Поражение Франции, 1940 год

Когда была объявлена война, Франко, как и Муссолини, с горечью заметил, что это случилось слишком скоро. Стремясь извлечь выгоду из ситуации, и тот и другой решили предложить лишь скрытую помощь. Официально Франко объявил, что испанские подданные должны соблюдать «строжайший нейтралитет»[1471]. Каудильо весьма обрадовало письмо Муссолини, многословно выразившего одобрение его шагам, а также сообщившего о том, что ход событий может заставить Италию отказаться от решения не предпринимать никаких военных инициатив[1472]. Франко, стремившегося подражать Муссолини, это письмо должно было укрепить в намерении вести предельно оппортунистическую линию. Поскольку оба средиземноморских диктатора имели сходные интересы в Северной Африке, каудильо, вероятно, опасался, как бы Италия не обошла его при мировом переделе. На тот момент Франко цинично, хотя и безуспешно, изобразив миротворца, выступил с призывом к великим державам локализовать конфликт. Сожаления каудильо по поводу того, что католическая Польша попала в лапы Гитлера и Сталина, не были приняты всерьез. Его миротворческая инициатива преследовала цель помочь Оси, затруднив всякую инициативу других стран в защиту Польши[1473].

В частном кругу Франко был куда более заангажирован. Он и Серрано Сунь-ер считали, что из-за высокомерной позиции Британии и Франции в отношении Испании эта страна долгое время находилась в униженном и подчиненном положении[1474]. Когда маршал Петэн и сэр Морис Питерсон посетили министра иностранных дел, чтобы вручить официальные ноты своих правительств, свидетельствующие об уважении к нейтралитету Испании, Франко отказался принять их[1475]. Реакция каудильо скоро нашла свое выражение в публикациях строго контролируемой прессы. Газеты наполнились антибританскими и антифранцузскими выпадами, а также радостными сообщениями о том, что Германия поддерживает испанские имперские амбиции в Африке[1476]. В середине сентября Франко сказал фон Штореру, что если Англия и Франция выиграют войну, то это будет плохо для его революции, поэтому он придерживается политики благожелательного нейтралитета в отношении Германии[1477].

Стол каудильо был завален восторженными отчетами о военных успехах германской военной машины, которые присылал испанский военный атташе в Берлине полковник Хосе Луис Рока де Тогорес, и Франко с завистью и восхищением говорил Штореру о «блестящих победах Германии»[1478]. Пресса оправдывала германо-советский пакт на том нелепом основании, что коммунизм в России умер. Ответственность за расчленение католической Польши возлагалась целиком на англо-французскую сторону, отвергшую притязания Германии[1479]. С течением времени восторженное отношение каудильо к Оси становилось все более очевидным. Двадцать шестого сентября, выступив в Бургосе перед вторым Национальным советом Фаланги, Франко вновь подтвердил свою приверженность католической вере, ни словом не обмолвился о коммунизме и заявил о своей готовности принять «героическое решение, если того потребуют обстоятельства». Недовольство Англией и Францией и радость оттого, что они остались почти в одиночестве, возобладали над другими эмоциями[1480]. Каудильо был убежден, что Британия скоро начнет искать мира и, возможно, даже обратится к нему с просьбой оказать посредничество в переговорах с Гитлером[1481]. В это же время обозначились признаки ухудшения экономической ситуации в Испании. Серрано Суньер публично признал существование дефицита в продуктах питания и серьезные дефекты сети распределения. Вину за это возложили на красных[1482].

Франко полагал, что проведение политики автаркии, наподобие итальянской, и укрепление статуса Испании как военной державы помогут снять экономические проблемы. Считая, что принципы свободной торговли – вредная выдумка, из-за которой Испания оказалась в положении колонии, он отверг их. Восьмого октября каудильо закончил работу над собственным весьма упрощенным десятилетним планом оживления испанской экономики и раздал членам кабинета документ «Основы и директивы плана реорганизации нашей экономики в соответствии с нашей национальной реконструкцией». Вероятно, при составлении этого плана Франко пользовался помощью своего давнего друга Хуана Антонио Суансеса, министра промышленности в первом кабинете каудильо. В этом документе отразилась не обоснованная ситуацией вера в то, что Испания способна заменить импорт своими товарами, увеличить экспорт, использовать лишь собственное сырье, не привлекать иностранные инвестиции, несмотря на послевоенную разруху и нехватку топлива[1483]. В период ужасающего дефицита продуктов питания, одежды и стройматериалов Франко принимает опрометчивое решение о сокращении импорта и отказывается брать кредиты у демократических стран. Преимущества нейтралитета, обеспечившие Испании экономический рост во время Первой мировой войны, были забыты. Над всем возобладали идеологические соображения и ложное восприятие экономической действительности. Позднее утверждали, будто курс на автаркию был навязан Испании внешнеполитическими обстоятельствами. Однако подобную интерпретацию опровергает упомянутый план Франко, обнаруженный в середине 80-х годов. Дефициты, порожденные автаркией, еще более обострило катастрофическое решение поддержать сильно завышенный курс песеты. Рационирование товаров привело к активизации черного рынка и росту коррупции в небывалых масштабах. Не счесть страданий, которые пришлось пережить испанскому народу в голодные 40-е годы. В значительной мере их спровоцировали экономические решения, принятые каудильо[1484]. Нехватка основных товаров, особенно одежды и обуви, голод, массовый рост проституции и эпидемических заболеваний, даже тех, которых Средиземноморье не знало с библейских времен, стали повседневной реальностью так называемых «голодных лет» (aсos de hambre)[1485].

В воскресенье 1 октября 1939 года режим, его печать и радио отмечали третью годовщину прихода Франко на пост главы государства. В духе полурелигиозного торжества «священного единения Отечества и Франко» прошел праздник, впоследствии ежегодно отмечаемый как День каудильо»[1486]. Восемнадцатого октября Франко перенес свою штаб-квартиру из Бургоса в столицу. В тщательно спланированной церемонии прощания снова проводилась аналогия между каудильо и Сидом. В чрезвычайно льстивой речи алкальда были такие слова: «Город, как кабальеро де Вивару [Сида звали Родриго де Вивар], подносит ему в дар сердце и говорит: «Каудильо, вот Бургос, слава Богу, и хвала тебе, Спаситель Испании»[1487].

Переезжая в столицу, каудильо намеревался сделать своей резиденцией королевский дворец Паласио-де-Ориенте. Но Серрано Суньер посоветовал Франко не делать шага, свидетельствующего о безграничных амбициях. Куньядиссимус убедил его не поддаваться мании величия (folie de grandeur) и не подвергать риску отношения с монархистами из числа приверженцев каудильо. Франко пошел на компромисс и согласился поселиться в величественном, но отдаленном дворце Пардо под Мадридом по дороге на Ла-Корунью. Построенный Карлом I как охотничий замок дворец чаще использовался Карлом III. Замок украшали гобелены Гойи и других художников периода правления Карла IV, а позже Фердинанда VII. Пардо привлекал Франко и его жену своим королевским прошлым, безопасностью и гористыми окрестностями, идеально подходящими для охоты.

Пока дворец Пардо приводили в порядок, Франко и донья Кармен переехали в замок Виньюэлас в восемнадцати километрах от Мадрида, принадлежавший герцогу дель Инфантадо. Поселившись здесь, Франко живо заинтересовался вопросом о жалованье главы государства. В сравнении с тем, что получали Альфонс XIII и два республиканских президента, Алкала Самора и Асанья, особенно приняв во внимание бедственное экономическое положение Испании, первоначально положенную ему сумму в 700 тысяч песет можно считать вполне приличной[1488]. Каудильо с женой оставались в замке Виньюэлас до марта 1940 года. Реставрационные работы в Пардо должны были обеспечить замок современными удобствами, а вместе с тем максимально приблизить его к XVIII веку, дабы параллель между Франко и королями прошлого напрашивалась сама собой. Петэн в этой связи заметил, что Франко «все больше прибирал к рукам королевский статус»[1489]. Обосновавшись в Пардо, Франко настоял, чтобы с его женой обращались как с аристократкой и называли ее «ла сеньора». Он вызвал раздражение монархистов декретом, предписывавшим в случае появления его супруги на официальных государственных мероприятиях исполнять в ее честь королевский марш – как это делалось в присутствии королевы до 1931 года[1490]. Окруженные льстецами, изолированные от реального мира, они в свое удовольствие проведут там тридцать пять лет, совершая лишь кратковременные официальные поездки по провинциям, выезжая трижды на короткий срок за границу для встречи с Гитлером, Муссолини и Салазаром и проводя долгие отпуска за пределами замка, чем Франко никогда не пренебрегал.

Страсти Гражданской войны и чувство солидарности с Осью вспыхнули ярким пламенем в ноябре в ходе еще одного театрализованного представления. В третью годовщину казни республиканцами Хосе Антонио Примо де Риверы, 20 ноября 1939 года, его прах, захороненный в Аликанте, был эксгумирован, и начался – со всеми воинскими почестями – первый этап его перенесения к месту нового захоронения в Эскориале, усыпальнице королей и королев Испании. Представление, захватившее всю страну, длилось десять дней и десять ночей. Факельная процессия, сопровождавшая останки Хосе Антонио, прошла путь в пятьсот километров. Как и другие церемониальные эксгумации[1491], эта ставила целью пробудить в людях ненависть, которой они были охвачены во времена Гражданской войны.

В церемонии приняли участие фалангистский Молодежный фронт, женская секция Фаланги, синдикаты и даже регулярные армейские части. На пути шествия разжигались костры, проводились церковные службы. Фалангисты из всех провинций, сменяя друг друга, шли за прахом. Каждая смена сопровождалась артиллерийским салютом, во всех городах и деревнях Испании били в колокола, прерывались занятия в школах и университетах, а учителям и профессорам предписывалось вставать и, держа руку в фашистском приветствии, выкрикивать: «Хосе Антонио – здесь!» Кортеж, прибывший в Мадрид, встретило высшее командование вооруженных сил, представители нацистской Германии и фашистской Италии. Во дворец Сан-Лоренсо-д-эль-Эскориал прибыли великолепные венки от Гитлера и Муссолини[1492]. Некоторые члены верховного командования были весьма недовольны тем, что фалангистскому лидеру оказали более высокие почести, чем Санхурхо или Моле, не говоря о великих монархах прошлого[1493]. Реанимация ненависти времен Гражданской войны привела к вспышкам насилия, к избиению и убийству заключенных республиканцев взбудораженными толпами фалангистов, взявшими штурмом тюрьму Аликанте. Все это вызвало серьезный разлад в иерархии режима.

Вполне естественно, что симпатии Франко к Оси проявились особо наглядно в такой атмосфере. Принимая в середине ноября сэра Ллойда, каудильо выразил уверенность в том, что лучшие корабли королевского флота потоплены, Англия находится на грани голода, а в Индии вот-вот вспыхнет революция[1494]. В своем новогоднем обращении по радио 31 декабря 1939 года, проникнутом антисемитизмом и мечтой об империи, он снова сделал выпады против Англии и Франции. «Теперь вы поймете причины, – заявил Франко, – которые заставили разные страны ополчиться против них и оставить в изоляции эти нации, отмеченные клеймом жадности и эгоизма». Изумив общественность проявлением уважения к германо-советскому пакту, каудильо подверг критике демократические страны «за преследование и уничтожение» членов коммунистической партии[1495]. Удовлетворенный Геббельс отметил в своем дневнике: «Хоть что-то наконец за наши деньги, за наши самолеты и за нашу кровь»[1496].

Значительная часть обращения содержала попытки оправдать экономические трудности страны, нехватку продуктов питания и топлива. Возникающее среди населения недовольство пресекала пресса, подняв кампанию, осуждающую шутки в адрес Франко как преступления против режима[1497]. Распространился анекдот о том, как полиция схватила человека, сочинявшего дискредитирующие шутки; под пытками тот признался, что придумал их все до одной, кроме обещания Франко: «ни одного дома без света, ни единого испанца без хлеба». В трудной обстановке, переживаемой режимом, Франко принимает некоторые поистине странные решения. Его приверженность автаркии опиралась на наивную веру в чудодейственный выход из чрезвычайно сложных экономических проблем. В конце 1939 года геологи легко убедили каудильо, желая потрафить ему, что Испания обладает огромными месторождениями золота. Он одобрил проведение геологоразведочных поисков золота в Эстремадуре и даже вызвался лично его направлять. В своем новогоднем обращении к нищенствующей стране 31 декабря 1939 года Франко не удержался и объявил во всеуслышание, что огромные запасы золота в Испании предрекают ей превосходное экономическое будущее[1498]. Золото в Испании так и не было найдено.

Безнадежность испанской экономической ситуации, похоже, усилила легковерие человека, лишенного серьезных познаний в экономике и фундаментальных науках. В начале 1940 года, вскоре после того, как Франко оповестил страну о мифических месторождениях золота, он объявил, что недалеко время, когда Испания перейдет на энергетическое самообеспечение и превратится в богатого экспортера нефти. Это заявление основывалось на планах производства синтетического бензина, технологию которого якобы разработал австриец Альберт фон Филек. Филек убедил Франко, что, смешав воду с экстрактами некоторых растений и другими ингредиентами, а затем осуществив перегонку, можно получить продукт более высокого качества, чем натуральный бензин. Фон Филек втерся в доверие к Франко, представившись убежденным последователем нацизма, будто бы сидевшим во время Гражданской войны в республиканских застенках Мадрида. Он утверждал, что крупнейшие нефтяные компании мира хотели бы купить его изобретение. Однако, как объяснял Франко в беседе с Лекерикой[1499], фон Филек, восхищенный каудильо, решил уступить ему свое изобретение с убытком для себя. Для строительства завода фон Филеку были предоставлены воды реки Харамы и участок земли на ее берегу. Франко убедили, что на этом топливе работают грузовики, доставляющие в Мадрид с севера рыбу. В надувательстве принял участие и шофер каудильо, сообщивший ему, что и его собственная машина использует это горючее. Для топлива, обещавшего экономить Испании 150 миллионов песет в иностранной валюте, собирались рыть огромные подземные хранилища. В конце концов афера раскрылась, фон Фи-лека и шофера посадили[1500].

Уверенный в том, что золотые и нефтяные запасы скоро начнут приносить прибыль, Франко позволил себе пренебрежительно разговаривать с британским послом на новогоднем обеде, данном им для членов правительства и дипкорпуса[1501]. Гитлер был доволен каудильо, о чем свидетельствовало несколько присланных ему новогодних подарков, в частности, такой же шестиколесный мерседес, на каком ездил он сам. Гитлер имел основания для удовлетворения. Базы снабжения подводных лодок уже действовали. В начале 1940 года германские подводные лодки использовали испанские территориальные воды для подзарядки батарей, отдыха команд и пополнения запасов[1502]. Испанский министр иностранных дел регулярно поставлял германскому посольству информацию, полученную испанскими дипломатическими представителями за рубежом. Благодаря этому немцы пользовались бесценными сведениями о странах, с которыми не имели дипломатических отношений. Сообщения из Франции особенно пригодятся немцам во время военных действий на территории этой страны в июне 1940 года. Испанский министр иностранных дел регулярно получал и переправлял немцам данные об эффективности бомбардировок германской авиацией Лондона[1503]. Во второй половине 1940 года полковник Ансальдо, вернувшись из поездки в Британию по делам испанских ВВС, по приказу генерала Вигона сразу же встретился в министерстве авиации Испании с Канарисом и другими германскими офицерами для передачи им информации[1504].

Двадцать третьего апреля Франко, беседуя с португальским послом, выразил уверенность в том, что германская авиация скоро полностью разгромит британский флот[1505]. В среде высшего военного руководства энтузиазм Франко в отношении Оси безоговорочно разделяли только Ягуэ и Вигон, другие же испытывали сомнения. Это был не единственный источник трений между армией и прогерманскими элементами из Фаланги. Нападение фалангистов на тюрьму в Аликанте и «сакас» (похищения заключенных и расправа с ними в обход закона) закончились в Валенсии тем, что командующий военным округом Валенсии Антонио Аранда приказал для острастки расстрелять виновных. Это привело к усилению напряженности между группировками внутри режима.

Многие высокопоставленные военные деятели, включая Кинделана, были весьма обеспокоены тем, что фалангисты с их имперскими амбициями втянут Испанию в войну в качестве союзника Оси. Разделяя опасения Кинделана, министр армии генерал Варела в начале года взялся за сбор информации из военных округов о реальных возможностях испанской армии. В марте Кинделан направил Вареле обескураживающий доклад, свидетельствующий о том, что Испания абсолютно не готова к войне и ее «границы по-прежнему незащищены». Варела зачитал эти сведения на совместном совещании высшего командного состава и Верховного совета армии – органа, к коллективному мнению которого прислушивался Франко. Доклад Кинделана, одобренный совещанием, передали каудильо. В мае 1940 года он получил от начальника своего генштаба генерала Карлоса Мартинеса Кампоса не менее впечатляющий отчет о неподготовленности вооруженных сил к войне. В нем особо подчеркивалось, что не хватает самолетов и танков[1506].

Положение слабосильных, хотя и заинтересованных, наблюдателей за происходящими событиями очень сблизило Франко и Муссолини. Их отношения еще более укрепило урегулирование долгов Испании по Гражданской войне, достигнутое во время затяжных переговоров в течение лета 1939-го и весны 1940 года и связанное с возможностью перевооружения Испании на базе итальянского оружия[1507]. Франко заверил Гамбару, что готов поддерживать теснейший контакт с Италией по всем вопросам внешней политики[1508]. Но в конце концов дуче, встревоженный тем, что история проходит мимо него, сидящего на обочине и рискущего упустить свой шанс, решил вступить в войну. Он пренебрег тем, что Италия, истощенная операциями в Абиссинии, Испании и Албании, не могла ввязываться в военные авантюры. Муссолини предупредил Франко о своих планах за два месяца, 8 апреля 1940 года[1509]. Каудильо весьма высоко оценил этот жест Муссолини. Он сказал Гамбаре 13 апреля, что, несмотря на нехватку зерна, нефти, вооружений и боеприпасов, Испания выполнит свой долг, если будет втянута в войну. Ранее в тот же день каудильо приказал перебросить подкрепления в Пиренеи, к Гибралтару, на Балеарские острова и в Марокко[1510].

Энтузиазм Франко и Серрано Суньера подогревали быстрые успехи Германии в Норвегии и Дании[1511]. Серрано Суньер уже говорил Штореру в первой половине апреля, что Испания всецело на германской стороне и ее вступление в войну связано с предстоящими действиями Италии. Однако даже Серрано Суньер скептически оценивал возможность Испании вести войну, ибо знал, сколь ничтожны запасы топлива и зерна. Хлебный паек в пятьсот граммов на два дня был урезан в начале мая вдвое[1512]. Тем не менее Франко и Серрано Суньера весьма соблазняла перспектива, что показная воинственность позволит им прибрать к рукам Гибралтар и Танжер[1513]. Их, приверженцев Оси, очень впечатляли сообщения о том, что Германия и Италия поддерживают испанские поползновения[1514]. Пресса заговорила об открывающихся перед Испанией перспективах стать империей[1515].

Нет ничего удивительного в том, что в атмосфере всеобщей лести Франко стал нетерпим к любым проявлениям независимости, от кого бы они ни исходили. Вольность со стороны кардинала Гома особенно вывела из себя каудильо, поскольку свидетельствовала о возникших шероховатостях в отношениях с католической церковью, внешне носивших идиллический характер. В середине марта Франко собирался совершить поездку по Андалусии и закончить ее в Севилье в конце Святой недели. В ходе религиозного шествия каудильо приветствовали возгласами фалангисты и местные военные, но рядом с ним не было архиепископа кардинала Педро Сегуры, возмущенного пронацистской политикой режима и попытками фалангистов изобразить ярмо со стрелами на стенах кафедрального собора Севильи. Разгневанный неуступчивостью кардинала, Франко предложил группе фалангистов доставить Сегуру под эскортом на празднование. Получив отказ кардинала, каудильо инициировал его травлю, поручив это местным фалангистам. Те решили провести парад в День победы, 1 апреля, завершить его у кафедрального собора и подвергнуть Сегуру публичному унижению. Вспыльчивый кардинал пригрозил всем участникам отлучением от Церкви. Только его кафедральный собор, единственный в Испании, не был расписан именами павших националистов и фалангистскими надписями. В своем очередном пастырском послании Сегура с осуждением отметил, что замалчиваются недавний призыв кардинала Гома к национальному примирению и его упоминание о близости режима к Третьему рейху. Копию пастырского послания он направил Франко. После этого, куда бы ни следовал Сегура, его сопровождали вооруженные фалангисты. Через своего посла при Святом Престоле, Хосе Янгуаса-и-Мессиа, Франко делал попытки сместить Сегуру[1516].

Враждебность между Церковью и Фалангой была отголоском противоречий между армией и Фалангой. Несмотря на эти внутренние трения, каудильо едва ли имел веские основания беспокоиться за свое будущее. В день парада, посвященного первой годовщине победы над республикой, Франко объявил о своем личном решении воздвигнуть колоссальный монумент павшим в Гражданской войне – тем, кто сражался на его стороне. Это весьма показательно для самомнения Франко: как фараоны, он собирался оставить после себя величественный памятник, обращенный к будущим поколениям. После официального обеда в штабе Мадридского военного округа, во время которого донья Кармен сидела между германским и итальянским послами, машина каудильо возглавила кавалькаду, направившуюся в Куэлгамурос, что в долине реки Гуадаррама рядом с Эскориалом. Когда собрались члены кабинета, фалангистские лидеры, старшие генералы и члены дипломатического корпуса, полковник Валентин Галарса, заместитель министра по делам правительства, зачитал декрет о возведении мемориала под названием «Долина павших» (Valle de los Caidos). Франко, обратившись к собравшимся, рассказал, каким величественным будет это сооружение.

Декрет, установивший дату закладки памятника 1 апреля, явно указывал на манию величия Франко, который желал определить свое место в истории. «Масштаб нашего крестового похода, героические жертвы, принесенные во имя победы, и непреходящее значение этой эпопеи для будущего Испании, не могут быть увековечены обычными памятниками, возводимыми в городах и деревнях в память о выдающихся событиях нашей истории и славных делах сыновей нашей страны. Этому монументу надлежит обладать величием памятников древности, бросающих вызов времени и забвению…» После тщательных поисков места для мемориала, Франко остановил выбор на долине Куэлгамурос, окруженной горной цепью Сьерра-де-Гуадаррама с гранитными скалами, к северо-востоку от Мадрида. Все здесь дышало красотой и величием[1517].

Основа архитектурного замысла принадлежала Франко. В ходе сооружения памятника он делал наброски для архитектора Педро Мугурусы. Милян Астрай полагал, что архитектура являлась тайной склонностью Франко, создавшего эскизы различных зданий для нужд Легиона[1518]. Перед Мугурусой была поставлена задача соорудить памятник, который связал бы современность с эпохой католических королей, с Карлом V и Филиппом II. Поначалу считали, что работа займет год. Она же растянулась на два десятилетия, и Франко питал к ней пристрастие, сопоставимое лишь с увлечением охотой. Эту гигантскую работу взвалили на плечи пленных республиканцев, избежавших казни.

В 40-е годы Франко сформировал из пленных республиканцев «каторжные бригады» и «батальоны наказания». Их использовали при строительстве плотин, мостов и ирригационных каналов. Каудильо считал, что свои «преступления» республиканцы могут «искупить работой». На строительстве памятника трудились двадцать тысяч каторжан. Четырнадцать тысяч при этом погибли, многие лишились рук, ног, заболели силикозом. Примерно двадцать лет ушло на то, чтобы вырубить в скалах место для базилики длиной в 260 метров, построить монастырь и возвести огромный крест высотой в сто пятьдесят метров. На горизонтальных конструкциях креста можно было поставить два лимузина. Это сооружение обошлось Испании не меньше, чем Эскориал при Филиппе II – в эпоху экономически куда более благополучную для страны[1519].

То, что в начале 1940 года Франко совершал поездки за город в поисках места для сооружения памятника, отражает его поразительную самонадеянность, если не сказать благодушие. В это время каудильо вновь взялся за кисть. Частенько позируя художникам, он развлекался тем, что ставил большое зеркало за спиной портретиста и наблюдал за его работой. Однажды один из них, Энрике Сегура-и-Сотомайор, забыл забрать с собой краски, и каудильо попытался поработать ими сам[1520]. Несомненно, занятия живописью и сооружение «Долины павших» были увлечениями каудильо, привлекавшими к себе всеобщее внимание, потому что и Гитлер тоже имел склонность к художеству. Испания находилась на краю экономического краха, тысячи людей умирали от голода, в Европе полыхала война, но Франко это весьма мало заботило. Еще удивительнее то, что в конце года – позже он утверждал, будто в ту пору его тревожило усиливавшееся давление со стороны Третьего рейха, – каудильо нашел время написать сценарий фильма.

В апреле – мае 1940 года душевный покой Франко по-прежнему нарушала вызывающая критика кардинала Сегуры. Гражданский губернатор Севильи прислал генералиссимусу заметки, сделанные в кафедральном соборе во время службы кардинала. Так, Сегура заявил, что в классической литературе «каудильос» – главари воровских шаек, а в трудах святого Игнатия Лойолы «каудильо» – синоним «дьявола». Разъяренный Франко приказал выслать кардинала из Испании. Прямолинейного Сегуру в 1931 году уже высылала республика, и для Франко повторить то же самое означало нанести престижу режима большой ущерб – как в Испании, так и за ее пределами. Этот неверный шаг свидетельствовал бы о том, что победа в Гражданской войне, сближение с диктатурами Оси и постоянная лесть усыпили инстинктивную осторожность каудильо. Эпизод с Сегурой убеждает: миф о преданности Франко Церкви невероятно раздут. Лишь вмешательство Серрано Суньера предотвратило грубую политическую ошибку, которая привела бы к разрыву отношений с Ватиканом. Франко пришлось довольствоваться попытками воздействовать на Ватикан через существующие дипломатические каналы и убеждать его перевести Сегуру в другое место[1521].

Несмотря на это, в иностранных делах Франко по-прежнему руководствовался своей природной осторожностью. Тридцатого апреля он направил Муссолини послание, названное Чано «бесцветным», но воспринятое в Риме как подтверждение «абсолютного и неизбежного нейтралитета Испании, намеревающейся залечивать свои раны». В своем письме каудильо, все еще опасавшийся французской армии, выражал мысль, что война может быть затяжной и тяжелой, и положительно отзывался о разумной линии Муссолини, который затянул вступление Италии в военные действия. Касаясь катастрофического экономического положения Испании, он писал: «Вы поймете, как досадно для меня и моего народа, что борьба разгорелась в столь неудачное для нас время и мы вынуждены оставаться в стороне»[1522]. Последнее, вероятно, навеяно недавними докладами высшего командования. Франко знал, что истощенная экономически и политически Испания не выдержит долгой войны, он не мог примириться с тем, что гитлеровский вермахт разгромит Францию и Британию, а его страна не примет участия в дележе добычи. Франко надеялся поэтому вступить в войну в последнюю минуту, чтобы заслужить место за столом, за которым будут распределять трофеи.

Уже 23 апреля, рассчитывая на расположение стран Оси, если эту информацию доведут до сведения британцев, Франко откровенно солгал португальскому послу Перейре, будто, по его убеждению, Италия не вступит в войну[1523]. Эту игру продолжил Бейгбедер: приняв 4 мая американского посла, элегантного виргинца Александра Уилбурна Уэдделла, он cказал ему, что Испания будет защищать свой нейтралитет силой оружия[1524]. Четырнадцатого мая в беседе с президентом компании ИTT Состензом Беном (Sosthenes Behn) Серрано Сунь-ер подтвердил, что Испания готова защищать свой нейтралитет, но дал недвусмысленно понять: речь идет о Британии и Франции[1525]. Все это указывало на близость Франко с Муссолини. Однако в силу своего темперамента каудильо был менее, чем дуче, склонен к безответственной спешке. Позиции Франко укрепляло и то, что Испания располагала закаленным в боях генштабом, трезвым в оценках возможностей собственной страны и не столь льстивым, как у Муссолини. Сверх того, Франко, весьма опытный солдат, реалистически взвешивал свои возможности, хотя и поддавался имперским соблазнам. Высокая оценка французской армии, побуждавшая к осторожности, скоро исчезнет, и тогда Франко подведет Испанию к краю пропасти.

Десятого мая, когда немцы вторглись в Бельгию и Голландию, пресса Франко восхваляла «оборонную акцию» немцев и их справедливый успех. Каудильо с радостью воспринял это событие, сказав Бейгбедеру: «У немцев верный глаз. Они всегда точно выбирают место и время»[1526]. Шестнадцатого мая французский посол маршал Петэн был отозван из Мадрида премьер-министром Полем Рей-но и назначен вице-премьером в его правительстве. Он получил указание посетить Франко перед отбытием из Мадрида и заверить его, что деятельность испанских республиканцев во Франции ограничена. Этой неубедительной уловкой от каудильо, начавшего терять уважение к французской военной мощи, старались добиться обещания соблюдать нейтралитет[1527]. Во время последней аудиенции у Франко Петэн сказал: «Мое отечество потерпело поражение. Меня отзывают, чтобы я договорился о прекращении огня и подписал перемирие». Ответ Франко показал его откровенно эгоистический взгляд на политику: «Вы победитель Вердена, величайшая слава настоящего Франции. Вы – символ мощной и победоносной страны. Не возвращайтесь туда, маршал. Не связывайте свое имя с тем, что проиграно другими»[1528]. Высказывалось предположение, что, ставя в зависимость от поражения Франции свои имперские замыслы, Франко хотел удержать Петэна, способного возродить французскую военную мощь[1529].

Примечательно, что когда десять дней спустя в обстановке всеобщей паники Петэна спросили, насколько вероятно вступление Испании в войну, маршал твердо ответил, что Франко сохранит нейтралитет, ибо военная слабость страны не оставляет ему альтернативы[1530]. Петэн здраво оценил испанские ресурсы, но отсутствие твердой уверенности во Франко объяснялось тем, что каудильо держал свои планы в глубокой тайне. Франция имела военные предприятия в Тулузе, Ангулеме и Бержераке. К ним добавились многие фабрики и заводы, эвакуированные с началом войны с севера и востока на юг, но все они могли оказаться уязвимыми в случае нападения Испании. Франко в конце мая дал указания своему военному атташе в Париже полковнику Барросо заверить французский генштаб, что свои южные границы Франция может не охранять[1531]. Трудно не заподозрить его в том, что он хотел устранить всякие препятствия для военных операций против Франции, поскольку всего за три дня до этого предлагал свои услуги Гитлеру.

После первоначальных сомнений Франко уверовал в скорую победу Германии[1532]. В Вашингтоне знали об этой уверенности, но также были в курсе чудовищных по масштабам экономических проблем Испании. В государственном департаменте не питали особых симпатий к Франко, то же можно сказать и о либеральной прессе Соединенных Штатов. Однако госдепартамент скорее с сочувствием выслушал бы его просьбы о помощи, чем позволил ему устремиться в объятья Оси[1533]. Британцы, весьма обеспокоенные намерениями Франко, 24 мая 1940 года заменили сэра Мориса Питерсона, британского посла в Мадриде, сэром Сэмюэлом Хором. Отчасти это было вызвано необходимостью подыскать подходящее место Хору, только что лишившемуся поста министра авиации. После перетасовки в Военном кабинете ушел Чемберлен, а пост премьер-министра занял Черчилль. Ясно, что при новом раскладе сил Лондон настораживают намерения Франко, и такая заметная персона, как Хор, предназначалась для «особой миссии» – умиротворения каудильо. Франция находилась на грани поражения, и нельзя было допустить, чтобы Испания добавила преимущества Гитлеру и Муссолини. Случись так, потеря Гибралтара и предоставление испанских атлантических портов в полное распоряжение стран Оси стало бы для Британии сокрушительным ударом. Тринадцать месяцев спустя Хор писал: «Я приехал, по существу, с купеческой миссией, имея целью выторговать время: местное – для укрепления Гибралтара и всемирное – для того, чтобы Британия пришла в себя после поражения Франции»[1534].

Жалобами испанской стороны на интеллигентного, но крайне колючего Питерсона воспользовались как предлогом, чтобы его заменить. Питерсону импонировала политика Франко, но личность каудильо внушала ему презрение, и он пытался по своему усмотрению командовать им. Язвительные замечания Питерсона в адрес Франко в частности и испанцев в целом позволили одному из коллег посла сравнить его с директором картинной галереи, располагающим всеми необходимыми качествами для работы, но при этом не выносящим живописи[1535]. Питерсон был убежден, что Франко не вступит в войну против западных союзников. В ту пору это воспринималось как верх самонадеянности. Он говорил сэру Роберту Брюсу Локкарту, что Испания не позволит себе воевать при умирающем от голода населении, а Франко, «маленький и напуганный человечек», отказывается принимать его и Петэна. В действительности же каудильо вообще редко встречался с дипломатами, делая исключение лишь для германского посла[1536].

В британском министерстве иностранных дел не приветствовали назначения Хора. Сэр Александр Кэдоган, министр иностранных дел, разговаривая с леди Галифакс, мрачно пошутил в связи с этим: «Одно обнадеживает – в Мадриде много немцев и итальянцев, поэтому есть серьезный шанс, что сэра С.Х. там убьют». Немцы были уже в Остенде, шла эвакуация войск Союзников[1537] из Дюнкерка. Хор вылетел 29 мая в Лиссабон и далее 1 июня в Мадрид, где обнаружил высокие цены, нехватку продуктов питания, засилье немцев в средствах связи, прессе и авиации. Его посольство оказалось практически в осаде[1538]. На энергичного и дотошного Хора возлагалась задача удерживать Франко от вступления в войну и убеждать его, что в конечном счете поражение Оси неизбежно. Даже опасаясь за свою жизнь, он выполнял эту работу искусно и смело[1539]. Встречаясь с Франко или его министрами иностранных дел, подбрасывая намеки, подрывающие позиции в правительстве Серрано Суньера, приверженца Оси, устанавливая тайные контакты с противниками Франко из военных и монархических кругов, Хор проявлял тонкость и безграничную энергию, что, впрочем, не дало ожидаемого эффекта[1540].

Убеждение Франко в собственной мощи заметно окрепло после поражения французской армии, когда-то его страшившей. Ослабление колониальной хватки Франции и Британии открыло перед Франко виды на расширение империи, что могло бы упростить решение внутриполитических проблем, в частности вопроса о соперничестве между фалангистами и военными. Британия и Франция переживали тяжелейшие времена, и Испании был предоставлен шанс. Франко решил рискнуть. Толпы фалангистов скандировали у стен британского посольства «Испанский Гибралтар» (Gibraltar espaсol), британские экспедиционные войска отступали под Дюнкерком, а Франко с волнением наблюдал за происходящим. Как начальник генштаба генерал Хуан Вигон и большинство генералов, каудильо питал неколебимую уверенность в мощь вермахта. Они жаждали воспользоваться возможностью, предоставленной им германскими успехами, и захватить Гибралтар и Французское Марокко[1541].

И вот Франко направляет Вигона к Гитлеру с льстивым поздравительным посланием:

«Дорогой Фюрер. В тот момент, когда германские армии под Вашим руководством доводят до победного конца величайшую в истории битву, я хотел бы выразить Вам восхищение и воодушевление как свое, так и моего народа, с глубоким волнением наблюдающего за славным ходом битвы, которую считает своей собственной».

Потом он, пространно объяснив, как из-за экономических трудностей – следствия Гражданской войны – и из-за страха перед британской военно-морской мощью в Средиземном море вынужден скрывать, что поддерживает Германию, и прикрываться официальным нейтралитетом, он продолжал:

«Нет необходимости заверять Вас, насколько велико мое желание не остаться в стороне от занимающих Вас забот и как глубоко я буду удовлетворен, если смогу оказать Вам услуги, которые Вы сочтете необходимыми».

Письмо датировано 3 июня, но Вигон отбыл только 10-го[1542]. Целью письма и визита Вигона было указать фюреру на минимальное участие Испании в войне, которое все же давало ей право занять место за столом мирной конференции[1543]. На Гитлера это не произвело ни малейшего впечатления. Ожидая, что Британия скоро капитулирует, а значит, необходимость в услугах Франко отпадет, фюрер не собирался платить за них высокую цену.

Неудивительно, что за фарисейской болтовней о своей приверженности миру и посредничеству Франко скрывал твердое решение поживиться за счет неудач Франции и поспособствовать своим друзьям из Оси. Действуя тайком, интригуя, он и в самом деле содействовал поражению Франции. Когда, например, в середине мая французское правительство хотело направить в Мадрид правого депутата и будущего вишистского министра по делам молодежи Жана Ибарнегарая (Ybarnegaray), французского баска, поручив ему с помощью испанского посредничества убедить итальянцев не объявлять войну, Франко по просьбе Муссолини отказался принять дипломата, сославшись на то, что подобный шаг может повредить нейтральному статусу Испании. Затем, отчитавшись перед дуче в своих действиях, он спросил у него, не следует ли проинформировать и Гитлера. Муссолини остался весьма доволен проявлением такого уважения к нему[1544]. Франко, поддерживая отношения с Германией, тайно действовал в ущерб Франции. В марте 1939 года он подписал с Третьим рейхом договор, обязывавший его прибегнуть к консультациям с Берлином в случае международного кризиса. В июне 1940 года испанский посол во Франции продолжал работать в пользу немцев, следуя инструкциям из Мадрида. Лекерика обрабатывал Петэна и других правых деятелей, особенно Лаваля. Его донесения в Мадрид о беседах и о пессимистическом настроении Петэна немедленно передавались немцам. Это был неоценимый источник информации о намерениях французов на самом высоком уровне[1545].

В 1940 году стратегическая ценность Испании для стран Оси неизбежно привела к тому, что с Франко начали заигрывать обе противоборствующие стороны: немцы старались втянуть его в войну, а британцы – удержать от этого. Последние избрали политику кнута и пряника, хотя далеко не все считали мудрой подобную политику. Так, они имели возможность блокировать внешнюю торговлю Испании, а могли и дать до зарезу необходимый ей кредит. С ноября 1939 года британская делегация в Мадриде старалась выиграть время на переговорах о заключении торгового соглашения, желая, чтобы Франко, получив поддержку в глазах испанской общественности, обрел дополнительный стимул для сохранения нейтралитета[1546]. В противоположность британцам, немцы, поначалу не слишком заинтересованные в испанском участии в войне, не спешили грозить Франко пальцем.

Трудность миссии, выпавшей на долю Хора и Экклза, лишний раз подтвердилась в июне, когда британское и французское посольства в Мадриде и консульства в Барселоне и Малаге подверглись нападениям фалангистов, а франкистская пресса радостно возвестила о том, что немцы и итальянцы выступают за возвращение Гибралтара Испании[1547]. Девятого июня Муссолини сообщил Франко: «Когда Вы будете читать это письмо, Италия уже вступит в войну на стороне Германии. Прошу Вас в рамках общего направления Вашей политики проявлять моральную и экономическую солидарность с Италией. При переделе Средиземноморья, который произойдет после войны, Гибралтар будет возвращен Испании»[1548]. Ягуэ убеждал каудильо присоединиться к дуче. С одобрения Франко, Ягуэ уже удовлетворил просьбу Чано о том, чтобы итальянские бомбардировщики тайно заправлялись на испанских аэродромах[1549]. Военная горячка, разжигаемая фалангистской печатью, привела к тому, что военный министр генерал Варела получил письма с выражением протеста от своих высоких коллег, включая Кинделана, Понте и Оргаса. Это давление, хотя и в малой мере, но помогло умерить аппетиты Франко в отношении достояния северного соседа[1550].

Приверженность Испании странам Оси тщательно маскировалась. Варела говорил американскому послу Уэдделлу, что итальянская акция – это «безумие»[1551]. Франко же направил Муссолини 9 июня весьма важное по содержанию ответное письмо, в котором обещал ему моральную поддержку и экономическую помощь в пределах возможностей Испании. Однако, прежде чем направить этот ответ, он получил послание от Чано. Тот убеждал каудильо придерживаться прежней позиции Муссолини и изменить статус нейтральной страны на статус невоюющей[1552]. Франко последовал совету, исправил текст письма и отправил его дуче 10 июня. Это решение было одобрено его кабинетом 12 июня[1553]. Ответ Муссолини содержал выражение горячей благодарности[1554]. Каудильо с сожалением сказал итальянскому временному поверенному в делах, что «нынешнее состояние вооруженных сил не позволяет Испании занять более решительную позицию, однако он продолжает ускоренно готовить армию к любому развитию событий». Во время этой беседы Франко также говорил, что не доволен позицией Соединенных Штатов[1555]. Информация об этом была срочно передана немцам[1556]. Сообщение о принятии Испанией статуса невоюющей страны появилось в прессе на следующий день. Фалангистская печать заявляла, что Испания должна быть со странами, которые помогли ей в Гражданской войне[1557].

В Британии и Португалии восприняли объявление Испанией статуса невоюющей страны по аналогии с такой же акцией Муссолини как прелюдию к вступлению в войну[1558]. Франко использовал португальцев для того, чтобы обмануть британцев. Несколько месяцев он уверял португальского посла Перейру, что привержен нейтралитету и не имеет экспансионистских планов. То же самое он сделал и 10 июня, в тот день, когда направил Муссолини письмо, с сообщением о принятии статуса невоюющей страны[1559]. Тут же он поручил своему брату Николасу убедить министра иностранных дел Португалии, будто эта акция ни в коем случае не означает отхода Испании от курса на нейтралитет[1560]. Каудильо считал Лиссабон удобным каналом передачи нужной информации в британское министерство иностранных дел, позволяющим маскировать свои намерения, пока державам Оси сопутствует удача. В 1943 году, уже не так уверенный в исходе войны, Франко будет использовать Лиссабон, чтобы лишний раз убедить Союзников в своей приверженности нейтралитету. Летом же 1940 года он замышлял хищнические планы в отношении Португалии.

В Фаланге и офицерском корпусе было немало лиц, кого соблазняли сообщения о слабости Гибралтара и деморализации французской армии в Марокко. Бейгбедер был против объявления войны, хотя и говорил итальянскому временному поверенному, что Гибралтар «падет, как спелый фрукт, когда пробьет час»[1561]. Франко, испытывая сильное желание действовать, опасался предпринимать решительные шаги без явной германской поддержки[1562]. Он питал огромное почтение к Третьему рейху. Это подтверждается, в частности, тем, что германский посол был вхож к нему почти в любое время. Напротив, в беседах с Хором каудильо не выходил за пределы банальностей и не вступал с ним в серьезные дискуссии, как это было прежде и с Питерсоном. Когда в середине июня Хор представил свои верительные грамоты, внешность Франко не произвела на него никакого впечатления. По словам Хора, каудильо, «маленький и довольно тучный, был типичным мелким буржуа. Голосом он сильно отличался от Гитлера, срывающегося на неконтролируемый крик, или от вещающего хорошо поставленным басом Муссолини. Собственно, таким голосом говорит у постели больного доктор с хорошей практикой и твердым доходом»[1563]. Как утверждали в Мадриде, Франко предрекал близкое поражение Союзников и Хор якобы приехал лишь для того, чтобы предложить ему Гибралтар. Пренебрежительно относился он и к послу Вашингтона, держа его на расстоянии и часто перенося назначенные встречи.

Официально Франко не тратил время на дела того или иного ведомства и использовал свою «занятость» как предлог отказать в приеме послам – всем, кроме фон Шторера. Каудильо жил в своем тщательно охраняемом дворце Пар-до в атмосфере мрачной изоляции, которая, по мнению Хора, более соответствовала бы какому-нибудь восточному деспоту. Там Франко проводил заседания правительства и принимал своих министров. Покидал он дворец только по случаям, обусловленным государственной необходимостью, и ради охоты. Известно, что недоступность Франко усугублялась его все возраставшим пристрастием к охоте. Если же он и давал аудиенцию, то, по словам Хора, было «трудно преодолеть барьер его поразительного самодовольства». Франко восседал за письменным столом, украшенным портретами Гитлера и Муссолини с их собственноручными подписями, и всячески избегал любой серьезной дискуссии.

Хору казалось, что каудильо пребывает в счастливом неведении по поводу экономической и военно-морской мощи Британской Империи или дружественных ей Соединенных Штатов[1564].

Однако ясно, что Франко с интересом занимался внешней политикой. Бейгбедер, Хордана и Лекерика, испанские министры иностранных дел в разные периоды Второй мировой войны, утверждали, что внешнюю политику определял каудильо, а они прорабатывали детали и воплощали в жизнь его указания[1565]. Начиная с 1945 года франкистские пропагандисты во всю старались показать, будто исключительным архитектором прогерманской политики был Серрано Суньер. Это бессмыслица. Трудно представить, чтобы Франко пассивно позволял своему свояку вершить внешнюю политику. На одном приеме в бразильском посольстве Серрано Суньер пригласил всех присутствующих прийти к нему на коктейль через две недели в поверженном Лондоне[1566]. Он уже плел интриги против министра иностранных дел Бейгбедера и устанавливал непосредственные и тесные отношения с фон Шторером. Серрано сказал германскому послу, что, хотя у Испании и нет необходимости вступать сразу вслед за Италией в войну, «она, однако, должна бдительно следить за происходящими событиями, чтобы вмешаться в нужный момент»[1567]. Тем не менее признать амбиции Серра-но Суньера совсем не значит приуменьшить восторженную приверженность к странам Оси самого каудильо.

И действительно, испанская помощь странам Оси не могла быть оказана без ведома и четко выраженного согласия Франко. В испанских портах обретали провизию и ремонтировались германские подводные лодки, а сменным экипажам разрешалось ездить через испанскую территорию. Таким образом подводные лодки получали возможность подолгу не заходить в германские порты. К июню 1940 года, используя испанские базы и услуги, германские подводные лодки могли достигать северных берегов Бразилии и их радиус действия распространялся все дальше на юг, угрожая британским коммуникациям. Они атаковали конвои в центре Атлантики в полной уверенности, что найдут топливо для возвращения на родину. В случае боевых повреждений подводных лодок командиры могли рассчитывать на проведение ремонта в испанских портах и на лечение там раненых членов команд. Система базирования подводных лодок возникла в конце 1939 года, а в первой половине 1940 года потребовала организации серьезного планирования и создания комплексной инфраструктуры, и создана она была с одобрения Франко, несмотря на его колебания, вызванные страхом перед британской военно-морской мощью. Затем каудильо переложил оперативную ответственность на Бейгбедера. Франко также разрешал германским разведывательным самолетам использовать испанские опознавательные знаки, а радиостанцию в Ла-Корунье предоставил в распоряжение люфтваффе. Осенью 1940 года немцы направят Франко запрос о возможности тайного снабжения германских эсминцев запасами топлива в заливах северного побережья Испании[1568].

Согласно послевоенным исследованиям, проведенным Советом Безопасности Организации Объединенных Наций, во время Второй мировой войны германские самолеты действовали с испанских аэродромов против торговых судов Союзников. Германские самолеты, поврежденные вблизи испанской территории, ремонтировались испанцами, немцы получали возможность детально знакомиться с конструкцией британских или американских самолетов, совершавших вынужденные посадки на территории Испании. Покровительство испанских властей облегчало Германии шпионаж и диверсии на объектах Союзников в Испании. Равным образом германские наблюдательные посты, установленные на средиземноморском побережье, позволяли германскому командованию располагать точной информацией о численности, типах и маршрутах британских и американских торговых судов, вошедших в Средиземное море, и атаковать их[1569].

Апологеты каудильо настойчиво искали предлог, дабы оправдать благожелательный нейтралитет Испании по отношению к Третьему рейху страхом перед мощью вермахта[1570]. Это насквозь фальшивый аргумент. Германия никогда не совершала враждебных акций против Испании. Вермахт начал с лета 1940 года разрабатывать план нападения на Россию, поэтому у него почти не оставалось свободных сил для нападения на Испанию. А с учетом весьма ценной для Германии испанской поддержки и помощи у Гитлера не было в этом никакой необходимости[1571].

Когда 14 июня немцы вступали в Париж, то, несмотря на высоко превозносимую дружбу Франко с Петэном, Испания в 2.30 ночи оккупировала Танжер. Лекерика просто информировал французов накануне в 18.30, что акция настоятельно необходима для обеспечения безопасности города[1572]. Бейгбедер говорил итальянскому временному поверенному Цоппи, что это сделано в момент, «когда Кэ-д’Орсэ очень занята гораздо более серьезными проблемами, а поэтому неспособна помешать осуществлению испанских намерений»[1573]. Потом Франко представит эту акцию как проявление в 1940 году добрососедской заботы о побежденной Франции. На самом деле во время катастрофического поражения, нанесенного им Третьим рейхом, французы сочли действия испанцев как враждебную акцию.

Франко и Серрано Суньер видели в захвате Танжера первый шаг на пути к созданию настоящей империи в Африке. Это решение они приняли вдвоем, не обсуждая его с другими министрами или генштабом[1574]. В адрес каудильо стали поступать восторженные телеграммы от фалангистских организаций с горячими словами благодарности за возвращение испанцам Африки[1575]. Стоя на балконе посольства и выступая перед собравшимися на улице фалангистами, Шторер заявил им, что «чаяния Испании сбудутся»[1576]. На следующий день Вигон, вручив Риббентропу подарок Франко – цепь ордена Ярма и Стрел, сообщил ему о желании Испании завладеть всем Марокко[1577]. Днем позже, 16 июня 1940 года, Гитлер принял Вигона в Шато Акоз (Chateau Acoz), в Бельгии, к югу от Шатле, и сказал ему, что обрадован умением Франко «действовать без разговоров»[1578]. Однако он отклонил предложение вступить в войну, изложенное в письме Франко, и просто признал притязания Испании на Марокко. Вигон, однако, после организованной для него поездки на западный фронт вернулся в Мадрид совершенно очарованный и укрепил убеждение Франко в непобедимости вермахта[1579].

Спустя несколько часов каудильо представился случай внести свою лепту в поражение Франции. Правительство, которое теперь возглавил Петэн, перелетело в Бордо. В половине первого ночи 17 июня Поль Бодуэн, министр иностранных дел, пригласив испанского посла Лекерику и военных атташе Ансальдо и Барросо, обратился к ним с просьбой, чтобы Испания выступила посредником и убедила Германию прекратить военные действия и начать переговоры об условиях мира. С огромными трудностями Лекерика связался с Мадридом и передал просьбу французов. Франко и Хордана обсудили ее и в 3 часа ночи сообщили о ней германскому послу[1580].

Официально считалось, что выбор Петэном посредника обусловлен его высоким мнением о каудильо[1581]. На самом деле невероятное обращение к «самому чистому мечу Европы» (la espada maґs limpia de Europa)[1582] после захвата Танжера указывало на то, что Петэн трезво оценивал тщеславие Франко и желал лишь оттянуть или сорвать открытие потенциальным врагом третьего фронта против Франции[1583]. Вымученное решение французов добиваться прекращения огня было вызвано, в частности, и различными антифранцузскими демаршами Франко в течение 1940 года. И заявление о принятии статуса невоюющей страны, и вступление в Танжер, и развертывание испанских войск у Пиренеев и на границе с Французским Марокко – во всем этом в Париже видели свидетельство того, что каудильо или готов объявить войну Франции, или облегчить немцам наступление в Северной Африке[1584].

В дни крушения Франции Лекерика с помощью своего друга Пьера Лаваля без устали побуждал правительство Петэна к перемирию и уговаривал не продолжать войну с территории Северной Африки, внушая ему, что в этом случае Гитлер может пойти на переговоры и заключение мира. Лекерика утверждал, что крайне правая Франция объединится с Испанией, Италией и Германией при новом порядке, который заменит порочную англо-еврейскую империю[1585]. Франко явно рассчитывал, что, заняв промежуточное положение между проигравшей Францией и победившей Германией, он сможет получить приличный куш в виде колоний. Когда французы слышали от испанцев предложения о прекращении огня, они воспринимали Франко как союзника Гитлера.

Каудильо, по своему обыкновению, вел двойную игру. Он предлагал свои услуги и немцам, и французам. Поскольку Гитлер не проявил интереса к вопросу о вступлении Испании в войну, Франко надеялся поживиться на французской катастрофе. Едва прозвучало предложение о прекращении огня и еще было известно, какие детали могут обозначиться в договоренности между Францией и Германией, Франко дал Лекерике указания потребовать от Франции передачи Испании части французского Марокко – территорий племени бени-зеруал в южном Марокко возле Феса и племени бени-снассен в восточной части Французского Марокко. С некоторым смущением, как если бы он ждал вознаграждения за труды по достижении перемирия, Лекерика на следующий день, 18 июня, передал французам требования Франко. Потеря этих областей серьезно ослабила бы Французское Марокко. Бени-снассен стал бы для Испании рычагом к овладению провинцией Оран в Алжире. На другой день Франко в полном масштабе изложил итальянцам свои претензии: объединение под его протекторатом Испанского и Французского Марокко, части Алжира, расширение испанской части Сахары и испанских территорий в Гвинейском заливе[1586].

Французский посол в Мадриде граф Реном де ла Бом (Renom de la Baume) выслушал два довода в оправдание испанских требований. Первый был типично франкистский: раз уж Франции суждено лишиться части своей империи, то пусть лучше пользу извлечет Испания, а не Германия. Второй довод звучал совсем уж фальшиво в свете тех просьб о помощи, с которыми Франко в это же время обращался к Германии и Италии: Испания, мол, просто намерена держать ситуацию под контролем на случай возникновения племенных беспорядков. Тем не менее, несмотря на почти неприкрытое желание Франко поживиться за счет Франции, во французском правительстве нашлись министры, готовые уступить его требованиям. Но командующий французскими войсками в Алжире генерал Ногэс (Nogues) решительно выступил против каких бы то ни было уступок и в конце концов убедил в этом Петэна. Франко явно хотел подкрепить свои аргументы силой, но Ногэс заявил генералу Асенсио, убедил в этом верховного комиссара в Марокко, что любое вторжение на французскую территорию получит решительный отпор[1587].

Оказывая давление на Петэна, Франко одновременно высказал немцам предложение о вступлении Испании в войну, если будут удовлетворены ее колониальные претензии. На этот шаг, предпринятый всего через три дня после первого демарша, осуществленного при посредничестве Вигона и проигнорированного Гитлером, каудильо, видимо, толкнула не только катастрофа Франции, но и военный психоз, охвативший стараниями фалангистов Мадрид. Поскольку Англия продолжала военные действия и после капитуляции Франции, Франко предложил вступить в войну на стороне Оси, если получит в обмен «военные материалы, тяжелую артиллерию, самолеты для нападения на Гибралтар и, возможно, содействие германских подводных лодок в обороне Канарских островов, а также поставки продовольствия, боеприпасов, горючего и снаряжения, которое ничего не стоило взять с французских военных складов»[1588].

Уверенность Франко в победе Германии и в прочности собственной позиции как партнера стран Оси сказалась и на его поведении с Уэдделлом и Хором. От откровенной холодности он перешел к беспардонному хвастовству. Двадцать второго июня, соблаговолив принять наконец Уэдделла, каудильо самодовольно признался ему, с каким удовольствием предвкушает скорый передел французских и британских колоний. Он отклонил американское предложение об экономическом сотрудничестве при условии сохранения Испанией нейтралитета[1589]. Позже в тот же день Франко твердо заявил британскому послу, что победа Союзников совершенно невозможна. «Почему бы вам не закончить войну сейчас же? – спросил он пораженного Хора. – Вы же никогда не выиграете. Единственно, чего вы добьетесь, продолжая войну, так это уничтожения европейской цивилизации». Явно убежденный в том, что немцы ответят согласием на его предложение, Франко также сказал Хору, что Испании ничего не надо от Британской Империи[1590]. В Мадриде распространился слух, будто Хор предложил Франко Гибралтар в обмен на обязательство Испании не вступать в войну на стороне Оси[1591].

Руководство американского посольства в Мадриде считало равнодушие каудильо к предложениям об экономической помощи следствием его непоколебимой уверенности в победе Германии и в том, что страна-победительница облагодетельствует Испанию. Подозрения британцев и американцев усилились, поскольку накануне было отмечено резкое увеличение Испанией импорта нефти. В этом они усмотрели свидетельство подготовки к войне или намерение тайно помочь Италии[1592]. Подозрения укреплялись тем, что поставки осуществлялись через симпатизировавшего странам Оси Торкилда Рибера (Thorkild Rieber), президента компании «Тексас ойл», который обеспечивал потребности Франко в нефти в период Гражданской войны. По просьбе Британии американский экспорт в Испанию был резко сокращен, что не позволило ей накапливать запасы топлива в интересах Оси. Эта продуманная политика лишала Франко уверенности, необходимой для вступления в войну, хотя не поставила его целиком в зависимость от расположения Третьего рейха[1593].

Продержав каудильо в неведении около недели, немцы холодно ответили на его второе предложение. Убежденный в скором крушении Британии, Гитлер не питал большого интереса к участию Франко в войне и не собирался удовлетворять его желания. Некоторые претензии каудильо противоречили планам фюрера по созданию собственной колониальной империи в Африке. Участие Испании требовало таких поставок зерна и топлива, какие Третий рейх не мог себе позволить. Официальный ответ на испанское предложение был направлен госсекретарем бароном Эрнстом фон Вайцзекером: германское правительство принимает во внимание испанские территориальные притязания в Северной Африке, горячо приветствует испанское предложение о вступлении в войну и обдумает просьбу о военных поставках «в надлежащее время»[1594]. Гитлер не намерен был ставить под угрозу мирные переговоры с Петэном ради притязаний Франко. Разочарованный каудильо тотчас велел Серрано Суньеру сделать запрос о визите в Германию, дабы немедленно сгладить разногласия по вопросам территориальных притязаний и германских поставок[1595].

Именно в этот момент Франко снял с поста министра ВВС генерала Ягуэ. Недовольный медлительностью каудильо в делах, Ягуэ стал еще откровеннее критиковать его. Возмущенный мстительностью Франко, генерал приступил к реабилитации офицеров республиканских ВВС, в числе которых были и франкмасоны. Ягуэ, заняв крайние позиции в своем радикальном фалангизме, оказался вовлеченным в заговор по отстранению Франко от власти, в котором участвовал и генерал Агустин Муньос Грандес, действовавший, впрочем, более осмотрительно. Про участие в заговоре Ягуэ прознали спецслужбы, и 27 июня у него состоялся трудный и бурный разговор с каудильо, после которого генерал был лишен министерского поста и отправлен в ссылку в свою родную деревню Сан-Леонардо в провинции Сория. По неубедительной официальной версии, причиной его отставки стало то, что Ягуэ в беседе с Хором якобы сказал, будто Англия войну проиграла, и поделом ей. Ягуэ выразился не лучшим образом, но его реплика вряд ли была более оскорбительной, чем тон и содержание слов Франко в разговоре с Хором 22 июня[1596].

Франко, Серрано Суньер и Бейгбедер каждый по-своему, с равной степенью раболепия вели себя по отношению к Третьему рейху, а пресса неистовствовала в нападках на Англию, так что инцидент с Ягуэ в этом смысле не показателен[1597]. Германским военнослужащим в форме, на танках и бронетранспортерах позволялось пересекать испанскую границу, а некоторые из них участвовали в небольших импровизированных полуофициальных парадах победы. Генерал Хосе Лопес Пинто, командующий Бургосским военным округом, вместе со своим штабом, под военный оркестр, стоя рядом с германским послом и официальными представителями сан-себастьянского отделения нацистской партии, приветствовал командира германских войск, вышедших 27 июня на испанскую границу. Лопес Пинто устроил официальный прием в честь немцев, произнес тост «Да здравствует Гитлер!» (Viva Hitler). Лишь после неоднократных протестов Хора испанское правительство приняло меры и Лопеса Пинто сняли с его поста[1598].

Скрытного и загадочного Бейгбедера впоследствии стали принимать за англофила, но летом 1940 года он был, по существу, адептом Франко[1599]. То аскет, то волокита, Бейгбедер, как утверждали, пленился величавой и юной баронессой фон Шторер. Летом 1940 года стало предельно ясно, что управление вопросами внешней политики всецело взяли на себя Франко и Серрано Суньер. Последний, воспользовавшись любовными похождениями Бейгбедера, внушил каудильо сомнения в его благонадежности[1600]. В безнадежной попытке сохранить свой пост, Бейгбедер стал еще более настойчиво демонстрировать свои прогерманские настроения. Так, 23 июня Бейгбедер предложил задержать герцога и герцогиню Виндзорских, которые проезжали по испанской территории с юга Франции в Лиссабон, на случай, если немцы пожелают вступить с ними в контакт[1601].

Возможно, считая Бейгбедера маловлиятельной личностью, Шторер решил прояснить вопрос о герцоге Виндзорском через Серрано Суньера, который, в свою очередь, обратился за советом к каудильо. Сопровождать герцога было поручено испанскому дипломату Хавьеру Бермехильо – «Тигру», и его личные доклады заставили Франко поверить, что бывший король мечтает о роли миротворца. Летом 1940 года Серрано Суньер и Франко принимали деятельное участие в германских махинациях, направленных на то, чтобы воспрепятствовать герцогу Виндзорскому занять пост губернатора на Багамах, поскольку немцы хотели использовать его на мирных переговорах с Англией против «черчиллевской клики». Множество раз в операции использовался Николас Франко, посол в Лиссабоне; в Португалию направили и Мигеля Примо де Риверу, главу мадридского отделения Фаланги. Ему было велено уговорить своего друга герцога не ехать на Багамы. В надежде соблазнить герцога ролью английского Рудольфа Гесса ему сообщили через Анхела Алкасара де Веласко, одного из испанских эмиссаров и близкого Серрано Суньеру человека, что британская секретная служба разработала план его убийства[1602]. Однако все эти потуги оказались тщетными.

Летом Франко все так же высокомерно держался с Хором. Он, несомненно, получил огромное наслаждение, передав ему во второй половине июня условия мира, предлагаемые Гитлером[1603]. Каудильо уполномочил Бейгбедера предложить Хору добрые услуги Испании по передаче в Берлин британской просьбы о прекращении огня[1604]. Хор полагал, что единственным способом удержать Испанию от вступления в войну могла стать политика нагнетания антивоенных настроений в Испании и выражение готовности предоставить ей помощь в предотвращении надвигающегося голода. Недоброжелатели Хора считали такую тактику попустительством Франко. Попытки сбросить каудильо казались Хору безрассудными, ибо немцы могли воспользоваться успехом левых как предлогом для вторжения в Испанию. С другой стороны, в целях сдерживания Франко Хор считал весьма целесообразными массовую обработку и даже подкуп высших офицеров испанской армии[1605].

Семнадцатого июня Хор выехал в Лондон для консультаций о том, как ему реагировать, если испанцы поднимут вопрос о Гибралтаре. По возвращении его поразил размах антибританских демонстраций. Военный кабинет Великобритании на своем заседании 18 июня решил, что посол должен в подобном случае настаивать на дополнительных консультациях с Лондоном. Если испанцы проявят нетерпение, Хору следует сказать, что по очевидным причинам вопрос о Гибралтаре не может решаться во время войны, но Лондон будет готов обсудить с Испанией «этот или любой другой вопрос, представляющий взаимный интерес, после окончания военных действий [без специального упоминания, однако, Гибралтара]»[1606]. На самом же деле Ричард Остин Батлер (Butler), заместитель парламентского секретаря по иностранным делам, уже сообщил 8 июня франкистскому послу герцогу де Альбе, что «Англия расположена обдумать впоследствии все проблемы и чаяния Испании, включая Гибралтар»[1607]. Хор и Галифакс продолжали утверждать, что Франко нужно удерживать от войны, обещая ему уступки в вопросе о суверенитете над Гибралтаром. Черчилль отложил рассмотрение этого вопроса, направив Галифаксу меморандум от 26 июня: «Уверен, мы ничего не выгадаем, предлагая «обсудить» вопрос о Гибралтаре в конце войны. Испанцы поймут, что если мы выиграем войну, то обсуждения будут бесплодными, а если проиграем, в них отпадет необходимость». Однако Галифакс и Хор утверждали, что категорический отказ обсудить проблему Гибралтара сыграет на руку приверженцам Оси в Мадриде. В конце концов Черчилль принял их аргументы. В сентябре Хор доверительно сообщил Бейгбедеру, что Британия будет готова говорить о Гибралтаре после войны[1608].

Туманные обещания будущих переговоров не соблазняли Франко, который рассчитывал получить солидный куш от стран Оси. Поэтому не удивительно, что Серрано Суньер продолжал выбивать себе официальное приглашение в Германию[1609]. Несмотря на заискивания испанцев, немцы не спешили отвечать им взаимностью. Гитлер сказал итальянцам, что не хочет видеть испанцев во Французском Марокко, дабы не провоцировать британцев на высадку там. Фюрер, нуждаясь в авиабазах в Марокко, уже начал приглядываться к одному из Канарских островов. Эти планы Гитлера никак не согласовывались с представлением Франко о собственном месте в будущем новом мировом порядке[1610]. Берлин попросил фон Шторера подтвердить, что Испания больше не экспортирует стратегические товары во Францию и Британию. Считалось, что испанское сырье должно экспортироваться только в Третий рейх[1611].

Явное неприятие фюрером предложений Франко не встревожило последнего. На это указывали продолжавшиеся попытки устроить визит Серрано Сунь-ера в Берлин. К тому же каудильо оставался горячим приверженцем переговоров с Германией об условиях вступления Испании в войну. Франко весьма обрадовался приезду в конце июня адмирала Канариса. Со времени Гражданской войны между ними установились хорошие личные отношения. В строгом рабочем кабинете Канариса в Берлине среди немногочисленных сувениров была и большая фотография каудильо с его пространным автографом[1612]. Находясь в Испании, Канарис говорил с Бейгбедером, Вигоном и Франко и дал определенно понять, что в данный момент Германия не питает интереса к вступлению Испании в войну. Однако он доставил предложение о специфическом сотрудничестве. На встрече 6 июля Канарис оказывал на Франко давление, желая получить от него разрешение германским войскам пересечь испанскую территорию в случае британского вторжения в Португалию или в случае вступления Португалии в войну на стороне Британии. При этом Канарис предложил каудильо использовать впоследствии эти войска для возврата Испании Гибралтара. Франко проявил осторожность, ибо отдавал себе отчет в том, что позволить германским войскам вступить на полуостров – значит лишь закрепить за Португалией и Испанией марионеточный статус. С другой стороны, каудильо охотно использовал бы германские войска, чтобы подчинить Португалию Испании. Поэтому Франко ответил, что для акции в Португалии или Гибралтаре вполне подошли бы испанские войска, если их укрепить артиллерией и авиацией[1613].

Позже, в этот же день, встретившись с португальским послом, Франко под свежим впечатлением от разговора с Канарисом держался с Перейрой свысока. Генералиссимус советовал Португалии как можно скорее отказаться от договора о дружбе с Британией, утверждая, что Гитлер «необычайный человек, умеренный, чувствительный, исполненный духа гуманизма и великих идей». Франко напрочь забыл о своем былом восхищении французской армией. Теперь он заявлял, что давно предвидел поражение Франции, ибо французы пали духом и не хотели воевать. Каудильо назвал Дюнкерк позором и произнес: «Германия выиграла войну. Самое большее, на что способна Британия, это еще немного потянуть в надежде выторговать более выгодные условия мира получше»[1614]. Перейра опасался, что Франко замышляет использовать свои отношения с Третьим рейхом, дабы установить контроль над Португалией точно так же, как хочет даром получить французские колонии. В первую неделю июля испанские войска были развернуты у границ с Португалией[1615]. Еще со времени Гражданской войны от самых экстремистски настроенных фалангистов звучали призывы немедленно аннексировать Португалию, и теперь они раздались вновь[1616]. Франко и Серрано Суньер еще до запроса Канариса использовали угрозу враждебных акций со стороны Германии против Португалии, используя территорию Испании как средство разорвать англо-португальский альянс и вынудить Португалию стать зависимым от Испании союзником. Двадцать шестого июня Серрано Суньер провел с Перейрой в Эскориале всю вторую половину дня, пытаясь убедить его, что Португалия должна стряхнуть с себя «мертвый груз союза с Англией»[1617].

На встрече с Франко 6 июля Перейра передал предложение Салазара Испании доработать договор о дружбе с Португалией 1939 года. Каудильо согласился начать переговоры о дополнениях к договору, желая, чтобы новое испано-португальское соглашение оставалось в тайне. Видимо, Франко опасался, как бы немцы не сочли, будто он нетверд в своей приверженности Оси. Португальская позиция состояла в том, чтобы, укрепив иберийский фронт, сдержать немцев. Намерения каудильо были прямо противоположны. Тринадцатого июля Николас Франко передал срочное послание от каудильо Оливейре Салазару, в котором тот предлагал в помощь Португалии все испанские вооруженные силы для защиты «от любых требований или угроз со стороны Англии»[1618].

Португалия, уверенная, что Британия не нарушит прежних договоренностей, предложила Испании пойти по пути взаимного укрепления нейтралитета. Подписанную 29 июля 1940 года поправку к испано-португальскому договору о дружбе и ненападении 1939 года Хор воспринял как триумф политики умеренности Бейгбедера. Таким образом, и Франко, и Салазар приобретали хотя и ненадежное, но все-таки подспорье на случай вторжения британцев или немцев на Пиренейский полуостров. Салазар видел в каудильо хищника, которого следует нейтрализовать, но вместе с тем и возможное связующее звено с Осью, если та победит. Франко вынашивал планы прибрать к рукам Португалию с помощью стран Оси, но договор позволял ему маскировать свои намерения, а также укреплять канал связи с Британией, если, к несчастью, ей повезет в войне[1619].

Летом 1940 года вера каудильо в торжество стран Оси крепла. Семнадцатого июня, в ходе празднования четвертой годовщины националистского восстания, Франко выступил перед Национальным советом ФЭТ и де лас ХОНС в своем прежнем антисемитском и агрессивно-империалистическом тоне. «Кровь павших пролита, чтобы создать Нацию и основать империю… Подписывая свое завещание, эта святая королева давала политические наставления своему народу: контроль над Гибралтаром, Африканские владения, политическое единство». Войдя в раж, каудильо заявил в духе фашистского экзистенциализма: «Мы ищем жизни суровой, жизни трудной, жизни мужественных народов… В первой европейской битве по установлению нового порядка мы принесли в жертву пятьсот тысяч человек ради спасения и единства Испании. Мы не стоим в стороне от мировых проблем… Испания… располагает двумя миллионами воинов…» Он воздал хвалу дисциплине и единству как основе реализации Испанией своих планов и как секрет гитлеровских «фантастических побед на полях Европы»[1620].

На следующий день состоялся парад в честь победы в Гражданской войне. В праздновании были заранее предусмотрены шествия под лозунгом «Испанский Гибралтар», что вынудило Хора и его жену демонстративно покинуть дипломатическую трибуну[1621]. В 1940 году Франко еще не считал победу Оси одолением коммунизма, ибо тогда Германия и Россия были союзниками, однако позже говорил именно так. В ту пору каудильо утверждал в своих речах, что Ось ведет войну с разлагающимися демократиями, или «плутократиями». Пресса Третьего рейха и фашистской Италии весьма восторженно откликнулась на выступление Франко 17 июля. На следующий день было объявлено, что Гитлер наградил Франко высшим орденом Третьего рейха, которым удостаивается иностранец – Большим Золотым крестом ордена Германского Орла[1622].

По иронии судьбы, этот знак расположения фюрера затмил Франко глаза: он не уловил значения долговременного перемирия Гитлера с Францией. Не осознал, что теперь рухнули его надежды урвать значительную часть французских территорий в Северной Африке. Поэтому в течение лета каудильо все еще пытался завладеть чем-нибудь из французских территорий, разжигая на них восстания племен, чтобы оправдать испанскую интервенцию[1623]. Но из этого ничего не вышло. Еще более унизительными выглядели его отношения с Лондоном. Как ни выказывал каудильо преданность Оси, ему приходилось считаться с суровой экономической действительностью. Британцы имели возможность регулировать поток нефти в Испанию и тем самым препятствовать ее военным приготовлениям. Дефицит горючего крайне отрицательно сказывался на выпуске промышленной продукции, обрекал дома, больницы и школы на холодную зиму. На дорогах Испании появлялось все больше газогенераторных автомобилей, работающих на дровах и угле. Франко приходилось против воли держать некоторые двери открытыми, поскольку помощь со стороны Германии шла плохо. Двадцать четвертого июля Франко подписал соглашение с Британией и Португалией о товарообмене в рамках стерлинговой зоны[1624].

Упорное сопротивление Британии заставило Гитлера скорректировать свое отношение к вступлению Испании в войну. Провал попыток люфтваффе разгромить в битве за Британию королевские ВВС привел к срыву гитлеровских планов вторжения – операции «Морской лев». Немцы отказались от идеи покорить Британию прямым наступлением. Пятнадцатого августа генерал Йодль предложил усилить подводную войну против Англии и захватить нервные узлы империи – Гибралтар и Суэц, чтобы поставить под контроль стран Оси Средиземное море и Ближний Восток. Уже 2 августа Риббентроп информировал Шторера: «Теперь мы хотим добиться скорейшего вступления Испании в войну»[1625].

В Германии всерьез взвесили все преимущества и недостатки участия Испании в войне. После дискуссий с Риббентропом Шторер направил 8 августа в Берлин пространный меморандум, в котором сообщил, во что обойдется участие Испании в войне и какие выгоды сулит объявление ею войны Англии. Он напомнил заявление Бейгбедера от 3 августа о том, что без германской помощи дефицит горючего не позволит Испании воевать более полутора месяцев, а это был еще весьма оптимистичный прогноз. Главным преимуществом испанского участия стал бы удар по английскому престижу, прекращение экспорта в Англию испанских руд и пирита, приобретение немцами принадлежащих англичанам рудников и, прежде всего, контроль над Гибралтарским проливом. Основными недостатками виделись возможный захват Англией Канарских островов, Танжера и Балеарских островов и расширение зоны Гибралтара, английская высадка в Португалии, соединение английских и французских войск в Марокко и то тяжелое бремя, которым станут для Германии и Италии поставки продовольствия и горючего в Испанию. Шторер также привлек внимание Берлина к огромным трудностям, связанным с транспортировкой военной техники в Испанию, с ее узкими дорогами и нестандартным размером железнодорожной колеи. Шторер полагал, что важно избежать раннего вступления Испании в войну, поскольку она может не выдержать и добавить угрозы для Германии[1626].

Столь же пессимистическим оказался доклад, составленный германским верховным командованием, полагавшим, что у Испании мало артиллерии для укомплектования армии военного времени, боеприпасов хватит лишь на несколько дней военных действий, а производственные мощности военных заводов куда ниже требований военного времени. Укрепления на границе с Португалией отсутствуют, а на пиренейской границе недостаточны по количеству и качеству. «Сооружения, возведенные вокруг Гибралтара, бесполезны. По существу, на них лишь угробили строительные материалы». Испанское верховное командование в докладе расценивалось как «инертное и догматичное», так и не преодолевшее образ мыслей времен колониальной войны. Доклад подводил к тому, что «без иностранной помощи Испания сможет вынести лишь очень недолгую войну»[1627].

Тем не менее немцы начали производить оценку первостепенных потребностей Испании в гражданской и военной областях – в горючем, зерне и других жизненно важных продуктах. Цифры, которые испанцы назвали только для удовлетворения гражданских нужд, оказались впечатляющими, но реалистичными, то есть они не должны были отпугнуть немцев: 400 тысяч тонн бензина, 600–700 тысяч тонн пшеницы, 200 тысяч тонн угля, 100 тысяч тонн дизельного топлива, 200 тысяч тонн мазута, а также другие внушительные количества сырья, включая хлопок, резину, древесину, пеньку, джут и так далее[1628]. В третью неделю июля адмирал Канарис снова приехал в Испанию, чтобы обследовать район вокруг Гибралтара и составить план нападения на «скалу». Он также имел указания уточнить в деталях масштабы поставок военной техники, необходимой Испании для любого участия в боевых действиях на стороне Германии.

Канариса сопровождал генерал ВВС Вольфрам фон Рихтхофен, в свое время командир легиона «Кондор». Их принял генерал Вигон, заменивший 27 июня Ягуэ на посту министра ВВС, и генерал Мартинес Кампос, начальник генштаба испанских вооруженных сил. У Канариса сложилось мрачное впечатление о военных возможностях Испании. Он сказал генералу Францу Гальдеру (Halder), начальнику германского генерального штаба, что «по собственной инициативе Испания ничего с Гибралтаром не сделает»[1629]. В отличие от германской стороны, в Мадриде не особенно задумывались над острой проблемой укомплектования испанской военной машины, поскольку в официальных кругах широко распространилось убеждение, что победа будет быстрой. Франко испытывал такую уверенность в себе, что набросал карту своей «африканской империи» и передал ее Гитлеру через генерала Эухенио Эспиноса де лос Монтероса, своего нового посла в Третьем рейхе. Желая убедить страны Оси в том, как полезна Испания, Бейгбедер и Франко решили проинформировать Берлин, что благодаря недавнему соглашению с Лиссабоном «удалось отчасти вывести Португалию из британской орбиты и вовлечь в нашу»[1630].

Включением Португалии в испанскую сферу интересов Франко похвастался и в меморандуме, составленном им с Бейгбедером и направленном Шторе-ром 21 августа на Вильгельмштрассе[1631]. Опасаясь, что молчание Берлина в ответ на его инициативы может означать отказ на участие Испании в послевоенном разделе трофеев, и удовлетворенный начавшимися 10 августа массированными налетами люфтваффе на Лондон, Франко 15 августа написал из Мадрида бодрое письмо Муссолини. В нем он напомнил дуче о притязаниях Испании на территории в Северной Африке. Каудильо дал понять, что Испания готова объявить войну, и это зависит только от германских поставок. Муссолини получил письмо 23 августа и ответил двумя днями позже весьма теплым посланием, избежав, однако, каких бы то ни было обещаний и обязательств по конкретным вопросам. Он выражал мнение, что для Испании не вступить в войну значило бы «поставить себя в стороне от европейской истории, особенно будущей истории, которую будут определять две победоносные державы Оси», и высказывал «полную солидарность фашистской Италии» с устремлениями Франко. Между тем дуче дал ясно понять, что, если Франко будет ждать момента, когда с Британией неизбежно покончат, ему придется расстаться с мыслью о приобретениях в Африке[1632].

Весьма показательна реакция Франко на письмо Муссолини. Оно пришло в итальянское посольство в Мадриде, когда Франко находился в своей летней резиденции Пасо-де-Мейрас под Ла-Коруньей. Недавно прибывший новый посол Италии Франческо Леквио (Lequio) еще не успел представить ему свои верительные грамоты и без нарушения протокола не мог просить аудиенции у Франко для вручения письма. Поэтому он просто проинформировал о нем Бейгбедера, который тотчас позвонил каудильо. Нарушив протокол, Франко немедленно направил Леквио официальное приглашение посетить Ла-Корунью в качестве гостя испанского правительства. В Пасо-де-Мейрас посла встретил генерал Москардо, высший военный чин в окружении Франко, и препроводил к каудильо. Спонтанности приглашения соответствовала торжественность приема. Некто из свиты Франко сказал Леквио, что каудильо «глубоко и искренне восхищается дуче». Франко, тронутый и обрадованный тем, что Муссолини в своем письме фактически предлагает ему стать на равных с лидерами Оси, срывающимся от волнения голосом воскликнул: «Как всегда, дуче кристально ясен! Как всегда, он говорит по существу. Если бы они [западные страны] прислушались к нему, то не оказались бы в нынешнем состоянии хаоса». Выступив затем с резкими выпадами против Британии и Соединенных Штатов, каудильо доверительно сообщил Леквио, что вполне уверен в поражении Англии. Он добавил также, что упорное сопротивление этой страны в лучшем случае превратит ее в американскую колонию[1633].