С окончанием Гражданской войны Франко охватила безудержная эйфория. Победа укрепила в нем две давние иллюзии. Тщательно создававшийся им образ средневекового воина-крестоносца, защитника веры, того, кто возродит былое испанское национальное величие, обрел реальные черты. Отношения с Церковью стали важной частью этого театрального реквизита[1367].
Девятнадцатого марта Гома написал Франко, что новоизбранный Папа Пий XII (Эудженио Пачелли) шлет ему свое благословение. Третьего апреля каудильо получил от Гома очередное послание, укрепившее его в мысли о своей божественной миссии: «Господь нашел в лице Вашего Превосходительства достойное орудие своих провиденциальных планов»[1368]. Церковь отождествляла себя с каудильо, что и не замедлило проявиться. Шестнадцатого апреля Пий XII выступил с речью на испанском языке по ватиканскому радио. «С безмерной радостью» Папа дал свое апостолическое благословение победителям и особо отметил «самые благородные и христианские чувства» главы государства. Текст подготовил Гома[1369].
Поскольку Франко во всеуслышание заявил о своей ненависти к либеральной демократии и большевизму, не оставалось сомнений в том, на чьей стороне окажутся его симпатии после того, как Гитлер развяжет войну с целью уничтожения того и другого. По своей силе ненависть каудильо к коммунизму сопоставима только с другой навязчивой идеей – ненавистью к масонству. Утрату империи вообще и катастрофу 1898 года в частности он приписывал сговору испанских и североамериканских масонов. Франко считал, что республиканской стороной во время Гражданской войны руководили заговорщики из масонов, большевиков и евреев. В январе 1937 года он приказал изгнать масонов из армии. В тот год на работу в националистскую пресс-службу в Бургосе пришел один из крайне правых и маниакальных противников масонства отец Хуан Тускетс, чтобы вынюхивать, не проявляется ли в чем-либо влияние его врагов. Одним из ближайших к Тускетсу людей был отец Хосе Мариа Буларт, личный священник Франко[1370]. В последующие два года Франко уделял повышенное внимание к работе Тускетса, стараниями которого его штаб-квартира собрала огромное досье на восемьдесят тысяч подозреваемых в масонстве, хотя в 1936 году в Испании насчитывалось не больше десяти тысяч франкмасонов, а после 1939 осталось меньше тысячи. Эти досье пригодятся в чистке, проводившейся в сороковые годы по «закону о репрессиях против масонства и коммунизма», представленному и принятому в феврале 1940 года. Сам каудильо увлекся собиранием масонских реликвий и публикаций и создал собственное масонское grotto[1371].
Неприязнь каудильо к франкмасонству отчасти объясняется его враждебностью к демократическим державам. Как «африканца», его давно возмущали действия Британии и Франции, ибо он считал их виновными в том, что Испания оказалась в подчиненном положении на международной арене. Хотя британская политика невмешательства весьма способствовала победе Франко в Гражданской войне, он не мог простить Лондону, что тот не поддержал его более открыто. К Франции каудильо относился с презрением и негодованием, поскольку эта страна поддерживала республику, хотя и нерешительно. Получилось так, что на гребне победы Франко, окруженный подхалимами, счел себя достойным партнером Гитлера и Муссолини, одним из новых лидеров, реорганизующих мир по-новому, на более справедливой основе. Он не делал секрета из своих колониальных амбиций. Этот третий фашистский диктатор рассчитывал (чему свидетельство его интервью с Мануэлем Аснаром) в будущем урезать власть Британии и Франции в Средиземноморье и в качестве наследника Карла V и Филиппа II создать новую колониальную империю в Северной Африке. Еще 2 февраля 1938 года каудильо с одобрением отнесся к идее сделать императорскую корону и щит Карла V гербом испанского государства, а также сохранил колонны и девиз «plus ultra» как символы внешней экспансии[1372]. Несмотря на манию величия и склонность сравнивать себя с королями прошлого, Франко понимал: осуществление его планов зависит от расположения держав Оси.
Однако каудильо знал, что нужно выждать. Отдавая себе отчет в том, что следует добиться дипломатического признания Британией и Францией и тем самым окончательно сломить моральный дух приверженцев республики, он, однако, не сразу согласился присоединиться к Антикоминтерновскому пакту и испытывал по этому поводу сомнения вплоть до заседания кабинета министров 20 февраля 1939 года[1373]. Каудильо сказал барону фон Штореру и графу Виоле, что этот давно предрешенный выбор «идет от сердца», а проволочку свалил на Хордану. Итальянцев Франко просил держать решение в тайне, пока не закрепятся результаты победы[1374]. Муссолини собирался воспользоваться успехом каудильо для давления на Францию. Пресса в фашистской Италии ликовала, заявляя: «Победа Испании – фашистская победа». Чано считал, что теплые отношения с Франко дадут возможность Италии выйти в Атлантику и прервут связь Франции с Африкой[1375].
Муссолини, отводя каудильо незначительную роль, разделял его мнение, что трио фашистских диктаторов подрывает англо-французскую гегемонию. Дуче покровительственно советовал Франко, как вести дела. Он не рекомендовал каудильо реставрировать монархию, и тот, обычно из гордости не принимавший советов, возрадовался, ибо это отвечало его собственным намерениям. В течение всей войны после каждой победы генералиссимус посылал Альфонсу XIII телеграммы, но после взятия Мадрида он этого не сделал. Возмущенный Альфонс XIII пришел к выводу, что Франко не желает реставрировать монархию[1376]. Опальный король, как говорят, незадолго до смерти произнес: «Я подобрал Франко, когда он был никем. А он двурушничал и обманывал меня на каждом шагу»[1377].
Десятого марта каудильо сообщил генералу Гамбаре, главе итальянской военной миссии, что ему придется остаться нейтральным в большой войне, если он не получит значительной военной помощи от Оси[1378]. Надеясь, что помощь Оси позволит ему играть более активную роль на международной арене, Франко часто жаловался немцам и итальянцам по поводу давления на него Франции. Со своей стороны испанские и германские военные верхи весьма желали помочь Испании, рассчитывая, что эта помощь поставит испанские вооруженные силы в зависимость от их техники и вооружения[1379].
Антикоминтерновский документ был подписан в Бургосе[1380] 27 марта[1381]; об этом акте солидарности со странами Оси публику известили 6 апреля[1382]. Николас Франко, испанский посол в Лиссабоне, сказал Оливейре Салазару, что присоединение Испании к Антикоминтерновскому пакту – «это выражение политического кредо и ясная манифестация будущей политики»[1383]. Начав вести двойную игру, миниатюрный граф де Хордана в разговоре с прибывшим в Мадрид в конце марта новым британским послом, сэром Морисом Драммондом (Drummond) Питерсоном, попытался умалить значение этого шага, назвав его жестом идеологической солидарности[1384]. Желая рассеять британские подозрения, Франко сказал португальскому послу, что Антикоминтерновский пакт – это просто «розовая водичка» и Испания не безоговорочно связана с Осью[1385]. Это заверение было опровергнуто подписанием 31 марта в Бургосе испано-германского договора о дружбе. Договор обязывал обе стороны в случае войны воздерживаться «в политической, военной и экономической областях от любых действий, невыгодных партнеру по договору или выгодных его противнику»[1386].
Укрепление связей с Германией распаляло честолюбивые фантазии каудильо. Амбициозен он был всегда. Его стремительная военная карьера, продвижение от капитана до генерала подтверждают это. Тем не менее до 1936 года амбиции Франко проявлялись в желании занять высшие посты, доступные военному – стать командующим военным округом, начальником генштаба, верховным комиссаром в Марокко и так далее. Военный мятеж открыл ему совершенно новые перспективы, и мечты его невероятно быстро осуществлялись. Мятежник, полагавший, что скоро снова вернется на Канарские острова, занял пост главнокомандующего. Получив звание генералиссимуса, Франко возжелал стать главой государства. Не успел он добиться этой цели, как у него появилась идея создания единой партии – как у его союзников по Оси. Укротив различные политические силы внутри националистской коалиции и став национальным главой ФЭТ и де лас ХОНС, каудильо задумался о том, чтобы выйти на международную арену, как это с успехом сделали Гитлер и Муссолини. В этом отношении унижение западных демократий в Мюнхене произвело на него исключительно сильное впечатление, особенно после нервозности, с которой он дожидался исхода чехословацкого кризиса.
Пропагандистская машина режима стала вовсю трубить о том, что каудильо – достойный современник дуче и фюрера, достойный наследник великих королей-полководцев славного имперского прошлого Испании. Последние три года амбиции Франко непомерно возрастали, поэтому кризис в Европе он сочтет удобным для себя случаем. Как глава государства, главнокомандующий вооруженными силами, глава правительства и национальный руководитель объединенной партии каудильо обладал полномочиями, неведомыми даже во времена Филиппа II. Достигнув вершины власти и снискав авторитет внутри Испании, он хотел добиться признания и на международной арене, чтобы удовлетворить свои амбиции и исправить историческую несправедливость, совершенную Британией и Францией по отношению к Испании. 1939–1940 годы станут пиком амбиций каудильо. Он вынашивал план возродить империю малым трудом, держась в тени Гитлера. Но в ходе Второй мировой войны Франко поймет, что так он успеха не добьется. И тогда со свойственной ему гибкостью он даст задний ход и начнет укреплять то, что имеет, – власть в границах Испании.
В апреле же 1939 года каудильо не соизмерял безграничные амбиции со стоящими перед ним политическими задачами, с экономической и военной слабостью, оставшимися ему в наследство после Гражданской войны. Но в одной области его самоуверенность оказалась уместной. Сталкиваясь с враждебностью побежденных республиканцев, а также с амбициями и соперничеством различных сил националистской коалиции, он действовал умело и безжалостно. Инстинкты Франко, развившиеся в Африке, побуждали его решать проблемы Испании так, как если бы он находился в Марокко в должности верховного комиссара. Другими словами, он поведет себя как полновластный военный колониальный правитель. Врага – побежденных республиканцев – каудильо будет жестоко громить, «семействами» в лагере националистской коалиции – манипулировать, словно дружественными марокканскими племенами, задабривая их подачками, заставляя соперничать друг с другом, втягивая в коррупцию и проводя репрессии так, чтобы возбудить их взаимные подозрения, но не позволить им ничего решать без верховного арбитра.
Однако если Франко чувствовал себя уверенно в политическом отношении, то военные и экономические возможности Испании вряд ли допускали внешнеполитический авантюризм. Армия не могла защитить страну в уже стоящей на пороге большой войне, а о захватах за рубежом и думать было нечего. Хотя кое-что из современного вооружения, завезенного немцами и итальянцами, и осталось после апреля 1939 года, но интенсивное использование в боях весьма существенно снизило его кондиции. Трудности в получении запчастей, не говоря уж о необходимости платить за уже имеющиеся, еще более снижали его значение. Франко, по существу, ничего не сделал для создания военно-воздушных сил или бронемеханизированных частей. После демобилизации (летом 1939 года) половины националистской армии под командованием каудильо оставалось еще более полумиллиона солдат и 22 100 офицеров[1387]. Осторожный каудильо, стремящийся к военному величию, содержал такую огромную армию, чтобы иметь под рукой мощный репрессивный механизм. Подвергаясь давлению подхалимов и фалангистских фанатиков, желающих укрепить связи с державами Оси, Франко не отдавал себе должного отчета в том, что с такими вооруженными силами ему вряд ли достанется заглавная роль в предстоящей большой игре.
Однако в начале лета 1939 года каудильо был не прочь продемонстрировать силу на международной арене. Он приказал сосредоточить довольно большие силы на границах с Францией и у Гибралтара. Весьма обеспокоенное французское правительство направило своим послом в Мадрид 84-летнего маршала Филиппа Петэна. В этом проявился отчаянный страх французов: престиж Петэна польстит каудильо и уменьшит его враждебность к Франции. Франко и Петэн были знакомы, но не питали друг к другу симпатии – вопреки утверждениям франкистской пропаганды и самого каудильо[1388]. По мнению Леона Блюма, «это слишком повышало значение начинающего диктатора». Узнав о намерении французского правительства, каудильо, как говорят, прослезился от волнения[1389]. Петэн прибыл, намереваясь развивать отношения в духе доброй воли и сотрудничества[1390]. Однако слезы каудильо высохли весьма быстро. Это назначение дало пищу его самомнению, и он заставил почтенного маршала ждать дольше обычного, когда тот явился с верительными грамотами. В ответ на лестные слова Петэна Франко произнес официальную дружественную речь, после чего, однако, и он сам, и его министры выказали новому послу явное пренебрежение[1391]. Возмущенный Петэн никогда не простил этого Франко. Французское правительство, обеспокоенное угрожающими передислокациями испанских войск и присоединением каудильо к Антикоминтерновскому пакту, быстро отозвало Петэна в Париж для консультаций. Но маршал не верил во враждебные намерения Франко[1392].
Несмотря на активность вблизи французских границ, каудильо в своей речи 11 апреля по случаю вручения верительных грамот новым британским послом старательно приуменьшил значимость своей внешнеполитической ориентации. Схватывающий все на лету и несколько высокомерный Питерсон не понравился Франко. Послу сказали, что каудильо говорит по-французски, и он попытался беседовать с ним на этом языке, однако убедился, что тот не понимает его. Тогда Питерсон пригласил переводчиком своего военного атташе, майора Мэхони из Ирландской гвардии, очень высокого, одетого по всей форме, включая кивер, – к большому неудовольствию коротышки Франко[1393].
Постоянно стараясь поспеть за своими союзниками из Оси и подчеркнуть солидарность с ними, 8 мая каудильо вывел Испанию из Лиги Наций[1394]. При всем том к визиту в Испанию 10 мая фельдмаршала Геринга так плохо подготовились, что будущий рейхсмаршал сильно невзлюбил Франко. Контраст с приемом в Испании летом того же года Чано был слишком явным[1395]. Когда Гитлер и Муссолини подписывали в конце мая 1939 года Стальной пакт[1396], Франко, дабы проявить воинственность по отношению к Британии, послал войска к Гибралтару. В то время он был поглощен массовыми театрализованными представлениями, во время которых его прославляли и восхваляли. Подобные действа обожали и Гитлер, и Муссолини. Между серединой апреля и серединой мая прошло несколько помпезных парадов победы в основных центрах провинций Андалусии и Валенсии. В них наряду с испанскими войсками приняли участие и войска стран Оси. Консервативный каталонский политик Франсеск Камбо отметил в своем дневнике: «Он словно не чувствует и не понимает, в какой жалкой, отчаянной ситуации оказалась Испания, ни о чем не думает, кроме своей победы, если тешится, совершая этот круг почета по стране. Он напоминал тореадора, который после удачного удара делает круг по арене, наслаждаясь аплодисментами, собирая брошенные ему сигары, береты и жакеты»[1397]. Празднования, достигшие кульминации 19 мая, позволили Франко поставить себя рядом с Гитлером и Муссолини. Вместе с тем, внушая народу, что он подобен великим средневековым полководцам Испании, каудильо унижал побежденных республиканцев. Восемнадцатого мая он торжественно въехал в столицу. Ее главные улицы были украшены красно-желтыми националистскими флагами. Центральная – Пасво-де-ла-Кастельяна – была переименована в проспект Генералиссимуса Франко. Пресс-бюллетень, выпущенный Бургосом, оповещал, что «генерал Франко вступит в Мадрид после церемонии, подобной той, которая состоялась в средние века, когда Альфонс VI в сопровождении Сида взял Толедо»[1398]. На самых высоких горах во всех провинциях зажгли костры. На другой день двести тысяч солдат и офицеров, растянувшись на двадцать пять километров, прошли перед каудильо в параде победы.
Франко принимал парад в военной форме цвета хаки, в голубой рубашке фалангистов и красном берете карлистов. Процессия, возглавляемая генералом Андресом Саликетом, двинулась в 9 часов утра. За оркестром карабинеров прошел батальон «ардити»[1399] в черных рубашках. Они подняли свои кинжалы в древнеримском приветствии. Это вызвало восхищение толпы, равно как и быстроходные итальянские танки, и другая техника, и кавалерия регулярной итальянской армии. Потом по мокрым от дождя улицам в течение пяти часов шли фалангисты с простреленными в боях Гражданской войны флагами, карлистские «рекетес» с громадными распятиями, регулярные испанские войска, солдаты Иностранного легиона и марокканские наемники. Специальной частью парада было прохождение конной милиции андалусских «сеньоритос»[1400] на бесценных арабских скакунах и пони для поло. Это была дань уважения классовой принадлежности бойцов, которые проявили себя в период захвата частями Кейпо де Льяно районов Андалусии, правда, не слишком эффективно. Другого рода символами были португальские добровольцы, воевавшие на стороне Франко (они замыкали парад), и возглавляемый генералом фон Рихтхофеном гитлеровский легион «Кондор». Над головами пролетела большая группа бипланов, составив слова «VIVA FRANCO». Еще один аэроплан вывел имя Франко дымом в небе. Генерал Варела вручил каудильо высший орден Испании за воинскую доблесть – крест Святого Фердинандо с лаврами[1401].
Этот парад позволил Франко изобразить себя достойным партнером стран Оси. Речь каудильо должна была подтвердить это впечатление. Он предупредил «некоторые нации», явно подразумевая Англию и Францию, чтобы они не пытались взять под контроль политику Испании, применяя экономические рычаги. Франко выразил решимость до конца подавить побежденные политические силы и проявлять бдительность по отношению к «еврейскому духу, который сделал возможным альянс большого капитала с марксизмом»[1402]. После парада каудильо устроил банкет в королевском дворце Паласио-де-Ориенте для старших офицеров частей, принявших участие в параде. Еще более театрализованное действо состоялось на следующий день. Тщательно подобранная к случаю средневековая символика подчеркивала преемственность военных деяний Франко с борьбой за освобождение Испании от мавров. Когда каудильо прибыл на торжественное богослужение в королевскую базилику Де лас Салесас Реалес воздать благодарность за ниспосланную победу, раздался гром пушек. Хор монастыря Санто Доминго де Силос встретил его исполнением мосарабского[1403] песнопения X века, написанного для приветствия государей. Окруженный прославленными военными реликвиями испанского прошлого – такими, как боевое знамя битвы при Лас-Навас-де-Толоса, где в 1212 году была одержана крупная победа над маврами, штандарт дона Хуана Австрийского, прошедший битву при Лепанто 1571 года, и Валенсии (Seсera de Valencia), – Франко поднес свой «меч победы» кардиналу Гома, архиепископу Толедо и примасу всей Испании, и тот благословил каудильо. Меч был возложен на высокий алтарь перед большим распятием Христа Лепантийского, специально по этому случаю привезенным из Барселоны[1404].
Намек поняли все: толстый коротышка Франко – современный наследник великих христианских полководцев прошлого, нынешний Сид и дон Хуан Австрийский. Клерикалы радовались возрождению идиллических средневековых отношений между Церковью и героем-полководцем, наследником прошлого. Об этом свидетельствует обмен письмами между Франко и примасом. Кардинал Гома распорядился поместить меч в кафедральном соборе Толедо рядом с другими великими историческими реликвиями[1405].
В 1939 году каудильо считал свои связи с фашизмом необходимой предпосылкой возрождения прославленных имперских традиций. Двадцать третьего мая он устроил официальную церемонию проводов фон Рихтхофена и легиона «Кондор». В конце своей напыщенной речи Франко сказал: «Я испытывал величайшую гордость оттого, что под моим командованием были германские офицеры и солдаты». Он просил их увезти с собой в Германию «непреходящую признательность Испании»[1406]. Отношения с Италией были еще сердечнее. Каудильо и его свояк, министр внутренних дел, горячо стояли за укрепление связей с Муссолини[1407]. Первого июня 1939 года Серрано Суньер отплыл из Кадиса в Неаполь с последними итальянскими войсками. Итальянский военный конвой доставил его в Неаполь вместе с двенадцатью генералами, одним адмиралом, несколькими высшими офицерами ВМФ и многими высокопоставленными фалангистами. В Италию с конвоем прибыли и три тысячи испанских солдат и офицеров. Они прошли парадом по улицам Неаполя и Рима. Делегацию приняли с высокими почестями, ее пребывание сопровождалось пышными церемониями, что произвело неизгладимое впечатление на Серрано Суньера. Прием, оказанный ему в Италии, разительно отличался от того пренебрежительного отношения, с которым он позже столкнулся в Германии.
Король Виктор-Эммануил III, три принца, архиепископ Неаполя, Чано и Серрано Суньер наблюдали торжественное прохождение итальянских и испанских войск. На другом параде, в Риме, Серрано Суньер приветствовал войска, стоя рядом с Муссолини. Эмоциональный Серрано сказал дуче и Чано, что Испании нужно еще два, а лучше три года, чтобы закончить военные приготовления. И когда вспыхнет война, «Испания выступит на стороне Оси, будет руководствоваться чувствами и разумом. Нейтральная Испания обречена в будущем на бедность и унижение». Испания, утверждал он, не обретет суверенитета, пока не вернет Гибралтар и не захватит Французское Марокко. Серрано Суньер произвел на Чано огромное впечатление, несмотря на свою «худобу и болезненность». Итальянцы высоко оценили его ум и пылкость. В публичных выступлениях и в частных беседах Серрано Суньер рассыпался в искренней благодарности за итальянскую помощь во время Гражданской войны, а также выражал крайнюю враждебность по отношению к Британии и Франции. Преклоняясь перед дуче, он назвал его в газетном интервью «одним из редчайших гениев, которых История дарит только раз в два-три тысячелетия»[1408].
Чано заявил германскому послу в Риме Хансу Георгу фон Маккензену, что Серрано Суньер – «рьяный приверженец Оси», а беседуя с Муссолини, назвал Серрано «безусловно самой прочной опорой Оси во франкистском правительстве». Это мнение укрепилось после того, как Серрано Суньер без дипломатических околичностей начал критиковать англофилов-монархистов – испанского министра иностранных дел генерала Хордану и посла в Риме Педро Гарсиа Конде, которого Чано считал «большим дураком»[1409]. Трения между Серрано Суньером и Хорданой, симптоматичные для отношений между фалангистами и военными, свидетельствовали об амбициях Серрано. После его отъезда итальянцы с нетерпением ждали, что генералиссимус реформирует кабинет в соответствии с представлениями его восторженного сторонника Серрано Суньера и в целях вовлечения Испании в орбиту Рима[1410].
В искренности чувств Серрано Суньера к фашистской Италии сомневаться не приходится. Испанские военные круги и дипломатический корпус Мадрида считали, что он столь же привержен и нацистской Германии. Однако еще до окончания Гражданской войны германский посол фон Шторер, впоследствии близкий друг Серрано Суньера, сомневался в его добром отношении к Третьему рейху. Шторер полагал, что иезуит и проватикански настроенный куньядиссимус едва ли может питать дружеские чувства к Германии[1411]. В конце концов немцы стали считать его своим противником, да и сам Серрано весьма энергично демонстрировал, что делает все, дабы предотвратить втягивание Испании в войну. Зато доподлинно известно, что он ненавидел британцев и французов. Отчасти это объясняется его отвращением к либеральной демократии, но была и более земная причина: по мнению Серрано, их посольства в республиканском Мадриде отказались предоставить убежище его братьям, и те вскоре погибли в тюрьме[1412]. Потому же он отказывался выпускать из заключения республиканцев, считая их ответственными за гибель «лучших товарищей» по Фаланге[1413].
После окончания Гражданской войны Испания была убеждена в своем праве занять место среди стран Оси. В соответствии с такими настроениями Сер-рано Суньер, находясь в Риме, подготовил почву для официального визита Франко в Италию. Он также доверительно сообщил Чано, что хотел бы получить приглашение посетить Германию. То же самое он повторил по возвращении в Мадрид высокому и представительному фон Штореру[1414]. Амбиции Серрано Суньера росли: он признавался Чано, что хотел бы стать министром иностранных дел. При этом куньядиссимус добавил, что, если Муссолини намекнет на это Франко, его желание осуществится. Обсудив вопрос с дуче, отметившим профашистские убеждения Серрано Суньера и не возражающим против его возвышения, Чано вызвался написать послание Франко[1415]. Муссолини считал возможным вариант, что Франко ограничится постами главы государства и главнокомандующего вооруженными силами, а на Серрано Суньера возложит обязанности главы правительства[1416]. Это позволило бы усилить фашистское влияние в Испании, тем более что куньядиссимус преклонялся перед Муссолини. Однако Серрано Суньер позже утверждал, что поспешил отговорить дуче от реализации этой идеи. Весьма вероятно, что его жертвенность объяснялась просто. Положение куньядиссимуса оказалось бы под угрозой, если бы Франко только услышал о том, что подобный вопрос обсуждался[1417].
В начале лета 1939 года пошли упорные слухи о том, что Испания вступит в большую войну, если она разгорится. Возможно, эти слухи спровоцировала речь Франко 5 июня в Бургосе перед Национальным советом Фаланги. Похваляясь «действенным благоразумием» (habil prudencia), характеризующими его политику во время Гражданской войны, генералиссимус заявил, что победа одержана вопреки желаниям «лживых демократий», масонства и международного коммунизма. Объединив все это, он перешел затем к «тайному наступлению» на Мадрид, намекнув, что оно – дело рук Франции и Англии[1418]. Появились серьезные трения с Францией, вызвавшие разговоры о захвате французской собственности в Испании. Пресса Серрано Суньера вовсю разжигала антифранцузские настроения[1419]. В июле в Мадриде офицеры испанской армии избили французского консула[1420]. По указаниям из Мадрида, испанский посол в Париже Хосе Феликс де Лекерика, циничный франкофоб и антисемит, встал в позу и потребовал исполнения февральского соглашения между Хорданой и Бераром (Berard) о возвращении Испании ее золотых резервов, военной техники и беженцев[1421].
Холодное пренебрежение каудильо по отношению к маршалу Петэну во время вручения тем верительных грамот сказалось впоследствии: французский посол насмешливо отзывался о Франко. Во время одной из пышных церемоний, устроенных каудильо в Эскориале, слышали, как Петэн презрительно прокомментировал надпись на стене: «Я знаю, здесь запрещено не только курить, но и плевать»[1422]. В начале июня 1939 года он сделал такую запись: «Рядом со своим свояком Дон-Кихотом генералиссимус обычно выглядит как Санчо Панса». Сэр Сэмюэл Хор (Hoare) также отмечал этот контраст: «медленно думающий и медленно двигающийся» Франко и Серрано – «быстрый как стрела в словах и делах». Между тем Петэн размышлял о дальнейших планах каудильо[1423].
Задумывались об этом, хотя и по другим причинам, немцы. Фон Шторер говорил Хордане: «Ни для Испании, ни для нас нецелесообразно, чтобы испанское правительство заранее обнаруживало свою позицию в случае войны… Мы должны придавать серьезнейшее значение отношению Испании к будущей войне, Франции и Британии оно не должно быть известно». Немцы рассчитывали, что приверженность Испании странам Оси заставит французские войска остаться на границе у Пиренеев и не позволит Британии и Франции вмешиваться «в проблемы, которые их не касаются» (подразумевалось готовившееся нападение на Польшу)[1424].
Пятого июля Франко с очевидным сожалением сказал графу Виоле, что Испании нужен «период спокойствия, чтобы страна могла посвятить себя внутреннему восстановлению и достижению экономической самостоятельности, необходимой для обретения военной мощи, к которой она стремится… В нынешнем своем состоянии Испания не готова к европейской войне». Однако ему стоило немалых усилий объяснить, что нейтралитет в случае войны означал бы выгоду для друзей Испании. Он «косвенно признал, что Испанию ожидают трудности, если она останется в стороне от конфликта». Говоря о помощи Испании странам Оси, каудильо разошелся и заявил, что задержал послевоенную демобилизацию, дабы сохранить крупную армию, способную противостоять «вызову» Британии и Франции. Франция, подчеркнул он, «никогда не будет чувствовать себя спокойно рядом с Испанией», и ей придется держать крупные силы на юге. Шестисоттысячная испанская армия рассредоточится между Пиренеями и Гибралтаром, «и тогда в ходе разворачивающихся событий станет ощутим вес Испании, а возможно, и представится случай воспользоваться обстоятельствами». Все это, по мнению Виолы, свидетельствовало о намерении сохранить «бдительный нейтралитет»[1425]. Французский военный атташе сообщал в Париж, что, если государство содержит более чем полумиллионную армию, это вряд ли совместимо с разговорами о нейтралитете[1426].
Упоминание Франко о необходимости «периода спокойствия», несомненно, обусловливалось тем, что по всей стране сохранялись очаги республиканского сопротивления, дрязги между фалангистами и карлистами продолжались. Приближалась дата ответного государственного визита графа Чано, а неприятные признаки этих явлений бросались в глаза[1427]. Две тысячи астурийских горняков все еще продолжали сражаться с боевыми частями испанской армии, а в начале июля лейтенант из «рекетес» был застрелен фалангистами в Ируне[1428]. Петэн сообщал о судах над «неподдающимися исчислению несчастными красными», тогда как партизанская война в Астурии усиливалась[1429]. Через шесть недель после отъезда Серрано Суньера из Рима в Барселону с ответным визитом прибыл 10 июля итальянский министр иностранных дел – с эскадрой из четырех линейных крейсеров и нескольких торпедных катеров. Объехав места сражений Гражданской войны, граф в сопровождении стотысячного эскорта из фалангистов прибыл в Мадрид. Затем он посетил в Сан-Себастьяне Франко, где обсудил с ним международное положение. Чано отметил, что каудильо чувствует себя неуверенно в политических вопросах, но зато весьма самонадеян в военных. Неудивительно, что он по-прежнему прибегал к услугам свояка.
Франко сказал Чано – и, видимо, искренно, – что собирается следовать политике оси Рим – Берлин, хотя тут же заметил: Испании понадобится пять мирных лет для экономических и военных приготовлений, прежде чем она сможет встать в один ряд с другими тоталитарными государствами. В случае войны каудильо предпочел бы нейтралитет, но будет на стороне Оси, поскольку считает, что его режим не устоит, если в большой войне одержат победу демократические страны. Далее, явно не учитывая того, что Испания находится в состоянии банкротства, Франко сообщил о развернутой программе перевооружения ВМФ и ВВС. Он подчеркнуто восхищался Муссолини. В послании, привезенном Чано из Рима, Муссолини отметил два существенных обстоятельства: первое – «Я считаю реставрацию монархии в высшей степени опасным делом для режима, так победоносно основанного Вами ценой стольких жертв и такой крови»; второе – «Ничего не ждите от Франции и Англии; это, по определению, непримиримые враги Вашей Испании». И то и другое звучало как музыка для каудильо. Франко, оставив свою обычную сдержанность, сказал Чано, что ожидает от дуче «инструкций и директив». Чано показалось, что каудильо находится под большим влиянием личности Муссолини и он нуждается в дуче в мирное время так же, как нуждался в нем во время войны[1430].
Франко, мечтающий о возрождении империи и польщенный тесными связями с державами Оси, в этот период отнюдь не отличался холодным реализмом. Он свысока отзывался о Португалии, а по поводу ее помощи националистам во время Гражданской войны говорил, будто эта страна просто-напросто «спасала свою шкуру, поскольку знала, что от красных ей ждать нечего». Португальский посол сказал, что каудильо помешался в своем упоении властью[1431]. Сильно преувеличивая свою значимость в международных делах, Франко вполне реалистически оценивал свои возможности в том, что касалось внутренних проблем страны. В третью неделю июля каудильо на короткое время отвлекла от международных дел мятежная выходка его давнего противника генерала Гонсало Кейпо де Льяно. Тот с самых первых дней Гражданской войны, по сути дела, независимо правил Андалусией. Кейпо никогда не скрывал, что он невысокого мнения о Франко – как военачальнике, так и человеке, – и называл его «эгоистичным и мелочным» (egoista y mezquino). Кейпо открыто говорил о нарушениях, допущенных при назначении Франко генералиссимусом, и дал ему кличку Толстозадая Пака (Paca la culona). Нашлось множество доброхотов, пожелавших передать это каудильо[1432].
Кейпо безжалостно критиковал и Серрано Суньера. В нем видели возможного лидера военной оппозиции Фаланге. В мае 1939 года Бейгбедер сообщил Франко из Тетуана, что Кейпо зондирует почву, намереваясь создать директорию, которая заменит Франко и нейтрализует Фалангу[1433]. Когда германский легион «Кондор» вернулся на родину, Кейпо без разрешения каудильо и к большому его неудовольствию, вылетел в Берлин раньше легиона, чтобы приветствовать «Кондор» там. Франко выждал момент, когда Кейпо зайдет слишком далеко и публично проявит неуважение к нему. Произнося речь перед 104 андалусскими алкальдами 18 июля, Кейпо де Льяно выразил возмущение тем, что каудильо наградил военным орденом – Крестом Святого Фернандо с лаврами – город Вальядолид, а не Севилью, цитадель Кейпо. Его раздражение объяснялось тем, что Севилья сыграла значительную роль в восстании (alzamiento), а Вальядолид был центром фалангистского движения. Он решил, что, оказывая такую честь Вальядолиду, хотели угодить Серрано Суньеру. Намек на хрупкого Серрано поняли все: «Если дела пойдут и дальше в том же духе, то, естественно, хрупкие, как глиняные игрушки, дураки выйдут в герои» (tontos fraґgiles como juguetes de barro se conviertan en heґroes).
Оскорбления Кейпо и публичное утверждение, что Франко опирается на Серрано Суньера, сильно задели каудильо, и он начал действовать. Двадцать седьмого июля Франко выманил Кейпо из Севильи, сославшись на то, что в Бургосе необходимо провести «консультации». Командовать Севильским военным округом он направил генерала Солчагу. Франко брал реванш, считая, что снес слишком много унижений от дерзкого Кейпо. На личной встрече, неприятной для Кейпо, генералиссимус показал ему копии, снятые с его писем. Кейпо и в самом деле отпускал оскорбительные замечания в адрес Франко. Смещенного «вице-короля» Андалусии держали под домашним арестом в бургосском отеле, а затем направили в Италию – он возглавил там испанскую военную миссию[1434]. Даже самого Франко, умевшего держать в руках своих внутренних противников, удивило, насколько легко далась ему победа над Кейпо. С международными делами все было куда сложнее.
Вскоре после визита Чано и обуздания Кейпо де Льяно в Испанию нанес визит шеф германской военной разведки адмирал Канарис. Он увидел ужасающую нищету и продолжающееся сопротивление республиканцев. Каудильо поделился с ним своей тревогой: война с участием Германии и Италии может спровоцировать вторжение Франции в Испанское Марокко. Испания, говорил он, не в состоянии выдержать войну ни теперь, ни в ближайшем будущем, и прямое нападение на Гибралтар немыслимо. Однако Франко предложил создать в Тарифе[1435] базу для подводных лодок «малюток», чтобы те контролировали Гибралтарский пролив, и согласился создать базы обеспечения в Сантандере, Виго, Кадисе и, возможно, Барселоне для грядущих германских операций в Атлантике[1436]. Эти базы служили бы для заправки топливом и замены экипажей и расширили бы радиус действия и оперативные возможности германских подводных лодок и других военных кораблей в 1940 году и в дальнейшем. На Гитлера эти предложения произвели адекватное впечатление. Франко готов был предоставить военные базы и услуги, поскольку его беспокоило, как бы Ось не выиграла предстоящую войну раньше, чем он сможет вступить в нее. Тогда передел мира произвели бы без учета его амбиций.
Франко взрастил Фалангу в соответствии с веяниями мировой политики и так же предоставил ей господствующую роль. В декрете, подписанном 31 июля, каудильо подтвердил, что она остается единственной партией в стране, и сохранил контроль над ней в своих руках. Ее правящий орган – Национальный совет – был велик, плохо управляем и в значительной мере служил декорацией. Маленький постоянный исполнительный комитет – Политическая хунта – был связующим звеном между партией и правительством. Возглавил Политическую хунту Серрано Суньер, тем самым обретя огромную власть. Всем, кто входил в силовые структуры, вменялось в обязанность автоматически становиться членами Фаланги и на политических мероприятиях использовать фашистское приветствие[1437].
Собственные позиции Франко еще более укрепил Закон о главе государства (Ley de la Jefatura del Estado) от 8 августа 1939 года, наделивший его правом издавать законы и декреты без консультаций с кабинетом министров, «когда это диктуется безотлагательными соображениями». Послушная пресса щедро расточала хвалы «верховному главе», готовому взять на себя столько власти, сколько необходимо для выполнения его исторической миссии по национальному возрождению[1438]. Такого рода властью прежде обладали только короли средневековой Испании, поэтому все указывало на личностный характер диктатуры Франко. Закон свидетельствовал о том, что каудильо считает министерские и правительственные функции административными, а не политическими. Политическую власть Франко всегда отождествлял с военной и относился к правительственной машине как к армии.
Чано в августе предупредил каудильо о возможности войны между Германией и Польшей. Новость, видимо, удивила Франко, убежденного, что Британия и Франция принудят Польшу уступить германским требованиям[1439]. Каудильо в ответ на это передислоцировал войска и провел фортификационные работы у французской границы и на границе Испанского и Французского Марокко. Он проявлял осмотрительность в отношении Франции, поскольку до ее краха в 1940 году считал французскую армию грозной боевой силой. Когда Петэн выразил гневный протест по поводу строительства военных укреплений, каудильо ответил, что они всего-навсего оборонительные. Петэн возразил, что разница между возведением оборонительных сооружений и баз для наступательных операций слишком невелика. Маршала шокировало, что каудильо отказался проводить его до двери – это всегда делал Альфонс XIII[1440].
Франко создал также специальное «гибралтарское командование» численностью в одну дивизию. Эти антифранцузские и антибританские мероприятия, как сообщил он послам Италии и Германии, являются его помощью странам Оси. После своей встречи с Петэном каудильо хвастливо заявил итальянскому временному поверенному, что испанские действия сильно беспокоят французов. Он отметил в беседе со Шторером, что Франция не сможет вывести ни одного человека из Марокко, пока Испания держит там восьмидесятисемитысячную армию, превышающую численность контингента мирного времени во французской зоне. Через своего брата в Лиссабоне каудильо оказывал давление на Португалию, побуждал ее пренебречь своими обязательствами перед Британией и придерживаться нейтралитета[1441].
Франко знал о приближении войны. На это указывает и перетряска кабинета 9 августа[1442]. Каудильо изменил состав кабинета в соответствии с меняющейся ситуацией в мире, и в рамках своих ограниченных возможностей начал перевооружение испанских ВМФ и ВВС, выпрашивая финансовую и техническую помощь у Италии[1443]. Сделав перестановки в правительстве, Франко сообщил генералу Гастону Гамбаре, главе итальянской военной миссии в Испании, нечто весьма примечательное. Вдохновленный щедрыми похвалами дуче за недавнюю реорганизацию Фаланги, каудильо явно вознамерился показать, что он достоин своего наставника. Во время встречи с Гамбарой он заявил со своим «обычным невозмутимым спокойствием», что собирается закрыть пролив и разрушить британские сооружения в Гибралтаре с помощью тяжелой артиллерии[1444]. Франко собирался нанести государственные визиты: в сентябре в Рим и позже, осенью, в Берлин, но визиты были отменены из-за разразившейся Второй мировой войны[1445].
Смысл перестановок в кабинете был достаточно ясен, особенно в том, что касалось перевода англофила и монархиста Хорданы из министерства иностранных дел на чисто символический пост президента Государственного совета (Consejo del Estado) и назначения активного фалангиста Ягуэ на пост министра авиации. Непреклонного и прямого Хордану сменил непостоянный и неосмотрительный полковник Бейгбедер, давний приверженец Фаланги, а сейчас адепт Оси[1446]. Франко говорил Серрано Суньеру, что Бейгбедер сумасшедший: «Когда мы были в Африке, он то и дело исчезал… То он оказывался в борделе, то удалялся в какой-нибудь францисканский монастырь»[1447]. Куньядиссимус впоследствии утверждал, что назначение Бейгбедера было его идеей. В отношениях Серрано и консервативного Хорданы, враждебно относившегося к Фаланге и итальянцам, давно возникла напряженность[1448]. Любопытно, что Бейгбедер разделял подозрения Хорданы по поводу того, что итальянцы зарятся на те же районы Северной Африки, которые желал захватить Франко[1449]. Арабист Бейгбедер сочувствовал мечтам каудильо о марокканских землях и был чрезвычайно подходящей фигурой для проведения Испанией имперской политики. С другой стороны, этот бывший военный атташе в Берлине хорошо знал безжалостность и ненасытные аппетиты нацистов. Впоследствии, усомнившись в преданности Бейгбедера делу Оси, Серрано Суньер пожелал прибрать к рукам министерство иностранных дел[1450].
Каудильо не хотел делить власть ни с кем, поэтому официально назначил Серрано Суньера не премьер-министром, а министром. Однако тот обладал огромным влиянием и величайшей свободой действий[1451]. Как и Бейгбедер, Ягуэ был ветераном фалангистского движения – «старой рубашкой». Он закончил Гражданскую войну командующим испанской марокканской армией. Принимая во внимание его талант и популярность в фалангистских и в военных кругах, Франко видел в нем возможного соперника. Каудильо не простил ему того, что он критиковал националистов, не сумевших осуществить социальную революцию, и выражал недовольство тем, как они обращались с пленными и заключенными. Летом 1939 года Ягуэ входил в испанскую военную миссию, сопровождавшую легион «Кондор», возвращавшийся в Германию. В период двухмесячного пребывания в Третьем рейхе он оказался под глубоким впечатлением от нацистской политики в социальной области, германской армии и еще больше – люфтваффе. Впоследствии Ягуэ подвергся обработке со стороны маршала Геринга.
По всем этим причинам Франко, с характерной для него хитростью, принял предложение Серрано Суньера и попытался нейтрализовать Ягуэ, сделав его министром авиации (Ministro del Aire). Когда куньядиссимус проинформировал Ягуэ о назначении, тот сказал: «Вы абсолютно неправы и посвятили себя невозможной задаче, потому что с этим человеком [Франко] мы никуда не придем. Он ненадежный, недоверчивый и трусливый (alparcero)». Новое назначение лишило Ягуэ командования самой мощной группировкой в испанской армии, где он мог бы стать центром притяжения сильной военной оппозиции[1452]. Это было типично для Франко – назначать министров не в соответствии с их компетенцией, а просто передвигать, как пешки по политической шахматной доске. Ягуэ оказался изолированным в министерстве ВВС. Он, пехотинец, был куда менее профессионален в этой сфере, чем другой кандидат на это место – генерал Альфредо Кинделан, возглавлявший националистские ВВС во время Гражданской войны. Такое назначение сулило каудильо еще одну выгоду: не у дел оставался Кинделан. Помимо этих частных мотивов, в условиях приближения войны назначение Ягуэ, ярого приверженца Оси, было ярким публичным жестом по отношению к Берлину. В 1956 году Франко утверждал, что ему пришлось обойти Кинделана, слишком симпатизировавшего англичанам и французам[1453]. Став министром, Ягуэ будет тщетно стараться реорганизовать с помощью Германии испанские ВВС.
Противники Франко из военно-монархических кругов выражали недовольство плохой работой фалангистов в местных администрациях и центральном правительстве, а также утверждали, что они коррумпированы. Это особенно вдохновляло в высшей степени консервативного Кинделана. Он был среди первых из всех старших генералов, которые считали, что их положение в табели о рангах дает им вполне достаточное основание относиться к Франко не иначе как к ими же избранному руководителю. Поскольку именно Кинделан, сделавший так много для избрания каудильо в 1936 году, мог рассчитывать на поддержку старших генералов, Франко приходилось действовать осторожно. Несомненно, он хотел избавиться от мешающего ему критикана[1454]. Проблема состояла в том, что, по мнению Кинделана, назначение Франко генералиссимусом в 1936 году было вызвано необходимостью того времени и произведено только на период Гражданской войны[1455]. В атмосфере всеобщей лести, которая все плотнее окутывала каудильо, гордая независимость Кинделана, вероятно, казалась ему недопустимой дерзостью. Более того, Кинделан почти не скрывал своего разочарования тем, что Франко не выполнил задачи, ради которой велась Гражданская война, – восстановления монархии. Поэтому перетряской правительства 9 августа каудильо начал скрытую борьбу с Кинделаном[1456]. Направив Кинделана командующим войсками на Балеарские острова, он подверг его унижению. Кинделан, верный идее реставрации монархии, все более открыто критиковал каудильо.
Состав нового совета министров отражал неустанную заботу Франко об укреплении своих позиций. Однако кабинет был только говорильней. Общее направление политики каудильо осуществлял сам и обсуждал его лишь с наиболее близкими советниками. Тогда с Серрано Суньером, а позже – с Карреро Бланко. Прежде всего это касалось иностранных дел, к которым Франко питал особый интерес. Никчемность правительства обнаружилась за день до объявления его нового состава, когда был опубликован закон о полномочиях Франко – главы государства.
Такие жесты каудильо, как назначение Ягуэ и готовность предоставить военно-морские базы и услуги германскому флоту в испанских портах, не остались незамеченными Гитлером. На совещании в австрийском Оберзальцбурге 22 августа с командным составом армии, авиации и флота обсуждался вопрос о предстоящем нападении на Польшу. Фюрер заявил, что, помимо Муссолини, верный союзник Германии – Франко[1457]. Однако недоверие Испании к Третьему рейху, существовавшее подспудно, проявилось открыто после опубликования германо-советского пакта. Недовольные толпы провели 22 августа[1458] демонстрацию у летней резиденции германского посольства в Сан-Себастьяне. Герцог Альба сказал португальскому послу в Лондоне, что испанские генералы возмущены, а Кинделан выразил огорчение по этому поводу в разговоре с французским военным атташе[1459]. Франко-германская инициатива застала врасплох, но он понял, какие стратегические выгоды получал при этом Третий рейх, и в беседе с Серрано Суньером заметил: «Странно, что теперь мы с русскими – союзники»[1460]. Фалангистская пресса стала вовсю восхвалять Третий рейх за приобретение такого сильного союзника.
На заседании кабинета министров 25 августа Франко выразил решимость сохранить нейтралитет. За этим стояло скорее осознание военной и экономической немощи Испании, чем стремление уязвить Германию. В тот же день каудильо сказал португальскому послу Педру Теотониу Перейре (Pedro Theotonio Pereira), что Польша уступит Германии и никакой войны не будет. Перейру поразило, как самоуверенно рассуждал Франко о самых сложных вещах. Казалось, что к возможному триумфу Третьего рейха он относился как к своему собственному. Перейра писал Салазару, что идеи генералиссимуса все больше тревожат его. «Я нахожу, что государственная власть, личная власть вскружили ему голову. Из всех членов испанского правительства он говорит мне самые странные вещи, притом на языке, близком к странам Оси». В отличие от Бейгбедера и министра ВМС адмирала Морено, возмущенных пактом Молотова – Риббентропа, Франко заявил Перейре, что не находит ничего скандального в германской договоренности с Советским Союзом[1461]. Серрано Суньер виделся с Перейрой вечером 30 августа и тоже полностью оправдывал германский шаг. Встревоженный Перейра ушел в убеждении, что каудильо и Серрано Суньер обыгрывают идею испанского участия в войне[1462].
Франко понимал циничный расчет пакта Молотова – Риббентропа и разделял точку зрения свояка[1463]. Когда французский министр иностранных дел Жорж Боннэ попросил каудильо выступить посредником в польском вопросе, тот, предварительно связавшись с Муссолини, отказался[1464]. На самом деле Франко продолжал верить в мощь французской армии и предвидел затяжную войну в Западной Европе, что, как он предполагал, опасным образом сыграет на руку мировому коммунизму. Первого сентября 1939 года германский посол посетил нового министра иностранных дел, чтобы обсудить вопросы надвигающейся войны. Он сказал Бейгбедеру, что Испания не может оставаться по-настоящему нейтральной, «так как будущее страны и исполнение ее национальных чаяний зависят от победы Германии». Поначалу симпатизировавший Германии, высокий и смуглый Бейгбедер во второй половине 1940 года сменит ориентацию на проанглийскую[1465]. Однако он согласился с фон Шторером и заверил его, что Испания всеми силами желает помочь Германии – и в собственных интересах, и из чувства благодарности.
Фон Шторер посетил Серрано Суньера и обсудил с ним вопрос о том, что на испанскую прессу следует оказать соответствующее воздействие и она должна выступать только в поддержку Германии[1466]. Это осуществили столь эффективно, что печать стала орудием пропаганды Оси в Испании[1467]. Пресс-секретарь германского посольства, крайне неприятный Йозеф Ханс Лацар (Lazar), снабжал послушную фалангистскую печать нацистскими пропагандистскими материалами, которые затем подавались как новости дня. Проанглийских и про-французских материалов в прессе практически не появлялось, разве что в ответ на прямые дипломатические протесты[1468]. Испания, по существу, превратилась в неофициальную германскую колонию, и германское влияние на прессу стало лишь одним из проявлений этого. Полицейский аппарат находился под сильнейшим влиянием гестапо. Посольские и министерские телефоны прослушивались немцами при попустительстве властей, которое обеспечивалось либо подкупом, либо идеологической близостью[1469].
Из-за все более укрепляющихся связей Франко с нацистской Германией у него возникли некоторые трения с Церковью. Восьмого августа Гома выпустил пространное пастырское послание под названием «Уроки войны и обязанности мира» (Lecciones de la guerra y deberes de la paz). В нем он осудил возвеличивание государственной власти и призвал к социальной справедливости и политическим реформам, которые позволят избежать новой гражданской войны. Каудильо был взбешен предложением Гома простить проигравших, ибо старался поддерживать дух мести в победителях. Цензура запретила публикацию пастырского послания, и этот документ впервые появился в бюллетене толедской архиепископии[1470]. В это время Франко был озабочен более серьезными проблемами, чем отношения Церкви и государства. Третьего сентября разразилась Вторая мировая война. Мечтам каудильо об имперском величии Испании и личной славе предстояло подвергнуться нелегким испытаниям.