В начале лета 1940 года Испания проявляла куда больший, чем Берлин, энтузиазм по поводу своего вступления в войну. Не оставляло сомнений, что Франко, Серрано Суньер и даже Бейгбедер намеревались принять участие в боевых действиях лишь после того, как останутся позади самые тяжелые сражения, но, конечно, до раздела трофеев. Однако все их предложения грубо отклонялись немцами. К сентябрю, уверенный в скорой победе Гитлера над Британией, Франко поспешил направить Серрано Суньера в Берлин, поручив ему окончательно договориться за столом мирной конференции об условиях представительства Испании.
Оптимизм Франко насчет возможного вклада Испании в военные усилия стран Оси не разделяли германские военные и экономические эксперты. Двадцать седьмого августа начальник генерального штаба генерал Гальдер отозвался об участии Испании в войне как об одном из миражей Гитлера. Чуть позже в то же утро эту точку зрения поддержал адмирал Канарис. Он рассказал Гальдеру об ужасающей ситуации в Испании с продовольствием и топливом, а также о том, что генералы и высшее духовенство находятся в оппозиции к каудильо. Шеф абвера заметил, что «политика Франко с самого начала преследует цель не вступать в войну, пока Британия не будет побеждена, ибо каудильо боится ее мощи»[1634]. Геринг говорил, что о помощи в тех размерах, какие называет Франко, не может быть и речи. Нельзя рассчитывать даже на меньшее[1635]. Немцы сделали только одно – переправили испанским храмам, пострадавшим в результате Гражданской войны, шестьдесят две тонны церковной утвари, награбленной в Польше[1636].
Не ведавший, видимо, о скептическом отношении германских верхов к способности Испании воевать, посол фон Шторер составил предварительный набросок протокола о ее вступлении в войну. В несколько переработанном виде и с изложением мнения верховного командования вооруженных сил (Oberkommando der Wehrmacht) эта бумага легла в основу документа Риббентропа, предназначенного для дискуссий с Серрано Суньером. Тот собирался прибыть в Берлин в середине сентября. Согласно документу, Испании следовало бы согласовать и определить с державами Оси точное время вступления в войну. Рейх выразил готовность поставлять Испании необходимое военное снаряжение и сырье, если та возьмет на себя обязательство признать свои долги по Гражданской войне и выплачивать их в будущем путем поставок своего сырья, а также согласится конфисковать и передать Германии французскую и английскую собственность в горнорудной промышленности на своей территории и в Испанском Марокко. Испанские владения на берегу Гвинейского залива должны перейти к Германии. Испанскую экономику предстоит интегрировать в европейскую, где она будет играть подчиненную роль, ограничиваясь производством сырья, продовольствия и «присущих Испании» отраслей промышленности. Доминировать же будет Германия[1637].
В начале сентября Шторер вернулся из Берлина в Мадрид. Во время церемонии в Пардо, проведенной 6 сентября, он вручил Франко Большой Золотой крест ордена Германского Орла. Этой награды от Гитлера Франко удостоился за свои решительные действия в Танжере и за предложения вступить в войну. Из речи Шторера следовало, что фюрер намерен воспользоваться этими предложениями. Явно растроганный каудильо ответил, что верит «в торжество наших общих идеалов». В тот же день новый итальянский посол Франческо Леквио, вручая свои верительные грамоты, сказал Франко, что Италия поддержит законные права Испании[1638].
Обе церемонии получили широкий отклик в прессе и создали атмосферу братания перед визитом Серрано Суньера в Берлин. Избирая на роль эмиссара Серрано Суньера, всего лишь министра внутренних дел, Франко знал, что тот легко договорится с немцами, и, как обычно, пытался извлечь дополнительную выгоду из его поездки. Переговоры с правительством Виши об уступке испанцам территории под Фесом шли вяло. Теперь, когда итальянская и испанская пресса трубили о том, что визит Серрано Суньера знаменует членство Испании в Оси и быстрое грядущее удовлетворение испанских амбиций в Северной Африке, каудильо дал указание Лекерике, своему послу в Виши, повторно упомянуть о недовольстве Испании якобы имевшими место беспорядками во Французском Марокко. Лекерика получил распоряжение недвусмысленно пригрозить Петэну испанской интервенцией[1639]. Франко несомненно рассчитывал на то, что пребывание Серрано Суньера в Берлине, указывающее на укрепление испано-германской дружбы заставит Виши пойти на территориальные уступки. Опасения, вызванные поездкой Серрано Суньера, проявились 14 сентября, когда лорд Ллойд, британский министр по делам колоний, неофициально проинформировал испанского посла герцога Альбу, что посоветовал Черчиллю облегчить испанцам оккупацию Французского Марокко[1640]. Вполне вероятно, что Черчилль специально использовал Ллойда, желая нейтрализовать возможные германские предложения. Однако вовсе не британцы и не французы предположили, что визит Серрано Суньера приведет к вступлению Испании в войну[1641]. За два дня до его прибытия Гитлер поведал генералу Гальдеру о своем «намерении пообещать испанцам все, чего они только ни пожелают, независимо от того, можно ли сдержать обещание»[1642]. Последуй он до конца этому намерению и соверши то, что позже называл своим «грандиозным обманом», ему вполне удалось бы втянуть Франко в войну на своей стороне. На самом же деле теперь, когда с высадкой в Британии не получилось, фюрер решил позаботиться о сохранении добрых отношений с Виши. Поэтому он не оправдал надежд Франко на то, что поможет ему оккупировать Французское Марокко, и не отреагировал на россказни Мадрида о тамошних беспорядках. Напротив, Гитлер, к огорчению каудильо, одобрил отправку сенегальских войск, бронеавтомобилей и самолетов для усиления французской колониальной армии. Франко через Бейгбедера продолжал убеждать немцев и итальянцев в том, что Петэн – ненадежный страж Северной Африки[1643]. Ту же линию гнул и Серрано Суньер в Берлине.
Настойчивое давление каудильо на Виши и миссия Серрано Суньера в Берлине показывали, что Испания вступит в войну, если немцы высадятся в Англии. Однако горячее желание Франко занять место в обозе победителя охлаждалось тревогой в связи с дефицитом продовольствия внутри страны, усилившегося перебоями в работе сети распределения из-за нехватки импортируемого горючего[1644]. И каудильо пришлось обратиться к Соединенным Штатам за экономической помощью, хотя это вовсе не означало перемен в его политических ориентирах. Забыв, что еще в июне он высокомерно отверг предложения помощи от Уэдделла и Хора, Франко 7 сентября 1940 года направил своего министра промышленности к Уэдделлу за кредитом в 100 миллионов долларов на приобретение продуктов питания, топлива и сырья. Уэдделл, как и Хор, был склонен проявить благожелательность к Испании. В госдепартаменте разгорелись споры о том, можно ли доверять Франко и стоит ли выделять ему кредит. В эти дебаты подлил масла и визит Серрано Суньера в Берлин[1645]. В конечном счете выход предложил Норман Дэвис, президент американского Красного Креста и близкий друг государственного секретаря США Корделла Халла. Дэвис рекомендовал выделить Испании средства по статье помощи пострадавшим от разного рода бедствий. Эта помощь выразила бы доброе отношение США к испанскому народу, но была бы недостаточной для того, чтобы поощрить Франко к вступлению в войну. Халл ухватился за эту идею, надеясь в ответ получить от каудильо заверения в том, что Испания не станет воевать[1646].
Серрано Суньер прибыл в Берлин 16 сентября 1940 года, чтобы обсудить возможный вклад Испании в решающий удар по Британии. Его сопровождала большая свита фалангистов, в числе прочих и Дионисио Ридруэхо, генеральный директор по вопросам пропаганды. На Серрано Суньера произвели неизгладимое впечатление специальный поезд, присланный немцами за ним в Андай, выучка почетного караула и вид поверженных французов. Вишистские власти, напротив, были возмущены тем, что Серрано Суньер проследовал через Францию, как один из победителей[1647]. Хотя куньядиссимусу и льстила близость к победоносному вермахту, ему скоро надоело, что немцы слишком уж явно демонстрируют свою мощь, показывая ему военные заводы и воинские части. Тем не менее Рамону Гарриге, берлинскому представителю испанского государственного агентства новостей ЭФЭ, члены испанской делегации недвусмысленно намекнули на то, что они приехали обсуждать вопрос о вступлении Испании в войну[1648]. Один из них, Мигель Примо де Ривера, выступал за посылку фалангистов-добровольцев в помощь немцам при высадке в Британии[1649].
Операция по высадке в Англии «Морской лев» (Seeloewe) была назначена 14 сентября но не состоялась, а 17 сентября ее отложили на неопределенный срок: перенос был вызван удачными действиями королевских ВВС в «Битве за Британию». В этом вопросе немцы оказались далеко не честными со своим испанским гостем. Так, на первой трехчасовой встрече 16 сентября Риббентроп заявил Серрано Суньеру, что ситуация в Англии резко меняется и «вскоре от Лондона не останется ничего, кроме камней и пепла». Серрано Суньер заявил, что официальная цель его визита – как члена кабинета и «представителя испанского народа» – обсудить вопрос о вступлении Испании в войну более систематично, а не как прежде «спорадически». Он выразил удивление, что из Германии до сих пор не идут военные поставки, необходимые для участия Испании в боевых действиях. Повторив список всего необходимого, Серрано Суньер сказал, что Французское Марокко принадлежит к «жизненному пространству» Испании. Далее, пытаясь представить Испанию как решительного члена Оси, он выдвинул испанские притязания на Португалию: «С географической точки зрения, Португалии в реальности не существует; ее независимость имеет только моральное и политическое основание… Испания это признает, но вынуждена требовать, чтобы Португалия присоединилась к происпанской группировке»[1650].
Резкость и взвинченность Риббентропа вызвали крайнее неудовольствие Сер-рано Суньера[1651]. На встрече 16 сентября Риббентроп избегал обсуждать вопрос о запрашиваемых Испанией военных поставках, но в конечном счете заявил, что Испания получит абсолютно все, необходимое ей. Потом он завел разговор о пропасти, разделяющей Франко и Гитлера в вопросе о том, во что обойдется испанское участие в войне. Понимая, что британцы ответят на вступление Испании захватом островов – Канарских, Азорских или Зеленого Мыса, фюрер хотел получить от Испании один из Канарских островов для размещения на нем военной базы. Другие базы должны были бы располагаться в Агадире и Могадоре – с «соответствующими прилегающими территориями». Он также требовал концессий – в счет долгов по Гражданской войне – и германского участия в горнорудной промышленности Марокко. Под конец встречи Риббентроп, державшийся как хозяин положения, напрямую спросил Серрано Суньера, когда Испания сможет вступить в войну. Тот ответил, что срок зависит от того, как быстро германская тяжелая береговая артиллерия будет установлена у Гибралтара. Серрано Суньер полагал, что его встретят как уважаемого союзника, а вместо этого к нему отнеслись как к представителю государства-сателлита. Этот легко ранимый и патриотически настроенный человек счел требования Риббентропа недопустимо наглыми. Поездка же в целом произвела на Серрано Суньера значительное впечатление и заставила его переоценить отношение к Третьему рейху и взгляды на участие Испании в войне[1652].
Той ночью налет бомбардировщиков королевских ВВС вынудил членов испанской делегации спуститься в бомбоубежище при гостинице, и их благоговейное отношение к германской неуязвимости пошатнулось[1653]. На следующий день Серрано Суньера принял Гитлер для одночасовой встречи. Сначала Сер-рано Суньер прочитал вслух специальное послание Франко к Гитлеру. В нем каудильо подтвердил свое чувство благодарности, вновь дал высокую оценку деятельности фюрера и выразил свою «лояльность в прошлом, настоящем и навсегда». Посланец привез с собой также письмо Франко к Гитлеру, написанное в Сан-Себастьяне 11 сентября 1940 года. В нем отмечалось, что миссия Серрано Суньера подтверждает прежние предложения испанской стороны о вступлении в войну, сделанные через Вигона. В заключение каудильо выразил «твердую веру в близкую решительную победу» немцев, пожелал здоровья Гитлеру, счастья и процветания «Великому Германскому Рейху»[1654].
Покончив с формальностями, Серрано Суньер прямо заявил, что Испания вступит в войну, как только начнут бесперебойно поступать продовольствие, военная техника и снаряжение, а также повторил просьбу испанской стороны разместить береговую артиллерию возле Гибралтара. Гитлер возразил, что на установку тяжелой артиллерии уйдут месяцы. По его словам, было бы эффективнее разместить в этом районе эскадрилью пикирующих бомбардировщиков «штукас». Он с энтузиазмом заявил, что скорое занятие Гибралтара имело бы важнейшее значение. Франко считал, что дело это легкое, поскольку оно уже изучено германскими экспертами. Лишь вскользь упомянув о Канарах, Гитлер предложил встретиться с каудильо на франко-испанской границе. Вскоре после этого Серрано вновь увиделся с Риббентропом, который настаивал на том, чтобы Германии уступили один из Канарских островов. Кроме того, он добавил, что в обмен на Французское Марокко Германия хочет получить Испанскую Гвинею и маленькие испанские острова Центральной Африки. Серрано Суньер заявил, что в то время, когда испанская молодежь громко требует Гибралтара, «абсолютно невозможно» соглашаться на полную или частичную передачу других испанских территорий. Вместо этого он предложил Германии использовать португальскую Мадейру[1655].
По результатам встречи с Серрано Суньером Гитлер написал Франко 18 сентября письмо. В нем между строк легко угадываются трудности, испытываемые немцами в осуществлении операции «Морской лев»: так, фюрер подчеркивает, что британскую блокаду Испании можно снять, лишь изгнав англичан из Средиземного моря. Этого, утверждает Гитлер, следует «быстро и решительно добиться вступлением Испании в войну», которое начнется «изгнанием английского флота из Гибралтара, а вслед за этим немедленным захватом укрепленной скалы». Потом оборону испанских берегов обеспечили бы соединения германских пикирующих бомбардировщиков. Потеря Гибралтара заставит Британию захватить один из Канарских островов. Гитлер призвал Франко согласиться на размещение там эскадрилий «штукасов» или истребителей большого радиуса действия. Однако Гитлер не придавал вступлению Испании в войну особого значения, и это проглядывает в заключительных словах его письма: «Вступление Испании в борьбу поможет еще более определенно показать Англии безнадежность продолжения ею войны и вынудить эту страну раз и навсегда оставить свои неоправданные притязания»[1656].
Каудильо и Серрано Суньер были возмущены притязаниями Германии, однако они – особенно Франко – еще очень не скоро поймут, что Испании при новом порядке уготовано место мелкого аграрного сателлита. Планы создания огромной центральноафриканской империи с базами на Канарских островах и в Испанском Марокко как плацдармах этой империи были для Гитлера гораздо важнее, чем добрые отношения с Франко[1657]. Во всяком случае, вступление Испании в войну составило бы лишь часть антибританской стратегии. Гитлер, не слишком заинтересованный в южном фланге, не считал нужным обхаживать Франко. «Войне на периферии» фюрер не стал бы уделять серьезного внимания, работая над стратегией уничтожения России и подталкивая Японию к нападению на Соединенные Штаты. К тому же расходы на военное сотрудничество с Испанией потребовали бы сокращения помощи Италии и вишистской Франции[1658].
Пока каудильо осмысливал содержание письма Гитлера, Серрано Суньер отправился в поездку по полям сражений на западном фронте. Девятнадцатого – двадцатого сентября Риббентроп обсуждал с Муссолини в Риме планы дальнейших действий, ибо операция «Морской лев» откладывалась. В автомобиле, по дороге из аэропорта, Риббентроп сказал Чано, что вступление Испании в войну «теперь кажется скорым и верным». Муссолини же он сообщил, что «Испания готова вступить в войну». Согласившись с тем, что это «событие огромной важности»[1659], дуче предложил, чтобы Испания подписала с Италией и Германией тройственный пакт. По его мнению, это следовало бы держать в тайне до вступления Испании в войну, дабы не ставить под угрозу нападение на Гибралтар. Однако, памятуя о собственных интересах в Северной Африке, Муссолини попытался посеять в Риббентропе сомнения в военной эффективности испанцев в Марокко[1660].
Еще до отъезда из Берлина Серрано Суньер специальным самолетом направил Франко отчет о беседах с Риббентропом. Вернувшись в Берлин из Брюсселя, где завершилась его поездка по полям сражений, он получил большое письмо от свояка. Оно непреложно свидетельствовало о том, что в этот момент Франко слепо верил в победу Оси и был полон решимости вступить в войну на ее стороне. Тон письма каудильо убеждал в его беспредельном преклонении перед Гитлером: «Очевидны, как всегда, величие и мудрость Фюрера». Неприемлемые требования, выдвинутые в беседах с Серрано Суньером, Франко относил на счет «себялюбия и чрезмерного самомнения низших», которые не поняли, что испанская Гражданская война облегчила Германии победу над Францией. Он наставлял Серрано Суньера, как разъяснить немцам, что конфликт в Испании позволил Германии испытать в боях солдат, тактику и вооружения, и это оказалось бесценным в кампании против Франции. Каудильо также мельком упомянул о том, что в течение пятнадцати месяцев после Гражданской войны он помогал ослабить положение Франции, «все время скрыто содействуя быстрому успеху Германии». Теперь Испания может предложить Германии «множество бойцов» (una masa guerrera), свое геостратегическое положение и перспективу отколоть республики Южной Америки от североамериканских государств.
Разделяя недовольство свояка требованием Риббентропа отдать Германии один из Канарских островов, Франко отметил, что оно «справедливо вызвало возмущение» Серрано Суньера и «об этом перо отказывается писать». Затем он предлагал шаги, которые привели бы к уменьшению германских требований. Однако твердое стремление обеспечить Испании место при дележе послевоенных трофеев не покидало каудильо. Неверно, что Франко всячески стремился держать немцев на расстоянии. Скорее каудильо пытался убедить их, что он тот союзник, которому можно доверять. Но уступить один из Канарских островов значило бы создать второй Гибралтар. На время существования испано-германского военного альянса базами одного союзника, по мнению Франко, мог бы пользоваться и другой. Если немцам нужен Агадир, его нельзя уступить навечно, а лишь сдать в аренду на девяносто девять лет. Требования Германии относительно сырья из Французского Марокко могут быть удовлетворены, но только после того, как Испания получит все необходимое. Притязания Германии осуществлять контроль над британскими и французскими компаниями, зарегистрированными в Испании, Франко счел экономическим империализмом, однако, твердо уверенный, что они не могут быть выражением истинных намерений фюрера, он приписал их плохому переводу или чрезмерному усердию чиновников Гитлера.
«Такие требования, – оптимистично писал он, – несовместимы даже с существованием обычного договора о дружбе», не говоря уж о полномасштабном военном союзе. «Это противоречит величию и независимости нации». Касаясь вопроса платежей по долгам, Франко предлагал, чтобы Германия снизила требования хотя бы до того уровня, который сочла приемлемым Италия, «куда более бедная страна». «Такая уступка ничего бы не значила для немцев, но испанский народ плохо воспринял бы отказ». Узнав от Серрано Суньера об этой конкретной фразе, Гитлер был задет за живое намеком на свою скаредность и не мог успокоиться несколько недель, вспоминая об этом в разговорах с Чано и Муссолини. Получив письмо от Гитлера, каудильо сказал: «Оно, как всегда, очистило горизонт». Письмо подтвердило его мнение о том, что они с фюрером прекрасно понимают друг друга, а все проблемы создают мелкие сошки в окружении Гитлера. Специально остановившись на вопросе о возможной затяжке войны, Франко вовсе не собирался мотивировать свое нежелание ввязываться в нее, а просто надеялся набить себе цену. Он полагал, что испанцам следует вступать в войну как можно скорее, не дожидаясь момента, когда у немцев отпадет надобность в них.
Примериваясь к новым обстоятельствам со своей меркой войны на истощение, каудильо считал, что конфликт, возможно, не затянется на столь долгий срок, как того опасаются немцы. «В войне иногда случается, что побеждающий не понимает, что побеждает, поскольку собственное истощение не позволяет ему видеть ущерб, который он наносит противнику…» Уверенность Франко в относительно скором конце войны и ужасающие экономические трудности Испании заставили его сказать: «В наших интересах быть среди стран Оси, но не ускорять события». Уверенный, что это возможно, он цеплялся при этом за соломинку, которую Гитлер бросил ему, сказав в беседе с Серрано Суньером, что о скорой атаке на Гибралтар переборщили переводчики. «Между фюрером и нами существует полное взаимопонимание, и остается только техническая оценка некоторых факторов, не столь важных, как он говорит»[1661].
Бомбардировка Берлина самолетами королевских ВВС во время визита Серрано Суньера и вид мощных бетонных германских береговых укреплений убедили его, что война предстоит долгая. Тем не менее Рамон Гаррига из ЭФЭ заметил, что Серрано Суньер и его свита восхищены германским могуществом, которое они видели во время поездки[1662]. Двадцать четвертого сентября Риббентроп и Серрано Суньер снова приехали в Берлин, провели напряженную встречу и обсудили предложение Муссолини о тройственном пакте, переданном испанскому министру во время его пребывания в Брюсселе. Желая подкрепить испанские притязания на Марокко, Серрано Суньер сказал о полученном им только что сообщении из Мадрида: британский посол доверительно поведал о намерении Англии не препятствовать после войны переходу к Испании Французского Марокко (Черчилль действительно уполномочил Хора информировать Бейгбедера, что Британия будет рада, если испано-французский спор из-за Марокко разрешится к удовлетворению Испании. Хор сделал это 21 сентября)[1663].
Комментируя письмо Гитлера Франко, Серрано Суньер заявил, что генералиссимус, питающий к фюреру дружеские чувства, «расстроен» требованием предоставить немцам базы в Марокко. «К своему большому сожалению, он заметил определенные признаки недоверия к Испании, но тем не менее хотел бы еще раз торжественно подтвердить, что его отношение к Германии – не временная конъюнктура, а вечная реальность». При союзе с Германией, убеждал Серрано Суньер, все испанские базы, порты и аэродромы будут предоставлены в ее распоряжение. В Мадриде сочли, что германские экономические требования наносят неоправданный ущерб испанским интересам. Высокомерный Риббентроп, откровенно давя на Серрано Суньера, прямо спросил его, согласны ли в Мадриде принять предложение дуче о тройственном пакте, который останется в тайне до дня объявления Испанией войны Англии с нападением на Гибралтар. Ответ полностью следовал намерениям Франко, изложенным в письме от 21 сентября, где предлагалось заключить договор из трех пунктов: решение Испании вступить в войну, но без точного указания даты; гарантия германской военной и экономической помощи Испании; признание территориальных требований Испании и ее национальных интересов. Примерно такой документ и будет подписан Франко и Серрано Суньером в Андае на встрече 23 октября.
Серрано Суньер твердо стоял на своем в вопросе о предоставлении Германии военных баз, утверждая при этом, что Испания способна сама повысить свою обороноспособность в Северной Африке, если ей будет предоставлена помощь, которую она просит у Германии. Тогда Риббентроп снова начал нажимать, желая добиться положительного ответа Франко на просьбу Гитлера об одном из Канарских островов и передаче Германии Испанской Гвинеи и Фернандо-По, а также о базах в Марокко. После тщетных попыток увернуться, куньядиссимус ответил на все отказом[1664]. Затем Риббентроп поднял вопрос об испанских долгах и потребовал, чтобы английская и французская собственность в Испании была передана Германии. Но Серрано Суньер неукоснительно отстаивал испанские интересы. В конце концов почли за лучшее оставить вопросы о базах и долгах до получения ответа Франко на письмо Гитлера от 18 сентября[1665]. Комментируя результаты встречи, посол фон Шторер точно охарактеризовал проблему взаимоотношений между Франко и Гитлером: «Испании не стоит ждать, что мы своими победами поднесем ей новую колониальную империю, ничего не получив взамен»[1666].
Ответ Франко Гитлеру, датированный 22 сентября 1940 года, ушел из Мадрида только на следующий день – над ним работал переводчик[1667]. Вместе с этим письмом было направлено пространное послание Серрано Суньеру, датированное 23 сентября. Оно предельно ясно отражает ход рассуждений Франко, отвечавшего фюреру. На каудильо, видимо, произвел впечатление отчет Серрано Суньера о прошедших этапах переговоров, который не сохранился до наших дней. Письма куньядиссимуса были написаны от руки, копий он не делал, и все они исчезли, как и большая часть бумаг Франко. По-прежнему убежденный в расположении к нему Гитлера, каудильо считал, что трудности в переговорах создает Риббентроп.
Франко полагал, что конец войны ближе, чем думают сами немцы. В этой связи он упоминает, что капитан Альваро Эспиноса де лос Монтерос, брат посла в Берлине и военно-морской атташе в Риме, недавно присутствовал на обеде в Париже в честь Германа Геринга и тот признался ему, что Германия подвергает бомбежкам Англию, но это не приносит успеха. По поводу сообщения капитана Эспиносы каудильо замечает: «Я считаю, что бомбежки обладают огромной эффективностью и в конечном счете изменят взгляды англичан». Затем он упоминает, что за несколько дней до этого его близкий друг генерал Вигон сказал сэру Сэмюэлу Хору: «Вы проиграли. Не будьте глупцами, заключайте мир, пока не стало хуже». Вигон был убежден: британцы не сдаются по одной причине: Лондон не верит, что немцы выполнят условия мира. Поэтому он снисходительно пообещал, что гарантии предоставят лично каудильо или Муссолини[1668].
Письмо Франко Серрано Суньер передал Гитлеру 25 сентября. Явное подобострастие все же не помешало каудильо выставить замысловатые аргументы против притязаний фюрера, связанные с Агадиром, Могадором, Канарскими островами и созданием германских военно-воздушных баз в районе Гибралтара. Прежде всего, такие требования были несовместимы с планами Франко восстановить имперскую Испанию. Вместе с тем ничто в этом письме не ставило под сомнение прежнюю приверженность каудильо делу Оси. Он приветствовал предложение о встрече на франко-испанской границе и дал ясно понять, что рассматривает урегулирование долгов по Гражданской войне («старые дела») и «послевоенный обмен продукцией» как технические и незначительные вопросы в сравнении с той великой целью, к которой они стремятся[1669].
Написав Серрано Суньеру 23 сентября, Франко всю ночь размышлял над экономическими требованиями, выдвинутыми немцами в ходе состоявшихся 18 сентября бесед. С испанской стороны в них участвовали члены делегации Серрано Суньера – Деметрио Карсельер (Carceller), фалангист и бизнесмен, и полковник Томаґс Гарсиґа Фигерас, генеральный секретарь испанского верховного комиссариата в Марокко[1670]. Подробности переговоров сообщил Гарсиа Фигерас, прибывший в Мадрид специальным самолетом. По размышлении Франко написал еще одно письмо Серрано Суньеру. Оно начиналось с упоминания о «новом, неожиданно возникшем моменте», возможно выявившемся в документах, привезенных ему полковником Гарсиа Фигерасом, или в высказываниях капитана Эспиносы, упорно старавшегося убедить каудильо, что германский флот неспособен нанести поражение королевскому ВМФ[1671]. Франко мог узнать и о том, что Германия решила отложить нападение на Англию. Так или иначе, каудильо в конце концов пришел к выводу, что война затянется.
Письмо не дает оснований предполагать, что Франко утратил приверженность Оси, однако из него явствует, что оптимизм каудильо заметно поубавился в сравнении с предшествующими днями. «Сомнений в союзе нет. Это полно выражено в моем ответе фюреру и во всем направлении испанской политики со времен нашей войны». Однако теперь Франко озабочен тем, что война затягивается. К тому же он более, чем прежде, уверен в необходимости надлежащей экономической и военной подготовки. Потребность в помощи заставляет его настаивать на том, что решения относительно «будущего должны быть запротоколированы и, хотя наше решение неколебимо, следует продумать детали соглашения и обязательства обеих сторон». Пакт с Осью должен был оставаться в тайне, пока Мадрид не почувствует себя готовым к войне[1672].
В это время обозначились не только трудности в отношениях с Германией, но и усилилось противодействие вступлению Испании в войну в высших сферах испанской армии. Генштаб сообщал, что флот стоит без горючего, нет военно-воздушных сил, действительно достойных этого названия, нет эффективных механизированных частей. Он предупреждал также, что после Гражданской войны население не выдержит новых жертв. Возрастала напряженность между проанглийски настроенными монархистами и фалангистами, поддерживавшими страны Оси. В этих условиях Франко ухватился за предложение заключить секретный протокол с Германией и Италией, что, по его мнению, гарантировало бы осуществление его территориальных притязаний, но оставило бы за ним выбор времени вступления в войну. Однако вопрос о дате так и не решился, ибо Гитлер не желал и не мог платить каудильо двойную цену – вначале финансировать испанские военные и экономические приготовления, а затем передать Испании французские территории в Северной Африке. Жесткие требования, выдвинутые фюрером и Риббентропом на встречах с Серрано Суньером 16-го, 17-го, 24-го и 25 сентября заставили Франко усомниться в целесообразности вступления в войну, не получив аванса.
Ознакомившись с письмом Франко от 22 сентября, Гитлер и Серрано Суньер в частном порядке пришли к соглашению, что важнейшие пункты переговоров следует отложить до встречи фюрера с каудильо. Серрано Суньер снова поднял вопрос о Португалии. Мадрид хотел, чтобы она вошла в альянс под эгидой Испании. Несмотря на абсурдность существования Португалии с географической точки зрения, высокомерно заявил он, Испания отвергает включение в ее состав этой страны и семи миллионов «проливающих горькие слезы португальцев» (portugueses llorones). Из меморандума, представленного Серрано Суньером послу фон Штореру после встречи с фюрером, можно было сделать вывод, что Испания уже встала в один ряд со странами Оси. Меморандум вновь отмечал «готовность Испании в форме тройственного пакта возобновить десятилетний военный союз с Германией и Италией». «Этот секретный протокол войдет в силу, когда, по соглашению с двумя другими державами и с их помощью, Испания закончит военные приготовления и будет обеспечена необходимым сырьем, горючим и продовольствием»[1673].
Визит Серрано Суньера разочаровал обе стороны. Немцы считали, что он требует слишком многого, он же полагал, что Гитлер предложил слишком мало. Двадцать седьмого сентября Чано записал в своем дневнике: «В общем миссия Серрано Суньера не была успешной, и сам этот человек не удовлетворил немцев, да и не мог»[1674]. Серрано вернулся в Испанию через Италию[1675]. И он, и каудильо считали участие Италии в обсуждаемых делах как противовес переговорам в Германии. Еще до того как Серрано Суньер направился из Мадрида в Берлин, Франко обратился к итальянцам с официальной просьбой о том, чтобы его министра удостоили аудиенции Муссолини и Чано[1676]. Первого октября дуче и Чано с большой теплотой приняли Серрано Суньера. Куньядиссимус с возмущением говорил о вопиющей бестактности Риббентропа, но его собеседники отделались смешками. Он заявил также, что Испания собирается взяться за оружие, желая свести счеты с Британией. Эта акция, как надеялся Серрано, сплотила бы вокруг Франко перегрызшиеся фракции. Муссолини ответил, что, по его всегдашнему убеждению, Испании не следует стоять в стороне от борьбы, и ей нужно ускорить приготовления, а там уж страны Оси примут коллективное решение, когда она должна вступить в войну. Дуче предложил вариант, сглаживающий противоречия: точную дату выберут в момент, наименее трудный для Испании и наиболее полезный для общего дела. Он ясно дал понять, что у Италии нет лишних ресурсов для помощи Испании. Серрано Суньер счел это признаком того, что Муссолини не хочет, чтобы Испания торопилась вступить в войну, а затем он заподозрил дуче и в намерении сохранить свое положение единственного средиземноморского союзника Гитлера[1677].
Двадцать восьмого сентября Гитлер, беседуя в Берлине с Чано, не утаил своего недовольства испанцами, укоренившегося в нем со времен испанской Гражданской войны, и заявил, что «с ними нельзя рассчитывать на продвижение вперед без конкретного и детального соглашения». Он указал также на чудовищный дисбаланс соглашения, предложенного Франко и Серрано Суньером: Германия должна предоставить зерно, горючее, военную технику, все войска и оружие для взятия Гибралтара, затем отдать все Марокко и Оран, а в обмен на это Испания обещала только свою дружбу. Понятно, что фюрер усомнился в том, что «Испания столь же сильно стремится отдавать, как и брать». Действительно, за двенадцать дней пребывания Серрано Суньера в Берлине сущность испано-германских отношений изменилась самым драматическим образом. В частности, сами переговоры открыли Серрано Суньеру глаза на то, насколько жестка германская позиция.
Вдобавок ход событий заставил фюрера переоценить значимость испанского участия в войне. Гитлер особенно опасался, что информация о его согласии пойти навстречу требованиям Франко, связанным с Марокко, просочится к французам. Тогда вишистские защитники французской Северной Африки и де Голль придут к взаимопониманию, а это позволит англичанам обосноваться там. Если бы испанцам было позволено захватить Марокко, при первом признаке английского наступления они, вероятно, обратились бы к немцам и итальянцам с просьбой поддержать их. «Более того, – продолжал фюрер, выказывая накопившееся у него презрение к полководческим способностям Франко – они еще и воевать будут такими же темпами, как и во времена своей Гражданской войны». В противоположность воспоминаниям о бездарной испанской войне, Гитлер лишь несколькими днями ранее восхищался действиями вишистского гарнизона в Дакаре, отбившего 22 сентября нападение с моря объединенных сил Англии и «Свободной Франции». Это было определяющим в его отношении к Франко. После этого фюрер повел спекуляции о возможности включить правительство Виши в союз с Осью в качестве активного участника.
Гитлер был весьма недоволен тем, что Испания затягивает выплаты громадных долгов по Гражданской войне. Но Серрано Суньер, считая дело националистов в Гражданской войне священным крестовым походом, не скрывал, что, по его мнению, германское требование о разрешении проблемы долгов – бестактное попрание идейных принципов. Гитлер затем сказал Чано: «Немец относится к испанцу почти как к еврею, который норовит нажить выгоду на самых святых ценностях человечества». Фюрер, и в этом нет ничего удивительного, поведал Чано, что он против испанского вступления в войну, «так как за него придется платить больше, чем оно того стоит»[1678]. Это признание стало критическим моментом в испано-германских отношениях. Потом в течение месяцев испанцы будут откладывать вступление в войну, поскольку немцы не поставляют продовольствие и оружие. Если бы Гитлер действительно хотел привлечь Франко на свою сторону, то мог бы сделать это довольно легко, приказав наладить поставки или проявить большую широту и терпимость к имперским притязаниям Франко.
Во время визита Чано в Берлин была достигнута договоренность о том, что Муссолини и Гитлер встретятся 4 октября 1940 года в Бреннере[1679]. При встрече фюрер высказал дуче ту же точку зрения, что и в разговоре с Чано, отрицая стратегическую необходимость вступления Франко в войну, если не считать взятия Гибралтара. На основании докладов адмирала Канариса он сделал вывод, что военная помощь со стороны каудильо будет нулевой. В любом случае Гитлер считал взятие Гибралтара второстепенной задачей по сравнению с Суэцем; если же Гибралтар будет взят раньше, чем удастся овладеть Суэцем, это наверняка спровоцирует англичан к нападению на Канарские острова. Фюрер сказал Муссолини, что Франко предложил Германии порты на Канарах в аренду. Гитлер всерьез опасался, что французы, узнав о его торге с Франко по поводу их империи, просто перестанут защищать свои владения, или же французские войска в Африке порвут с вишистами[1680]. В завершение Гитлер сообщил о намерении написать Франко о том, что Оран не может быть передан Испании[1681].
Но каудильо продолжала вдохновлять перспектива приобретения Испанией Французского Марокко. Годы спустя Серрано Суньер писал о Франко того периода, что он был «словно размечтавшийся ребенок, одержимый своим вечным стремлением к тому миру, в котором он вырастал в великого военачальника»[1682]. Оптимизм Франко укреплялся мыслью, что злонамеренные подчиненные бросают тень на прозорливого, способного к пониманию и благородного фюрера. Осенью и зимой 1940 года во взглядах каудильо на войну и на Гитлера крайняя провинциальная наивность сочетается с самоуверенностью и манией величия.
Муссолини тоже не был таким щедрым другом, каким его представляли себе Франко и Серрано Суньер. Дуче, не желая, чтобы Франко захватил территории в Северной Африке, облюбованные Италией, убеждал фюрера отложить подключение Испании к войне и предлагал рассмотреть испанские территориальные притязания после войны. Сам Гитлер старался сбалансировать противоречившие друг другу требования Франко, Петэна и Муссолини. Как он признал, это стало возможно только в результате «грандиозного обмана»[1683]. Разговаривая с Серрано Суньером, который остался в Риме, чтобы узнать о бреннерской встрече, Чано был поражен его неведением: куньядиссимус, словно слепой, не видел того, что немцы «уже давно присмотрели Марокко для себя»[1684].
Стремясь извлечь выгоду из визита Серрано Суньера в Берлин, Бейгбедер сказал Хору 21 сентября, что Испании обещаны «экономическая стабильность, Гибралтар и Французское Марокко», если она присоединится к континентальному блоку Гитлера. Он предложил, чтобы Британия воспрепятствовала этому, увеличив экономическую помощь Испании и объявив об этом в прессе. Бейгбедер и Хор согласились в том, что было бы весьма важно, если бы Британия поддержала притязания Испании на Марокко[1685]. Двадцать девятого сентября Черчилль составил краткую инструкцию для Галифакса: «Я скорее предпочел бы видеть в Марокко испанцев, нежели немцев, и если французам суждено заплатить за свое жалкое поведение, то лучше, чтобы они заплатили Испании в Африке, чем любой из двух преступных держав – в Европе. В самом деле, я думаю, вам следует дать им знать, что мы не станем препятствовать их амбициям в Марокко – при условии, если они сохранят нейтралитет в войне»[1686]. Бейгбедер, к которому немцы относились с нескрываемой враждебностью, открыто проявлял перед Хором свое англофильство. В кратком сосуществовании пробританской линии Бейгбедера и линии Сер-рано Суньера на укрепление отношений со странами Оси и возник, может быть, зародыш той тактики игры с обеими сторонами, которой Франко следовал позже с разной степенью топорности.
Британцы и французы-вишисты действительно заигрывали с Испанией и, чтобы нейтрализовать предложения немцев Серрано Суньеру, обещали ей территориальные уступки. Тридцатого сентября, рассчитывая удержать Франко, надеявшегося поживиться Французским Марокко, от присоединения к странам Оси, правительство Виши сообщило ему, что готово уступить Испании требуемую ею территорию в ответ на отказ от других притязаний. Неудивительно, что Франко отверг это предложение, ибо намеревался заключить с Гитлером более выгодную сделку по Французскому Марокко[1687]. Также и англичане, уже намекнув Альбе и Бейгбедеру, что сочувствуют желанию Испании присоединить Марокко, стали зондировать почву в поисках новых способов воспрепятствовать Франко вступить в войну. На заседании правительства 2 октября 1940 года лорд Галифакс снова предложил публично заявить, что после войны Британия будет готова обсудить гибралтарскую проблему. Черчилль еще раз указал, что, если Британия выиграет войну, общественное мнение не допустит возвращения Гибралтара, а если проиграет, у нее не будет другого выбора. В конце концов было решено сделать общее заявление, что «все важные проблемы могут быть урегулированы двумя странами в духе дружбы»[1688].
Продолжая оказывать давление на Виши, чтобы получить немедленные территориальные уступки в Марокко, каудильо вынашивал грандиозные замыслы по воссозданию империи, а вместе с тем был вынужден искать выход из самой насущной проблемы Испании – продовольственного кризиса. Система доставки и распределения рушилась, и в некоторых регионах возник серьезный дефицит хлеба. Надвигался массовый голод, и, чтобы предотвратить его, приходилось распахнуть дверь перед англо-американской помощью. В Соединенных Штатах были возмущены развернутой испанцами в Латинской Америке пропагандой в пользу Оси и против США. Отделения организации «Зарубежная фаланга» (Falange Exterior), испанский эквивалент нацистской «Аусландорганизацион», стали проводниками антиамериканской пропаганды в республиках Южной Америки[1689]. Тем не менее, желая поддержать усилия Британии нейтрализовать Франко путем оказания строго рассчитанной помощи, Вашингтон продолжал обдумывать предложение Нормана Дэвиса о поставках Испании пшеницы через Красный Крест. Тридцатого сентября Уэдделл сообщил Бейгбедеру, что американская помощь зависит от того, останется ли Испания вне войны. Поскольку в это же время Сер-рано Суньер продолжал активную деятельность по подготовке к вступлению в войну, ответ Бейгбедера следовало рассматривать либо как выражение его личного мнения, либо как свидетельство двуличия Франко в этом вопросе. Бейгбедер сказал американскому послу «официально от имени правительства, что Испания останется в стороне от европейского конфликта, если только не подвергнется нападению», и принизил визит Серрано Суньера, назвав его простым визитом вежливости[1690].
Что бы ни думал американский посол о заверениях Бейгбедера, он не мог не принимать во внимание риторику Франко в поддержку стран Оси и эффектные военные парады, сопровождавшие празднование Дня каудильо во вторник 1 октября. Тон задавали многочисленные делегации из фашистской Италии и нацистской Германии. В Мадриде Франко посвятили тщательно продуманную церемонию восхваления, состоявшуюся в королевском Паласио-де-Ориенте[1691]. Это была демонстрация чванливости и тщеславия претендента в императоры, почти лишенная «действенного благоразумия» (haґbil prudencia). Каудильо принял дипкорпус в тронном зале, находясь на возвышении, к чему дипломаты отнеслись презрительно. Всех послов проинструктировали, чтобы они гуськом прошли перед Франко и поклонились. Такой процедуры не требовали даже короли Испании[1692].
Второго октября Бейгбедер заявил Уэдделлу в театрально приподнятой манере: «Ваш президент может изменить политику Испании и Европы телеграммой, сообщающей о поставках пшеницы в Испании»[1693]. Это был прозрачный намек на то, что такой жест, возможно, остановит рвущегося в войну Серрано Суньера. После консультаций между Вашингтоном и Лондоном было решено прибегнуть к политически нейтральному приему – направить в Испанию продовольствие через Красный Крест. Британцы согласились на этот шаг «при условии, что распределением пшеницы займутся американские представители в Испании, что никакая ее часть не будет реэкспортирована, что обо всем этом широко оповестят общественность, что суда с пшеницей будут приходить по одному и движение прекратится, если что-то пойдет не так». Восьмого октября Франко принял эти условия[1694]. Однако в госдепартаменте по-прежнему не одобряли идею помощи Испании, поскольку Франко не дал твердых заверений по соблюдению нейтралитета. И тем не менее Рузвельт и Халл решили сделать благородный жест[1695].
Предложения Бейгбедера Хору и Уэдделлу и сделанные ими выводы в известной мере связаны с важной речью Черчилля, произнесенной им в палате общин 8 октября. Британский премьер-министр говорил о том, что правительство готово скорректировать режим блокады таким образом, чтобы это отвечало нуждам Испании, а вместе с тем и британскому желанию видеть эту страну занимающей «надлежащее место великой средиземноморской державы, ведущего и прославленного члена европейской и христианской семьи». Хотя о речи сообщалось в контролируемой Серрано Суньером печати, упоминание об Испании было опущено[1696]. Из этого следовало, что инициативы Бейгбедера, американской пшеницы и дружественного тона Черчилля мало, чтобы сломить энтузиазм приверженцев Оси в ближайшем окружении Франко. Эти люди оказались на коне 11 октября, когда Муссолини прислал в Мадрид маршала де Боно, чтобы вручить Франко ожерелье ордена Святой Девы (Collare dell’Ordine dell’Anunziata). Явно взволнованный, каудильо пространно поблагодарил де Боно, но не как сдержанный и благоразумный нейтрал, а как преданный союзник[1697]. И даже в послании Салазару, пытаясь приуменьшить значение своих углубляющихся связей с Германией, Франко не удержался и выразил убеждение, что с Британской Империей покончено и она скоро перейдет к Соединенным Штатам[1698].
Удаление из правительства Испании двух наиболее проанглийских министров наиболее наглядно продемонстрировало, что прогерманские настроения усилились. Шестнадцатого октября 1940 года министр промышленности и торговли Луис Аларкон де ла Ластра был смещен и его место занял хитрый и беспринципный бизнесмен Деметрио Карсельер Сегура, который определил экономическую политику вывоза из Испании продовольствия и сырья в Германию, надеясь заручиться ее расположением при послевоенном дележе[1699]. Бейгбедера на посту министра иностранных дел заменил Серрано Суньер. Бейгбедер узнал о своем смещении из утренних газет[1700], а не из длительной беседы с Франко за ужином 15 октября[1701]. По мнению Бейгбедера, его переговоры с Уэдделлом по пшенице привели к тому, что Шторер попросил Франко сместить прежнего министра иностранных дел[1702]. Серрано Суньер уже привез в Мадрид из Берлина бумагу о том, что Гитлер считает Бейгбедера неприемлемым из-за его англофильства. Смещение Бейгбедера вызвало шок в британском посольстве в Мадриде и возбудило опасения по поводу того, что Испания скоро объявит войну Англии[1703]. Оказавшись отстраненным от дел, чувствительный Бейгбедер начал еще более открыто проявлять расположение к Хору, на удивление явно демонстрируя свою враждебность к немцам и называя Франко «карликом из Пардо»[1704].
Взлет Серрано Суньера дал новую пищу давно циркулировавшим слухам о том, что Франко может отказаться от поста премьер-министра и предложить его свояку[1705]. Не вызывает сомнений, что куньядиссимус сконцентрировал в это время в своих руках изрядную власть. Пока новый министр внутренних дел не был назван, Серрано Суньер, став министром иностранных дел, продолжал контролировать и это министерство, а также Фалангу, причем весьма твердо. Франко попросил свояка выдвинуть кандидатуру нового министра внутренних дел, и тот предложил самому каудильо занять этот пост. Заметив колебания Франко, он напомнил ему, что Муссолини часто брал себе министерские портфели. Расчет Серрано был прост: Франко не сможет изо дня в день заниматься текущими делами министерства, и эта работа ляжет на плечи весьма деятельного заместителя каудильо – Хосе Лоренте Санса (Sanz), выдвиженца Серрано Суньера. Объявив приближенным о своем новом назначении, Серрано Суньер сказал: «Мы получаем министерство иностранных дел в щекотливый и сложный момент, а Лоренте останется здесь. Таким образом нам удастся избежать прихода сюда нейтральных людей». Его верные друзья Ридруэхо и Товар по-прежнему держали ключевые посты в отделе прессы и пропаганды. Так что через своих людей Серрано Суньер сохранял эффективный контроль за министерством внутренних дел[1706].
Девятнадцатого октября 1940 года Муссолини писал Гитлеру: перетасовка в кабинете Франко «вселяет в нас уверенность в том, что враждебные Оси тенденции искоренены или, по крайней мере, нейтрализованы»[1707]. Другим показателем дальнейшего сближения франкистской Испании с Третьим рейхом стал трехдневный визит в Испанию рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, приглашенного Серрано Суньером. Ему были оказаны самые высокие почести. На вокзале его встречал министр иностранных дел и официальные лица из руководства Фаланги, в Мадриде он ехал по улицам, украшенным знаменами со свастикой. В Пардо рейхсфюрера принял Франко, потом Гиммлер присутствовал на корриде, устроенной в его честь[1708]. Отчасти его визит был продиктован необходимостью обеспечить безопасность предстоящей встречи Гитлера с Франко в Андае. Однако обсуждался вопрос и о длительном сотрудничестве между гестапо и испанской полицией. Ответственным за это дело был назначен штурмбаннфюрер СС Пауль Винцер, атташе по полицейским вопросам германского посольства в Мадриде. Винцер к концу Гражданской войны помог Франко поднять уровень работы полиции. В результате достигнутых соглашений гестапо получило полномочия преследовать и допрашивать врагов Третьего рейха, бежавших в Испанию[1709]. Тем не менее Гиммлера ошеломили масштабы послевоенных репрессий. В тюрьмах, по-прежнему переполненных, содержались сотни тысяч заключенных, шло безжалостное уничтожение республиканцев – тайно, без объявления имен казненных. Гиммлер считал, что разумнее инкорпорировать бывших членов рабочей милиции в новый порядок, чем уничтожать их[1710].
В течение октября 1940 года процесс политической мести на короткое время стал более гласным. Двадцать первого октября состоялось быстрое судебное разбирательство над группой видных республиканцев[1711], задержанных в оккупированной Франции по инициативе Лекерики и переданных гестаповцами франкистской Испании. К смертной казни приговорили всех, кроме Теодомиро Менендеса, которого вызволил Серрано Суньер, выступив на суде свидетелем защиты. Бывшего республиканского министра внутренних дел Хулиана Сугасагойтиа, спасшего жизнь таким видным националистам, как генерал Агустин Муньос Грандес, монсеньор Эскрива де Балагер, основатель «Опус Деи»[1712], Мигель Примо де Ривера и Раймундо Фернандес Куэста, казнили вместе с журналистом Крусом Салидо 9 ноября[1713]. Не менее позорный случай – выдача каталонского президента Луиса Компаниса. Ответственность за дело Компаниса сваливали потом друг на друга[1714]. На следующий день после скоропалительного разбирательства, состоявшегося 14 октября 1940 года, он был расстрелян по обвинению в «военном мятеже»[1715]. Не сомневаясь в виновности своих врагов, Франко утверждал своей подписью бесчисленные смертные приговоры.
Вашингтон и Лондон адекватно расценили перемены в кабинете, произведенные 18 октября, и приближающуюся встречу Франко с Гитлером как решительный шаг генералиссимуса в сторону сближения со странами Оси. Однако Хор и Уэдделл рекомендовали продолжать переговоры о продовольственной помощи Испании. Халл уполномочил Уэдделла определенно заявить Франко, что помощь будет зависеть от его намерений[1716]. Но, поскольку близились переговоры с Гитлером, Франко и его министр иностранных дел не пожелали до возвращения из Андая обсуждать американские предложения.
На историческую встречу с Гитлером в Андае каудильо отправился в среду 23 октября 1940 года с надеждой получить соответствующее вознаграждение за свои неоднократные предложения присоединиться к Оси. Его адепты потом писали, что в Андае Франко будто бы сдержал нацистские полчища и великолепно провел встречу, не подпуская угрожавшего ему Гитлера ближе чем на расстояние вытянутой руки. Однако изучение материалов этой встречи не дает оснований полагать, что фюрер оказывал чрезмерное давление на Франко с целью втянуть Испанию в войну. Не вызывает сомнений и то, что осенью 1940 года Франко так же стремился стать частью нового мирового порядка, как и в начале лета. Каудильо поехал в Андай, чтобы извлечь выгоду из предполагавшегося крушения англо-французской гегемонии, державшей Испанию в подчиненном положении в течение двух столетий. Гитлер же приехал на юг Франции, рассчитывая взвесить, во что обойдется создание европейского блока с участием вишистской Франции и франкистской Испании. Во вторник 22 октября фюрер остановился на маленькой станции Монтуар-сюр-Луар под Туром, где виделся с Лавалем. В среду он встретился в Андае с Франко, а в четверг, и снова в Монтуаре, с Петэном.
Гитлер не собирался требовать, чтобы Франко немедленно вступил в войну. Это противоречило бы разведывательному характеру его поездки. Фюрер в тот момент был обеспокоен тем, что Муссолини некстати влез в затяжную войну на Балканах, напав на Грецию. Поэтому Гитлер считал, что, отдав испанцам французские колонии, он сделает их уязвимыми для нападения англичан. После Дакара Гитлер был убежден – о чем и сказал 28 октября во Флоренции Муссолини, – что Французское Марокко должны защищать французы. Встречи в Андае и Монтуаре фюрер использовал для рекогносцировки. Он желал увидеть, совместимы ли планы Франко и Петэна, и определить в этой связи свою будущую стратегию в юго-западной Европе[1717]. Военные и дипломатические советники Гитлера полагали, что ему не следует пытаться втянуть Франко в войну. По мнению его главнокомандующего Браухича и начальника генштаба Гальдера, «внутренняя ситуация в Испании настолько ухудшилась, что сделала ее бесполезной в качестве политического и военного партнера. Нам придется достичь важных для нас целей [Гибралтар] без ее деятельного участия»[1718]. Госсекретарь Вайцзекер писал: «По-моему, Испанию следует оставить вне игры. Гибралтар того не стоит. Что бы Англия ни потеряла, она быстро поправит положение, захватив Канарские острова. Сегодня в Испании нет ни хлеба, ни нефти». С его точки зрения, присоединение Испании к Оси не имело бы никакой «практической ценности»[1719].
Собравшиеся на перроне немцы презрительно отметили, что поезд Франко, проехавший лишь несколько километров, вполз на станцию с восьмиминутным опозданием. По версии официального лица германского МИДа, доктора Пауля Шмидта, поезд опоздал на час, хотя это не подтверждается ни другими сообщениями того времени, ни несколькими отчетами Серрано Суньера[1720]. Франкистские борзописцы подхватили потом эту версию, хотя располагали лишь одним основанием – хвастливым заявлением каудильо в 1958 году. И все же они писали, будто это опоздание было мастерским ходом Франко, вознамерившегося вывести Гитлера из равновесия[1721]. Каудильо не имело смысла поступать таким образом. Напротив, он чувствовал себя униженным из-за небольшого опоздания поезда[1722]. Понимая, что это роняет его в глазах Гитлера, Франко грозил уволить подполковника, ответственного за организацию его передвижения по железной дороге[1723]. Множество фотокадров, запечатлевших первые мгновения встречи на платформе в Андае, свидетельствуют, что каудильо был в высшей степени рад встрече с фюрером. Вполне понятно, что глаза Франко блестели от возбуждения и подъема, поскольку для него эта встреча знаменовала поистине исторический момент.
Как ни трудно восстановить последовавшие события и ход переговоров в салон-вагоне специального поезда фюрера «Эрика», ничто не подтверждает, будто «мастерская игра одного человека сдержала того, кого не могли сдержать все армии Европы, включая французскую»[1724]. Скрупулезно выверенной по минутам картины встречи не существует, хотя осталось несколько официальных отчетов очевидцев. Во встрече приняли участие шесть человек – Гитлер, Франко, Риббентроп, Серрано Суньер и два переводчика, Гросс и барон де лас Торрес. Седьмой, Пауль Шмидт, пресс-секретарь и переводчик Риббентропа, держался в стороне. Четверо – Серрано Суньер, барон де лас Торрес, Риббентроп и Шмидт – составили отчеты разной степени подробности и достоверности[1725]. Наиболее полная версия, оставленная Шмидтом, находится в архивах германского МИДа. Поскольку часть отчетов о встрече отсутствует, как и многие другие документы, касающиеся отношений между Гитлером и Франко, представленная ниже картина неполна[1726].
Адмирал Канарис предупредил Гитлера, что, встретившись с Франко, он расстанется с иллюзиями, ибо увидит «вместо героя сосиску» (statt eines Heldes, ein Wьrstchen)[1727]. Встреча началась в 15.30 в весьма сердечной атмосфере. Франко произнес: «Я счастлив видеть вас, фюрер». Гитлер ответил: «Наконец-то мое давнее желание осуществилось, каудильо». После этого вместо беседы, которой, видимо, ожидал Гитлер, началось нечто вроде обмена монологами сторон. Гитлер делал вид, что занят куда более серьезными проблемами, чем переговоры с Франко. Конечно, в его поведении не было ничего похожего на угрозы. Долго не переходя к существу вопроса, он пускался в объяснения по поводу возникших у Германии трудностей в войне и при этом особо напирал на роль погоды в Битве за Британию. Фюрер красочно изображал свою военную мощь, но вовсе не говорил, как утверждалось во франкистской Испании: «Я хозяин в Европе, и у меня в распоряжении 200 дивизий, так что другого выхода нет – только подчиняться»[1728].
Гитлер многословно и путано разъяснил, что трудно удовлетворить претензии Испании на Марокко, поскольку ему необходимо сотрудничество с вишистской Францией. В этой связи он остановился на встрече с Лавалем, состоявшейся днем раньше, и предстоящей на следующий день встрече с Петэном. На обеих вопрос о территориях стоял так: если Франция будет вместе с Германией, тогда ее территориальные потери следует компенсировать за счет британских колоний. Горькой пилюлей для каудильо стало заявление Гитлера о том, что «если сотрудничество с Францией окажется возможным, тогда территориальные результаты войны могут быть не столь значительными; однако риска при этом меньше, а шансов на успех больше. С его (фюрера) точки зрения, в столь тяжелой борьбе скорее следовало бы стремиться к быстрому успеху в короткое время, не зарясь на большие приобретения, а не к долгим изнурительным войнам. Если с помощью Франции Германии удастся победить быстрее, то Германия будет готова предоставить Франции более легкие условия мира».
Вряд ли Франко не отметил, что надежды на крупные территориальные приобретения, практически бесплатные, рушатся у него на глазах. Он ехал на встречу с наивной верой, что Гитлер, его друг, проявит щедрость. Поэтому каудильо постарался ошеломить фюрера, назвав притязания Испании на марокканские территории историческими, обрисовал удручающее экономическое положение своей страны, изложил список поставок, которые она хотела бы получить для облегчения военных приготовлений, и выспренно заявил, что Испания может взять Гибралтар одна. По словам Шмидта, Франко раздражал Гитлера своей полной невозмутимостью и манерой «монотонно бубнить тихим, мягким голосом, словно муэдзин, созывающий верующих на молитву»[1729]. Более всего фюрер разозлился, когда каудильо повторил ему то, что услышал от капитана Альваро Эспиноса де лос Монтероса: даже если удастся завоевать Англию, британское правительство и флот будут продолжать военные действия с территории Канады с помощью Соединенных Штатов[1730]. Возмущенный фюрер, нервно вскочив, рявкнул, что нет смысла продолжать дискуссию. Гитлеру весьма не понравилась узость мышления Франко, а также и то, что он осмелился выразить сомнения в победе Германии над Англией. Однако он, очевидно, счел за лучшее не прерывать встречу и сел на место[1731].
По словам де лас Торреса, Гитлер ушел со встречи, ворча: «С этим малым дела не сделаешь» (mit diesem Kerl ist nichts zu machen)[1732]. Ясно, что, если бы Гитлер пригрозил Испании двумястами дивизиями, у него вряд ли вырвалась бы фраза, отдающая бессилием[1733]. Переговоры закончились в 18.05, и после короткого перерыва, во время которого встретились Серрано Суньер и Риббентроп, в вагоне Гитлера был дан обед. Согласно фельдмаршалу Кейтелю, успевшему поговорить с фюрером в ходе обеда, «Гитлер, весьма разочарованный отношением испанцев, был готов в любой момент прервать переговоры. Каудильо сильно раздражал его. Особенно ему не нравилась роль, которую играл Суньер, министр иностранных дел. Франко, говорил Гитлер, в кармане у Суньера»[1734].
Потом два министра иностранных дел начали составлять заключительный протокол[1735]. Примечательно: Серрано Суньер во время беседы с Риббентропом «заметил в заключение, что каудильо неточно понял некоторые конкретные вопросы, затронутые в переговорах с фюрером». В частности, он никак не мог понять, что Гитлер хочет сотрудничать с Петэном, который, по мнению Франко, изжил себя[1736]. Серрано Суньер выразил Риббентропу свое удивление новым курсом Гитлера в отношении французской Африки и сожаление по поводу того, что «это сделает неосуществимыми большинство притязаний Испании». Тем не менее в соответствии с высказанными ранее пожеланиями Франко он согласился подписать секретный протокол. В письменном соглашении не была удовлетворена также просьба об изменении пиренейской границы, в результате чего французская Каталония отошла бы к Испании[1737].
До завершения переговоров документ не был закончен. Неизвестно, о чем беседовали каудильо и фюрер, пока их министры вели переговоры, но кажется, в отсутствие Риббентропа, Гитлеру удалось снова оживить энтузиазм Франко в отношении Третьего рейха. При расставании каудильо взволнованно заявил о своей преданности Оси: «Несмотря на сказанное мною, если придет день, когда у Германии действительно возникнет необходимость во мне, я безоговорочно встану на ее сторону, не выдвигая никаких требований». К облегчению Сер-рано Суньера, германский переводчик не стал переводить этого, сочтя слова Франко формальной любезностью[1738].
В том, что сказал каудильо Серрано Суньеру после окончания переговоров, проявились наивность и алчность: «Невыносимые люди; они хотят, чтобы мы воевали, ничего не получив взамен; им нельзя доверять, если в том, что мы подпишем, они официально не возьмут на себя четкие обязательства предоставить нам те территории, которые, как я объяснил, по праву принадлежат нам. На иных условиях мы сейчас в войну не вступим. Эта новая жертва будет оправданной лишь в том случае, если они по взаимной договоренности предоставят нам то, что станет основой нашей империи. Не взяв на себя официальных обязательств сейчас, после победы, они не дадут нам ничего»[1739]. Более всего поражает в тираде Франко его подспудная вера в значимость «официальных обязательств» со стороны Гитлера. Это заявление и весь ход переговоров делают бессмысленными позднейшие утверждения Франко и Серрано Суньера о том, что они держали фюрера на расстоянии. Их решимость была направлена не на сохранение нейтралитета, а на создание основы колониальной империи. Им повезло, что Гитлер, связанный другими обязательствами, не мог удовлетворить их имперские амбиции. Так что нейтралитет стал для них в некотором роде утешительным призом.
После окончания встречи, когда поезд Франко наконец тронулся, его так дернуло, что каудильо чуть не упал на площадке, но генерал Москардо поддержал его. Всю дорогу до Сан-Себастьяна шел сильный дождь, и крыши вагонов прозванного «перерывом в общественных работах» старого поезда, которым пользовался еще Альфонс XIII, протекали; на Франко и Серрано Суньера капало[1740]. По возвращении в Паласио-де-Айете каудильо и его свояк с двух до трех ночи работали над текстом протокола. Текст, заранее подготовленный немцами, призывал Испанию вступить в войну, когда рейх сочтет это необходимым. Франко и куньядиссимус пытались найти менее жесткую формулировку, которая оставила бы им место для торга. Перед рассветом появился генерал Эухенио Эспиноса де лос Монтерос, испанский посол в Германии, и сообщил, что немцы проявляют нетерпение. Текст отправили с ним в Андай. Риббентроп отказался принять мелкие поправки к протоколу, но Серрано Суньер утаил это от Франко[1741]. Несмотря на всю туманность формулировок, протокол содержал официальное обязательство Испании вступить в войну на стороне Германии[1742].
Геббельс записал в своем дневнике о переговорах в Андае: «Фюрер провел запланированную встречу с Франко. Меня информировали по телефону, что все прошло гладко. Согласно информации, Испания прочно наша. У Черчилля плохие времена»[1743]. Не один Геббельс получил такой телефонный звонок. Риббентроп, позвонив Чано, также выразил удовлетворение встречей[1744]. Обе эти оценки вполне согласуются с тем фактом, что эта поездка Гитлера носила разведывательный характер: он хотел сопоставить позиции Франко и Петэна. Каудильо продемонстрировал полную лояльность к Оси, хотя и оставил за собой право выбрать время вступления Испании в войну. Дипкорпус охватила паника, а португальское посольство стали бомбить просьбами о въездных визах[1745]. Лишь потом, когда вступление Испании в войну было положено в долгий ящик, Гитлер пришел к выводу, что встреча была явным провалом.
Но и на тот момент фюрер не получил удовольствия от встречи с Франко. Проведя девять часов в обществе каудильо, Гитлер потом говорил Муссолини: «Я предпочел бы выдернуть три-четыре зуба, чем еще раз пройти через это»[1746]. Гитлера и Риббентропа раздражало, что Франко, забыв о необходимости для Германии поддерживать нормальные отношения с правительством Виши, без умолку твердил о своих чрезмерных, по мнению обоих, имперских притязаниях. По пути из Андая Риббентроп якобы отпустил в адрес Серрано Суньера слово «иезуит», а Франко назвал «неблагодарным трусом»[1747]. Риббентропа вывела из себя встреча с Серрано Суньером, который «часто обнаруживал неполное понимание того, что реализация испанских притязаний зависит исключительно от военного успеха держав Оси, а посему эти притязания следует подчинить политике Оси, направленной на достижение конечной победы»[1748]. Полковник Герхард Энгель, адъютант Гитлера, говорил, что фюрер, разозленный (wuetend) андайской встречей, ругал «иезуитскую свинью» и «неуместную испанскую гордость»[1749].
Эти презрительные замечания цитировались франкистской пропагандой и самим Серрано Суньером как доказательство того, будто Гитлера и Риббентропа, возмущенных искусной риторикой Франко и его свояка, осадивших немцев, чуть не хватил удар. На самом деле утверждения, что в Андае Франко притупил остроту германской угрозы, полностью опровергнуты такими замечаниями. Имей Гитлер действительно двести дивизий, никакие слова Франко или Серрано Суньера не имели бы значения. Эти оскорбительные реплики скорее обнаруживают тевтонскую надменность по отношению к претенциозному и самоуверенному каудильо, возомнившему, что он может равняться с самим фюрером. А то, что Франко и Серрано Суньер подчеркивали свою национальную гордость и патриотизм, вероятно, казалось немцам раздражающе неуместным, поскольку исходило от представителей такой слабой в экономическом и военном отношении страны, как Испания.
Но недовольство Гитлера основывалось и на том, что ему не удалось провести испанцев в вопросе о Французском Марокко, хотя фюрер, казалось бы, откровенно и ясно заявил: он не может дать того, что еще не принадлежит ему. Гитлер, разумеется, уверенный, что сумеет получить в свое распоряжение французскую колониальную империю, не собирался отдавать ее Франко. Таков был его «грандиозный обман». Вайцзекер не придавал большого значения тому, что «в вопросе об испанском вступлении в войну ничего не было достигнуто», и считал Андай не более чем неудавшимся «фокусом»[1750]. Серрано Суньер годы спустя утверждал, что Гитлер не сильно солгал. С точки зрения куньядиссимуса, привязанность Франко к Марокко со времен бытности «африканцем» была столь велика, что, пообещай ему Гитлер эту страну, он вступил бы в войну[1751]. Сам каудильо якобы говорил Антонио Мартинесу Каттанео, гражданскому губернатору Леона: «Это Гитлер не принял моих условий»[1752]. Ожидая прибытия поезда с Франко, фюрер сам сказал, почему он, в частности, не мог прибегнуть к настоящей лжи. Беседуя с Риббентропом на платформе в Андае, Гитлер заметил, что никаких твердых обещаний насчет французской территории давать нельзя, потому что «французы наверняка рано или поздно прослышат об этом от болтливых латинцев»[1753].
К счастью для Франко, фюрер не хотел, да и не мог дать ему запрошенную им цену. Гитлер желал участия Испании в войне, надеясь с ее помощью обеспечить контроль над Северной Африкой и за счет этого предупредить там французское сопротивление. Такова была одна из причин, побуждавших фюрера к союзу с Франко. Цена же, запрошенная каудильо, была слишком высока: передача ему французских колоний почти наверняка вызвала бы антигерманское движение, которое примкнуло бы к де Голлю и подготовило бы почву для высадки Союзников. Андайская встреча зашла в тупик как раз из-за этой проблемы. Подписанный протокол обязывал Испанию вступить в войну на стороне Оси, а дату вступления предполагалось определить «совместной договоренностью трех держав» – но после завершения Испанией военных приготовлений.
Эта оговорка фактически оставляла решение за Франко. Однако фюрер мог бы подтолкнуть его к этому решению, начав продовольственные и военные поставки. Гитлер выступил с твердым обещанием только насчет Гибралтара, а вопрос о будущем испанском контроле над французскими колониями в Северной Африке оставил в подвешенном состоянии. Неопределенные обещания не удовлетворяли каудильо. После Андая Франко пришлось признать, что его имперские притязания мало интересуют Гитлера, и его преклонение перед фюрером пошло на убыль.