизни, а затем, установив диктатуру, переделывает испанскую историю периода 1936–1975 годов. Одно слово вытекает из другого. В книге он приобретает идеальную семью и героического отца. В политической жизни Франко станет правителем Испании – властным отцом тесно спаянной семьи. С первых дней Гражданской войны Франко отождествлял себя с Испанией, точнее, с собственной версией Испании, что больше говорит об его неврозах, чем о патриотизме. Вскоре после того, как был написан сценарий, начались съемки фильма. Их финансировал недавно созданный Всеиспанский Совет (Consejo de Hispanidad), возглавляемый Хосе Луисом Сайнсом де Эредиа. Располагая государственными средствами, Сайнс де Эредиа пригласил на главную роль одного из известных романтических актеров испанского кино того времени Алфредо Майо. Прообразом его героя был сам Франко[1822]. На первом просмотре фильма – для самого узкого круга – каудильо не раз пускал слезу[1823]. В течение следующих тридцати лет он смотрел «Расу» неоднократно[1824].
Дух воинствующего империализма «Расы» характерен и для некоторых высказываний Франко того времени, и это позволяет предположить, что каудильо вполне искренне говорил о скором присоединении Испании к войне на стороне Гитлера. Но Риббентропу было мало обещаний. На отчет Шторера о беседе с Франко 20 января он ответил резким посланием и поручил передать его каудильо слово в слово. Там Риббентроп без обиняков утверждал: «Без помощи фюрера и дуче сегодня не было бы ни Националистической Испании, ни каудильо». Германский министр иностранных дел категорически отрицал, что Англия окажет помощь Испании, и, напротив, считал только Германию способной эффективно поддержать ее. Полагая, что война уже выиграна, он неохотно отмечал: «Закрыть Средиземное море, взяв Гибралтар, значит ускорить окончание войны. Это также открыло бы Испании путь в Африку со всеми вытекающими из этого возможностями. Для Оси, однако, эта акция приобретет стратегическое значение только в том случае, если провести ее в ближайшие недели. Иначе другие военные операции сделают это ненужным». Осудив «двусмысленное и нерешительное поведение» Испании, Риббентроп закончил послание ультиматумом: «Если только каудильо не присоединится к войне немедленно на стороне держав Оси, правительство Рейха предвидит конец Националистической Испании». Шторер тщетно пытался убедить Риббентропа смягчить тон письма[1825].
Послание было передано каудильо в четверг 23 января 1940 года. Франко «горячо утверждал, что он никогда не колебался и безоговорочно встал на сторону стран Оси, испытывая как человек чести благодарность к ним, и мысль избежать участия в войне не посещала его». Франко пространно и, видимо, искренне оправдывался, объясняя затягивание своего вступления в войну причинами экономического порядка. Глубоко уязвленный обвинениями Риббентропа, он решительно утверждал, что не отклонялся «ни на миллиметр от своего германофильского курса» и не делал никаких политических уступок Союзникам. Штореру стоило большого труда направить беседу в русло обсуждения центрального вопроса. Наконец он заявил, что, если Франко выполнит хорошо известное требование о вступлении Испании в войну, причем в сроки, установленные Третьим рейхом, Германия приступит к предварительной поставке товаров Испании. Франко сказал, что Совету обороны поручено изучить вопрос. Серрано Суньер считал: Германия, не оказавшая помощи Испании, должна принять на себя ответственность за то, что эта страна не готова к боевым действиям. Шторера расстроил «бесконечный уход в детали и отговорки не по существу», Франко казался ему нерешительным в сравнении с более твердым Серрано Суньером, однако Шторер сказал, что решение следует принять быстро, и Франко согласился[1826].
Получив отчет Шторера о беседе с Франко 23 января 1941 года, Риббентроп дал новые указания послу. Последнему предстояло зачитать каудильо еще более жесткое послание, чем предыдущее. Так как до понедельника 27 января встретиться с Франко оказалось невозможно, документ был вручен Серрано Суньеру. Он, в частности, гласил: «Только немедленное вступление Испании в войну имеет для Оси стратегическое значение и только таким путем генерал Франко может еще успеть, для разнообразия, хоть раз оказать услугу Оси». Риббентроп настаивал, чтобы каудильо доверил Оси выбор даты вступления Испании в войну и требовал «окончательного ясного ответа»[1827].
Официальный ответ Мадрида Серрано Суньер передал Штореру в субботу 25 января. Текст, в привычной для Франко манере, был выдержан в примирительном тоне. Там утверждалось, что Германия неверно поняла Испанию, если посчитала, что ее позиция претерпела изменения. Переговоры с Англией и Соединенными Штатами Испания представляла как необходимое средство осуществить свои военные планы. Отчасти, указывалось в документе, эта необходимость – следствие медленного рассмотрения Германией испанских нужд. Далее говорилось: «Дата нашего вступления в войну определяется совершенно однозначными и конкретными требованиями. Задержка – отнюдь не предлог для того, чтобы вступить в войну в момент, когда можно будет пожинать плоды победы, добытой другими… Испания хочет внести реальный вклад в победу, вступить в войну и выйти из нее с честью»[1828].
В понедельник 27 января, когда Штореру удалось встретиться с каудильо в присутствии Серрано Суньера, посол заявил, что ответ «совершенно неудовлетворителен», поскольку не содержит никакого упоминания о возможной дате вступления в войну. Тогда Франко необычайно пространно изложил масштабы экономических трудностей Испании. Согласно Штореру, в его длинной тираде заслуживало внимания лишь то, что генералиссимус, как никогда до этого, веско подчеркнул: «Испания несомненно вступит в войну». Каудильо также попросил, чтобы германские экономические эксперты сделали заключение о потребностях Испании, и то же должны сделать военные эксперты, возможно, фельдмаршал Кейтель. Шторер был убежден, что Франко чувствовал себя искренне уязвленным недоверием немцев к его заявлениям[1829]. В тот же день Серрано Суньер в том же ключе изложил испанскую позицию итальянскому послу[1830].
И германский и итальянский послы многого насмотрелись в Испании, поэтому вошли в положение Серрано Суньера и Франко. Но Риббентроп разозлился, заметив сочувствие Шторера к испанцам, и обвинил посла в том, что тот позволяет каудильо выкрутиться. При этом он потребовал от Шторера точного изложения, как ответил Франко на предложение Германии о немедленном вступлении Испании в войну[1831]. По словам посла, каудильо «ясно и окончательно отклонит» германскую просьбу, если рейх назовет неприемлемую для Испании дату вступления в войну[1832]. В то время, когда страны Оси были озабочены оттягиванием сроков вступления Испании в войну, Союзников все более беспокоило, как бы продовольственный кризис не подтолкнул Франко к выступлению на стороне Оси. Спустя десять дней после «определенного требования» Риббентропа Уэдделл выразил опасение, что, не получая продовольственной помощи от Союзников, «Испания под давлением голода может ринуться в безумную африканскую авантюру в надежде добиться двух целей сразу – раздобыть провиант во Французском Марокко и осуществить территориальные амбиции»[1833].
Пятого февраля 1941 года Гитлер написал Муссолини, что из-за нерешительности Франко упущена прекрасная возможность закрыть западную часть Средиземного моря. Отговорки каудильо, означавшие, что вступление Испании в войну откладывается до осени или зимы, заставили фюрера снова обратиться к дуче с просьбой воздействовать на Франко и переубедить его[1834]. Шансов добиться этого в условиях ухудшающейся с каждым днем ситуации в Испании было мало. Германские консулы сообщали, что в некоторых областях страны вообще нет хлеба, отмечаются грабежи на дорогах и бандитизм. Посол информировал Берлин о беспорядках в казармах и политической напряженности, обусловленной тем, «что и после Гражданской войны в заключении содержатся один-два миллиона красных, которых скверно кормят; их же семьи умирают с голоду». Каудильо получал аналогичные сообщения из управления безопасности, но, как отмечал Серрано Суньер, проявлял равнодушие к общественным настроениям. Военные все больше давили на Франко, требуя, чтобы он освободился от свояка. Такая перспектива устраивала Шторера, полагавшего, что нерешительность Франко порождена расколом в правительстве, и все это препятствует вступлению Испании в войну[1835].
Новую попытку убедить каудильо сделал и Гитлер в своем письме от 6 февраля 1941 года. Снова перечислив аргументы в пользу того, что Испании следует встать рядом с Германией и Италией, фюрер в сдержанной манере опроверг доводы, использованные Франко для оттягивания вступления в войну. Ничем не угрожая, Гитлер просто приглашал каудильо присоединиться к нему в идеологической войне и предлагал начать поставки, но только после того, как Испания объявит войну Союзникам. При этом форма его выражений едва ли понравилась Франко: «Мы ведем битву не на жизнь, а на смерть и в данный момент не можем делать подарки». Фюрер также сравнил «колоссальные территориальные притязания Испании в Африке с весьма скромными притязаниями» Германии и Италии – несмотря на их «огромные кровавые жертвы». Создается впечатление, будто Гитлер решил, что каудильо потерян для него. Получив письмо 8 февраля, Франко заявил Штореру, что согласен со всем сказанным фюрером, и обещал ответить сразу по окончании спешно организованного визита в Италию. В то же утро он услышал о разгроме англичанами армии маршала Грациани под Бенгази[1836].
Между тем 7 февраля 1941 года Шторер наконец получил меморандум испанского генштаба о потребностях Испании в импорте для укрепления боеспособности страны. Список включал удобрения, горючее, миллион тонн зерна, хлопок, резину, джут и другие материалы. Армия запрашивала 3750 тонн меди, радиостанции, телефонную и телеграфную аппаратуру, лекарства и медицинские средства, 90 артиллерийских батарей по четыре орудия в каждой, 400 зенитных орудий, 8 тысяч грузовых автомашин и значительное количество тягачей. ВВС просили запчасти для «Хейнкелей-111» и «Мессершмиттов Bf-109», а также снаряжение для трех эскадрилий летающих лодок. ВМС хотели получить торпеды, мины, пулеметы, глубинные бомбы, оптическое и другое оборудование и все это в значительных количествах. Для удовлетворения транспортных потребностей испанцам нужны были 180 локомотивов и 16 тысяч железнодорожных вагонов – либо 48 тысяч грузовиков. Сверх военных нужд испанцы просили еще 13–15 тысяч грузовиков. Когда с этим списком ознакомились в Берлине, директор департамента экономической политики констатировал: испанские запросы «настолько очевидно нереализуемы, что их нельзя рассматривать иначе, как предлог избежать вступления в войну». Все перечисленное в списке было необходимо для укрепления экономической и военной мощи Испании, для обретения ею способности наносить удары противнику, но удовлетворение этих потребностей нанесло бы серьезный ущерб интересам Германии[1837].
Муссолини согласился еще раз попытаться воздействовать на каудильо. Встреча была назначена на 12–13 февраля в Бордигере[1838]. Франко крайне неохотно принял приглашение. Подхалимы в правительстве изобразили ужас: как это каудильо отправится в дорогу в период международной напряженности – и Франко в конце концов убедил себя, что делает одолжение дуче. После военных поражений итальянцев на Балканах и в Северной Африке Муссолини нуждался в каком-нибудь пропагандистском эффекте, и Франко полагал, что в этом и состоит назначение Бордигеры[1839]. Однако дуче придерживался несколько иной точки зрения. Он писал королю Италии за три дня до назначенной встречи: «Считаю свою поездку в Бордигеру в высшей степени бесполезной и охотно избежал бы ее. Франко не скажет мне ничего отличного от того, что уже сказал фюреру»[1840]. Ко времени встречи Франко с Муссолини общественное мнение в Испании было категорически против вступления в войну. Разгром итальянцев в Киренаике британскими войсками, значительно уступавшими им в численности, и обстрел Генуи с моря 8 февраля породили в Испании антиитальянские настроения, повлиявшие и на самого каудильо[1841].
Поездку организовали по суше, через Францию. Десятого февраля Франко и Серрано Суньер отправились в дорогу колонной из семнадцати автомашин[1842]. Когда два дня спустя состоялась встреча, чиновник итальянской делегации Лука Пьетромарки описал Франко так: «Пустомеля, неясно выражает мысли, блуждает в мелочах, пускаясь в длинные отступления по военным вопросам», – полная противоположность четко изъясняющемуся Серрано Суньеру[1843]. Каудильо выразил подавленному и постаревшему Муссолини свою веру в победу Оси и чистосердечно признался: «Испания хочет вступить в войну; она боится только опоздать». Затяжку со вступлением он связал с отказом Германии предоставить помощь его стране и с обнаружившимся в Андае намерением Гитлера, заигрывать с Виши за счет имперских амбиций Испании. Муссолини спросил Франко, объявит ли он войну, если получит необходимую помощь и твердые обязательства удевлетворить его колониальные устремления. Каудильо ответил, что из-за голода и небоеспособности вступление в войну откладывается на несколько месяцев, но подчеркнул: «Вступление Испании в войну больше зависит от Германии, чем от самой Испании; чем раньше Германия пришлет помощь, тем скорее Испания внесет свой вклад в дело фашизма во всем мире»[1844].
Муссолини был против попыток втянуть Франко в войну на стороне Оси. В своем ближайшем окружении он говорил: «Как можно вовлекать в войну нацию, у которой хлебных запасов хватит на один день?» Дуче убеждал немцев, что нет лучшей политики в отношении колеблющегося Франко, чем удерживать его в сфере влияния Оси[1845]. Пятичасовая встреча в Бордигере была окутана тайной, и испанская пресса приветствовала лишь укрепление братских итало-испанских отношений[1846]. После встречи с дуче Франко сказал, что тот «величайшая политическая фигура в мире. Если Гитлер мистик, провидец, очень близок по менталитету к славянам, то Муссолини, напротив, доступен, ясен в мыслях, никогда не отрывается от реальности, словом – «настоящий романский гений»[1847]. Дуче проинформировал Гитлера о пожеланиях Франко в тот самый момент, когда германский департамент экономического планирования сообщил, что требования каудильо невозможно выполнить, не поставив под угрозу военную мощь рейха. Риббентроп воспринял результаты встречи в Бордигере как определенный отказ Франко принять участие в военных действиях и поэтому уполномочил Шторера делать дальнейшие шаги по втягиванию Испании в войну[1848]. Когда же в конце концов Гитлер решил форсировать этот вопрос, германская военная машина уже была задействована на вызволение Италии из катастрофической ситуации на Балканах[1849].
По пути из Бордигеры в Испанию Франко и Серрано Суньер встретились в Монпелье, правда, безрезультатно, с Петэном и его новым премьер-министром адмиралом Франсуа Дарланом[1850]. У Франко, одержимого желанием прибрать к рукам как можно больше французских колоний в Северной Африке, было мало оснований для достижения какого-либо согласия с Петэном. Французы приняли каудильо с большой помпой и пышным церемониалом, щедро демонстрируя вина и надеясь выяснить, насколько чревата встреча в Бордигере угрозой их североафриканским территориям. После официального обеда Франко и Петэн уединились для приватных переговоров, а потом появились на балконе префектуры Монпелье. Франко поднял руку в фашистском приветствии, а Петэн ограничился тем, что по-военному отдал честь[1851]. Серрано Суньер утверждал, и это звучит правдоподобно, что Франко и Петэн говорили о том, как «не раздражать немцев». Петэновский глава кабинета Анри Дю Мулен де Лабартет (Labarthe`te) писал позднее, что маршал сказал ему: «Он хотел, чтобы я поддержал его в моих контактах с Гитлером и помог не допустить прохода германских войск через Испанию. Забавная просьба, отозваться на которую было бы крайне неловко. А жаль. Это отвечало бы нашим интересам». На вопрос, изменился ли Франко с тех пор, как Петэн видел его в последний раз, маршал ответил: «Нет, все такой же полный и претенциозный» (Non, toujours le mкme: aussi gonfleґ, aussi preґtentieux)[1852].
Каудильо понимал: то, что Гитлер отдает предпочтение Виши, нарушает его собственные планы. Если при своем неиссякаемом желании получить контроль над Французским Марокко Франко и просил Петэна о помощи против немцев, то лишь с целью притупить подозрения Виши[1853]. Каудильо разыгрывал с французами сложную игру. Он понимал, что не получит Французское Марокко из рук немцев, не заплатив за это высокой цены, поэтому начал снова запугивать французов своей военной мощью, чтобы добиться от них уступок. В течение 1941–1942 годов разнузданная кампания в прессе и появление фалангистской настенной мазни в поддержку прав Испании на французскую Северную Африку сопровождались нажимом на посла Пьетри, но все это, усилиями генерала Ногэса, игнорировалось[1854].
Двадцать шестого февраля, по прошествии трех недель, Франко наконец ответил на письмо Гитлера. В ситуации, когда под ударами генерала Рунштедта оказались на грани катастрофы Югославия и Греция[1855], а войска Роммеля укрепили мощь стран Оси в Северной Африке, Франко начал склоняться к тому, чтобы снова открыть торг, но теперь он решил набивать себе цену. В дополнение к недавно выставленному Германии списку требований по материальной помощи каудильо выдвинул по максимуму территориальные притязания, а также дал ясно понять, что, прежде чем Испания вступит в войну, войскам Оси следует закрыть Суэцкий канал. Эту позицию разделяли и адмирал Редер (Raeder), и гитлеровский штаб ВМС[1856]. Письмо Франко выражает его истинную приверженность делу Оси и реальное желание Испании получить имперскую прибыль от успехов Гитлера. По мнению каудильо, Испания авансом заплатила за них во время Гражданской войны. В письме содержался легкий упрек по поводу того, что германские поставки так и не были осуществлены, тогда как в Испании люди мрут с голоду[1857].
Еще до получения этого послания Гитлер писал Муссолини 28 февраля 1941 года: «Суть длинных испанских речей и письменных объяснений состоит в том, что Испания не хочет вступать в войну и не вступит. Это весьма достойно сожаления, поскольку делает невозможным в данный момент простейший путь нанесения удара по средиземноморским позициям Англии»[1858]. Письмо исключало перспективу вступления Испании в войну, и фюрер назвал это в разговоре с Чано «отказом от выполнения андайских договоренностей»[1859]. Странно, что Гитлер принял отказ Франко так спокойно[1860]. Черчилль размышлял: «Гитлера это возмущало, но его, занятого мыслями о вторжении в Россию, вероятно, не соблазняла перспектива повторить другое неудачное предприятие Наполеона – одновременное вторжение в Испанию»[1861].
Франко действовал, убежденный в том, что Гитлер не вторгнется в Испанию. Несмотря на более поздние спекуляции о германских угрозах, нет никаких свидетельств того, что в то время самоуверенный и самодовольный каудильо опасался, как бы его искренние оправдания не навели его друга и должника фюрера на мысль о вторжении в Испанию. Потом Черчилль писал: «раздражающая затяжка и чрезмерные требования» Франко были хитростью, «уловками и трюками», позволившими ему удержать Испанию вне войны[1862]. В конце 40-х годов, работая над мемуарами, Черчилль стал относиться к антикоммунисту Франко более снисходительно, чем в 1941 году. Он, конечно, забывал при этом об огромном давлении, которое оказывал на генералиссимуса вопрос о поставках продовольствия и горючего, поднятый Британией. Так или иначе, в начале 1941 года проблема взятия Гибралтара утратила для Гитлера прежнюю остроту. Германские самолеты имели возможность, поднимаясь с ливийской территории, наносить чувствительные удары по британскому судоходству в Сицилийском (Мессинском) проливе. Ценность Гибралтара значительно снизилась, для снабжения Египта и Индии использовался длинный путь вокруг мыса Доброй Надежды[1863].
Если отношение Франко к Гитлеру и изменилось, то вовсе не из-за идеологического перерождения каудильо. Его преклонение перед Третьим рейхом осталось прежним, но ему приходилось смотреть в глаза фактам: войне предстояло затянуться, Испания с ее плачевным экономическим и военным положением не выдержала бы долгой войны, а цена, неохотно предложенная Гитлером, не стоила того, чтобы рисковать. Однако приверженность Франко делу Оси никогда не умрет полностью и будет время от времени опасно проявляться.