Победа под Теруэлем принесла возможность нанести сокрушающий удар по республике. Франко не преминул извлечь выгоду из своего подавляющего перевеса над истощенной республикой в людях, авиации, артиллерии и боеприпасах. И все же весной и летом 1938 года он допустил ряд серьезных военных просчетов, хотя они на самом деле не были столь грубыми, как их представляли. Его продолжала донимать идея физического уничтожения противника, не оставлявшая места для раздумий о тонких стратегических операциях. Так что не зря его считали узкомыслящим батальонным командиром и не случайно он вызывал раздражение Гитлера, Муссолини и Чано. Теперь он собирался показать свое умение управлять крупной армией в несколько сот тысяч человек на огромном фронте.
Подробные планы большого похода на восток разработал генерал Хуан Вигон. Двадцать четвертого февраля 1938 года генералиссимус представил эти планы на совещании высшего командного состава в Сарагосе. Двести тысяч человек должны были наступать на 260-километровом фронте параллельно долине реки Эбро. Основные операции намечались на северном участке в направлении Пиренейских гор и на южном – в направлении Валенсии. Франко теперь вознамерился использовать все свое громадное преимущество в технике, полагая, что республиканские войска не выдержат такого напора.
Общее командование наступлением поручили генералу Давиле. Ягуэ предстояло пробить бреши в обороне противника. Он также получил указания задействовать германские и захваченные русские танки для прикрытия пехоты. Между тем Франко в наступлениях никогда не действовал методами «блицкрига»[1264]. Генералиссимус весьма огорчился, получив известие о том, что 6 марта 1938 года был потоплен крейсер «Балеарес»[1265]. Однако вскоре к нему вернулся оптимизм, и Франко, быстро собравшись с духом, наметил проведение новой операции. Массированная переброска войск через Арагон началась 9 марта, в тот самый день, когда кабинет министров под председательством Франко одобрил «хартию труда» (фуэро). Целью новой операции было уничтожить как можно больше республиканских войск и достичь того места в окрестностях города Лериды, где река Сегре, протекающая по восточной Каталонии с севера на юг, впадала в Эбро, несущую воды с запада на восток. Продвижение оказалось неожиданно легким, поэтому через восемь дней Франко уже подумывал о том, как сделать бросок к морю и отрезать Каталонию от Валенсии и центральной республиканской зоны. Прьето и Рохо очень опасались, как бы поражение под Теруэлем не стало прелюдией для такого наступления. Оба понимали: если Франко разрежет республиканскую зону надвое, это предопределит исход войны[1266]. Падение Теруэля привело к падению Прьето, на сей раз не без оснований обвиненного в пораженчестве.
Огромная националистская армия, состоящая из Марокканского армейского корпуса под командованием Ягуэ, Галисийского армейского корпуса под командованием Аранды, Кастильского армейского корпуса под командованием Варелы, Наваррского армейского корпуса под командованием Солчаги, Арагонского армейского корпуса под командованием Москардо, и Корпуса добровольческих войск под командованием генерала Берти быстро продвигалась вперед. Этой армии помогал легион «Кондор». Чтобы подорвать моральный дух населения, итальянская авиация подвергала Барселону беспорядочным бомбежкам, во время которых погибло более тысячи мирных жителей. Хотя и прежде и впоследствии Франко разрешал бомбить промышленные и военные объекты Барселоны и других республиканских городов, на этот раз он разозлился. Его возмутило, что Муссолини, не посоветовавшись с ним, приказал подвергнуть бомбардировкам жилые районы Барселоны – и все лишь потому, что горел желанием увидеть, как «те самые итальянцы, которые когда-то очаровывали всех игрой на гитаре, теперь устрашают весь мир своей воинственностью». Франко злился, уверенный в том, что этот грубый просчет лишь усилит волю каталонцев к сопротивлению; к тому же сам он обычно старался не разрушать домов своих приверженцев.
Представитель Ватикана в Испании монсеньор Антониутти обратился к Франко с просьбой что-нибудь предпринять и прекратить убийство мирных жителей. Лорд Перт (Perth), британский посол в Италии, также заявил протест по поводу налетов. Чано сказал Перту, что операции проводятся по инициативе Франко и Италия ничего не может изменить – разве что попытаться повлиять на него. Однако позже Чано писал в своем дневнике, будто Франко не знал о том, что планируются налеты[1267]. В штаб-квартире Франко было известно, что приказ исходил от Муссолини. Каудильо просил дуче воздерживаться от прямых приказаний итальянским летчикам, базирующимся на Мальорке[1268].
Новое наступление успешно развивалось бы и без варварских бомбардировок. В нем принимало участие сто тысяч солдат при поддержке двухсот танков и примерно тысячи германских и итальянских самолетов. Полковник Вильгельм фон Тома (Thoma), командующий танковой группой легиона «Кондор», выступал за быстрые танковые атаки, соответствующие тактике «блицкрига», но Франко, подражая стилю генералов Первой мировой войны, планировал применять танки только для поддержки пехоты. К радости Ягуэ, фон Тома даже вступил из-за этого в спор с каудильо. Но этот вопрос не имел особого значения, поскольку националисты имели огромный перевес в технике[1269]. Франко уделял кампании пристальное внимание. С 9 марта его штаб-квартира расположилась в великолепном дворце герцога де Вистаэрмосы в городке Педрола, в тридцати километрах к северо-западу от Сарагосы по дороге на Логроньо. В этот последний год войны он проведет там много времени вместе со своим маленьким штабом, в который входили Пакон, Мартинес Фусет, Барросо и личный священник Франко отец Хосе Мариа Буларт[1270].
Пустив в ход артиллерию и авиацию, националисты сразу же поняли, что республиканцы обессилены, испытывают нехватку в вооружении и боеприпасах и вообще неподготовлены к обороне. Деморализация после поражения под Теруэлем усугублялась организационной неразберихой и подавляющим перевесом националистов в авиации. Прьето, Миаха и Рохо недооценили масштабов франкистского наступления. Резонно полагая, что националистский лидер по-прежнему вынашивает план взятия Мадрида, они не решились перебросить часть сил из столицы, чтобы усилить республиканскую армию в Арагоне[1271]. Десятого марта Ягуэ взял руины Белчите. На следующий день Франко с чувством обнял его. Падение Белчите имело символическое значение для республики, но повлекло за собой и крупные потери в Народной армии[1272]. Пятнадцатого марта Франко издал исторический приказ, в котором говорилось, что дезорганизация и деморализация в стане врага приняла огромные масштабы, поэтому можно ставить цель выйти к побережью[1273]. При неэффективном сопротивлении республиканских сил 23 марта Ягуэ пересек реку Эбро под Кинто, где он расположил свой штаб[1274]. Солчага достиг Пиренеев, тогда как итальянцы, а также части под командованием Аранды и блестящего молодого офицера Рафаэля Гарсиа Валиньо наступали в сильно пересеченной местности Маэстрасго на юге Арагона.
К началу апреля, сокрушая республиканскую Восточную армию, националисты подошли к Леґриде. Ягуэ взял город 4 апреля, хотя дивизия под командованием коммуниста Эль Кампесино[1275] героически обороняла его[1276]. Ягуэ утверждал, что лучший способ прервать поставки оружия республике – это быстро оккупировать изолированную и плохо защищенную Каталонию и выйти таким образом к французской границе. Многие из ближайшего окружения Франко, в частности Вигон и Кинделан, полагали, что генералиссимусу так и следует поступить, – то есть воспользоваться военным превосходством над республикой и покончить с ней. Кинделан указывал на это во время частых визитов в Педролу и в следующих одно за другим письмах генералиссимусу[1277]. Генерал Хельмут Фолькман, сменивший 1 ноября 1937 года Шперле на посту командира легиона «Кондор», получил от своего военного министерства указание всячески побуждать Франко к тому, чтобы тот продолжал наступление на Каталонию, не останавливаясь и не переключаясь на другие фронты, вплоть до завоевания всего региона[1278]. Прислушайся генералиссимус к этим советам, война, возможно, скорее подошла бы к концу. Между Леридой и Барселоной не было значительных республиканских сил, а республиканские армии юга и центра не могли помочь Каталонии. Победа уже маячила на горизонте. В Каталонии оставались последние военные предприятия республики и находилось республиканское правительство. Завоевание региона сокрушило бы моральный дух республиканцев[1279]. Если Франко отказывался от наступления в Каталонии, значит, следующей его целью должен был стать Мадрид.
Возможно, генералиссимус решил не проводить наступления в Каталонии, опасаясь, что падение Барселоны приведет к быстрому развалу республики, а тогда в центральной и южной Испании останется множество вооруженных республиканцев. Равным образом быстрое поражение Мадрида привело бы к сосредоточению республиканских сил в Каталонии и на юго-востоке. Франко же намеревался полностью уничтожить не только саму республику, но и ее сторонников[1280]. Он решил не форсировать события, вероятно, опасаясь, что после аншлюса Австрии 11 марта 1938 года Франция, встревоженная триумфами фашистов вокруг ее границ, вмешается в военные действия в Каталонии на стороне республики. Шестнадцатого марта в штаб каудильо поступила информация из французского генштаба от сотрудника, симпатизирующего франкистам. В сообщении говорилось, что Блюм предложил Постоянному комитету национальной обороны выдвинуть Франко ультиматум и потребовать, чтобы тот отказался от использования иностранных войск. Во Франции поговаривали, будто три или даже пять французских дивизий могут быть посланы на Каталонский фронт[1281]. На самом деле Блюм разрешил только пропустить подкрепление республике через французскую территорию. Семнадцатого марта вновь открылись французские границы, что окрылило надеждой защитников республики. Однако то, что Франко не начал наступления в Каталонию, нельзя объяснить лишь действиями французов[1282].
После довольно долгих колебаний каудильо развернул свои войска к югу для большого наступления на Валенсию. Это весьма разочаровало Кинделана, Вигона и Ягуэ и крайне удивило Асанью[1283]. Ягуэ получил приказ окопаться вдоль берегов Сегре. Значительная часть его лучших соединений была переправлена на юг, хотя он и полковник Эли Роландо де Телья хотели продолжать наступление на Барселону. Успех Ягуэ превосходил все ожидания, но Франко не позволял ему двигаться дальше, пока тот не представит ему все варианты возможного развития событий. Впоследствии каудильо сказал: «Я никогда не разыгрывал карту, не зная следующей, а в тот момент я не видел ближайшей карты». Международная обстановка, безусловно, не позволяла предсказать события, однако создается впечатление, что генералиссимусом двигала не только врожденная осторожность. Не уничтожив противника и не деморализовав его полностью, он не хотел делать следующий ход – даже ведущий к победе. Висенте Рохо изумился, когда Франко повернул на Маэстрасго. Позже Рохо писал, что если бы каудильо продолжил наступление в Каталонии, то «с меньшими усилиями и за более короткое время в мае 1938 года добился бы триумфа февраля 1939-го»[1284].
Недовольство Ягуэ проявилось на фалангистском банкете в Бургосе 19 апреля 1938 года, устроенном в честь годовщины унификации ФЭТ и де лас ХОНС. Возмущенный нерешительностью Франко в военных вопросах, он обрушился на консервативный курс националистской политики. Ягуэ даже похвалил за доблесть республиканских бойцов. Используя фразеологию, свойственную прежде лишь Эдилье, Ягуэ говорил о необходимости залечить раны, добиться социальной справедливости, проявить великодушие к республиканским пленникам, томящимся в тюрьмах националистов. Он настаивал и на том, что необходимо простить Эди-лью и его единомышленников, сидящих в тюрьмах. На короткое время Ягуэ отстранили от командования – такова была политика кнута и пряника, применяемая Франко. Через несколько недель Ягуэ снова восстановили в должности командующего Марокканским армейским корпусом, а спустя несколько месяцев он опять писал каудильо восторженные и преданные письма[1285].
Войска Франко двигались вдоль долины Эбро, отрезая Каталонию от остальной территории республики. К 15 апреля, на Страстную пятницу, они вышли к морю в районе рыбацкого городка Винарос. Солдаты из Наваррского корпуса с радостью плескались на пляжах Беникасима. Их командир, Ка-мило Алонсо Вега, друг Франко, тоже принял крещение в волнах Средиземного моря[1286]. Националистская пресса с ликованием объявила, что конец войны близок. «Победоносный меч Франко разрубил надвое ту Испанию, которую еще удерживают красные»[1287]. Каудильо, преисполненный оптимизма, обсуждал с немцами и итальянцами возможность вывода добровольцев, однако считал необходимым, чтобы техника и оружие легиона «Кондор» остались в Испании[1288]. Двадцать третьего апреля в сложных условиях местности района Маэстрасго под командованием генералов Варелы, Аранды и Гарсиа Валиньо началось крупное наступление по широкому фронту, призванное расширить выход к Средиземному морю. Однако благодаря оружию, которое республика начала получать через вновь открывшуюся французскую границу, темпы продвижения националистов резко снизились[1289]. К началу мая националистское наступление затормозилось на всех фронтах, и генералиссимусу вновь пришлось положиться на остававшиеся в Испании войска из легиона «Кондор» и Корпуса добровольческих войск. Речь об их выводе уже не заводилась до тех пор, пока победа не стала несомненной. Чтобы оставить легион «Кондор» в Испании, каудильо пошел на очень большие уступки немцам в вопросе об их участии в дележе горнорудной промышленности Испании[1290].
Однако передышка оказалась недолгой для республики. Второе правительство Блюма, не располагавшее прочным большинством в парламенте, продержалось полтора месяца, и в конце апреля премьер-министром стал Даладье. Тринадцатого июня он снова закрыл границу с Испанией. Между тем 20 февраля 1938 года вышел в отставку антифашистски настроенный министр иностранных дел Великобритании сэр Энтони Иден. После этого Британия следовала все дальше и дальше по чемберленовскому пути – достичь умиротворения в Испании любой ценой[1291]. В апреле был подписан англо-итальянский договор, свидетельствующий о том, что Британия молча смирилась с итальянским вмешательством в Испании.
Напуганный медлительностью Франко, дуче в июне – июле направил в Испанию около шести тысяч солдат и большое количество самолетов[1292]. Благодаря итальянскому оружию наступление националистов оживилось, интенсивные бомбардировки и артобстрелы постепенно оттесняли республиканцев назад. Но даже теперь франкистское наступление на Валенсию шло не так, как планировалось. Генералы каудильо – Варела, Аранда и Гарсиа Валиньо – считали продвижение к морю слишком медленным и изматывающим. Между тем республиканцы проявляли свою обычную выучку и решимость сопротивляться. Используя грамотно расположенные траншеи и хорошо защищенные линии связи, они наносили националистам тяжелые потери, а сами при этом несли сравнительно незначительные. И все же националисты хотя и крайне медленно, но продвигались. Двадцать шестого мая Кинделан в письме попросил Франко отказаться от операции, которая наносит националистам большие потери, но каудильо был неумолим[1293]. Сделанные рукой Франко записи от 18 мая позволяют предполагать, что он собирался ослабить военные усилия в Маэстрасго и начать наступление на Каталонию. Генералиссимус слишком желал наступления на Валенсию, чтобы отказаться от него[1294]. Пятнадцатого июня Аранда взял Кастельон[1295].
После выхода националистов к Средиземному морю связь по морю между разделенными частями республиканской зоны приобрела исключительно важное значение. Решив положить конец морским коммуникациям республики, Франко приказал легиону «Кондор» и «Легионерной авиации» подвергать безжалостным бомбардировкам плохо защищенные прибрежные города республики и торговые суда в этих районах. Поскольку считалось, что британские торговые суда меньше рискуют подвергнуться нападению, среди судов, обслуживавших республику, их было большинство и, соответственно, их в основном и топили в результате бомбардировок. С середины апреля до середины июня двадцать два судна под британским флагом были атакованы у берегов Испании и одиннадцать из них – либо потоплены, либо серьезно повреждены. Чтобы сломить моральный дух республиканцев, ожесточенным бомбардировкам подвергались незащищенные города – Валенсия, Аликанте, Барселона. Второго июня подвергся бомбардировке Гранольерс – маленький городок в тридцати километрах к северу от Барселоны. Во время налета были убиты сотни женщин и детей. Такие бомбардировки вкупе с налетами на британские торговые суда в конечном счете вызвали протесты в Лондоне. Черчилль призывал к жестким ответным мерам[1296].
Лорд Галифакс и Невилл Чемберлен были весьма обеспокоены происходящим, но ни один из них никоим образом не желал подрывать позиции Франко. Однако акции антифранкиста Идена вдруг начали расти, и возникло опасение, что Чемберлен может пасть. Чемберлен писал в своем дневнике: «Я обдумал всевозможные формы ответных действий, и мне абсолютно ясно, что ни одна из них не будет эффективной, если мы не собираемся воевать с Франко… Конечно, может дойти и до этого, если он окажется совсем глупым»[1297]. После дерзкого потопления британского судна на виду у военных кораблей флота его королевского величества сэра Роберта Ходжсона, британского дипломатического агента, вызвали в Лондон для консультаций. Были сделаны конфиденциальные представления немцам и итальянцам, имевшие целью побудить их воздействовать на Франко, но эти попытки лишь еще более усилили презрение к Чемберлену как в Риме, так и в Берлине. На сдержанную просьбу лорда Перта, побуждавшего итальянцев вмешаться и повлиять на Франко, Чано ответил, что налетами руководят военные советники каудильо, и итальянцы не несут за них ответственности. Потом Чано говорил германскому послу Хансу Георгу фон Маккензену: «Мы, конечно, ничего не предприняли и не имеем намерения предпринимать что-либо»[1298]. Риббентроп также отверг просьбу сэра Невилла Хендерсона, британского посла в Третьем рейхе, заявив ему: «Вопрос о воздушных налетах – прерогатива генерала Франко, которому мы к тому же не можем давать советов, как вести войну»[1299]. Галифакс сообщил доктору Херберту фон Дирксену, германскому послу в Лондоне, о том, что Британия озабочена бомбардировками, хотя тут же заверил его, что «ни в коем случае не желал бы вызвать неприязненных чувств в Германии»[1300].
Сначала Франко категорически отверг британские протесты. Выразив сожаление по поводу «случайной» гибели британцев, каудильо заявил: он не вправе гарантировать, что впредь ни одно британское судно не подвергнется налету, поскольку на них могут находиться уголь и продовольствие, необходимые врагу[1301]. Однако в Бургосе, Берлине и Риме возникли опасения, что бомбардировки поставят под угрозу позиции Чемберлена, а это было слишком рискованно ввиду возможного прихода Идена[1302]. Немцев к тому же раздражало, что Франко позволяет циркулировать слухам о том, будто легион «Кондор» проводит все эти налеты по собственной инициативе, тогда как немцы и итальянцы осуществляли бомбардировки по прямым приказам генералиссимуса[1303]. Германское министерство иностранных дел поручило послу Штореру сообщить Франко, что если он не воспрепятствует распространению порочащих легион «Кондор» сведений об этих воздушных налетах, то германские войска могут быть выведены из Испании. На самом же деле Берлин уже принял решение усилить легион «Кондор» в знак признательности за то, что каудильо согласился отдать немцам значительную часть в испанской горнорудной промышленности[1304].
Давление со стороны Берлина и советы итальянцев воздержаться от бомбардировок британских судов в республиканских портах побудило Франко отказаться от налетов. Но продолжая антибританскую кампанию и обвиняя Британию в помощи республике, каудильо прекрасно понимал ценность для него политики Чемберлена и боялся возвращения Идена[1305]. В начале июля в Испанию прибыл неофициальный посланник Лондона лорд Филлимор (Phillimore), активный участник различных пронационалистских организаций. С ведома и одобрения премьер-министра Филлимор посетил Франко. Он возглавлял организацию «Друзья националистской Испании» и был видным членом «Объединенного христианского фронта», который на всех перекрестках трубил, что каудильо борется за христианство и против антихриста. Во время встречи с Филлимором Франко, желая заручиться скрытой британской поддержкой, передал послание Невиллу Чемберлену, в котором в заискивающем тоне выражал ему благодарность. Изумленный Галифакс передал послание не менее изумленному Чемберлену, согласившемуся с тем, что его не следует предавать гласности[1306]. Тем не менее незащищенные испанские города продолжали подвергаться бомбардировкам.
Восемнадцатого июля 1938 года, во вторую годовщину военного мятежа, националистское правительство приняло решение присвоить Франко титул: «Верховный главнокомандующий (Capitan General) армией и флотом, Глава государства, генералиссимус наземных, морских и воздушных сил, Национальный глава Испанской традиционалистской Фаланги и хунт национально-синдикалистского наступления, Его Высокопревосходительство сеньор дон Франсиско Франко Баамонде». Правительство указывало, что оно желает данным декретом «воздать должное человеку, по Божьему промыслу принявшему на себя величайшую ответственность перед народом и перед Историей. Ему достало вдохновения, мудрости и отваги поднять истинную Испанию против врагов отечества (antipatria). Он, неподражаемый архитектор всего нашего Движения, лично и бесподобно руководит одной из самых трудных кампаний, которые когда-либо знала История». На торжественной церемонии Франко вручили жезл и ленту в подтверждение его нового титула. Теперь он имел основания сопоставлять себя с великими военачальниками испанской истории, избранниками судьбы, одерживавшими триумфальные победы[1307]. Титул Capitan General прежде присваивался только королям Испании. Наконец-то каудильо мог осуществить свою давнюю мечту: появляться на официальных встречах и церемониях в форме адмирала[1308].
В своей речи Франко поведал о своих близких отношениях с Хосе Антонио Примо де Риверой и процитировал письмо, написанное ему фалангистским лидером незадолго до мятежа октября 1934 года. При этом он ни словом не обмолвился о том, что не ответил на это письмо. Были в этой речи и другие трюки. Так, каудильо критиковал республику за использование иностранных добровольцев и назвал это «иностранным вторжением», а далее без тени иронии заявил, что разрушители Герники, то есть выдуманные его пропагандой баскские подрывники, потеряли право называть себя испанцами. В остальном Франко неопределенно говорил о том, чего можно ожидать от его эгалитарной «Национальной революции»[1309]. Путаной фашистской фразеологии соответствовала общая аранжировка, характерная для массовых спектаклей такого типа в гитлеровской Германии и фашистской Италии. Накануне вечером через Бургос прошли маршем фалангисты с факелами, остановились у резиденции генералиссимуса и пропели «Лицом к солнцу». Восемнадцатого июля здания и улицы Бургоса пышно украсили: то было причудливое сочетание фашистской и средневековой символики. Улицы посыпали песком для военного парада, на стенах общественных зданий, вдоль маршрута прохождения войск, висели огромные портреты каудильо, сооруженные к этому случаю обелиски украшало фалангистское ярмо со стрелами и испанский имперский орел. После церемонии Франко покинул дворец в сопровождении экзотической марокканской гвардии – еще один символ императорского статуса каудильо[1310].
Такие театрализованные церемонии отражали ощущение, что конец войны близок. К 23 июля 1938 года националисты находились в сорока километрах от Валенсии. Чтобы восстановить связь между Каталонией и остальной республиканской зоной республиканцы решились на отчаянный бросок через реку Эбро. Задумал и разработал акцию генерал Рохо. Для нее создали специальную Армию Эбро; командование ею поручили коммунисту генералу Хуану Модесто. Оборону националистских позиций к югу от Эбро Франко возложил на порывистого Ягуэ. Уже ходили слухи о том, что республиканцы готовятся к прорыву через реку. Националисты получили кое-какие сведения об этом и от перебежчиков из Народной армии. Ягуэ, однако, не удалось уточнить, где, когда и как это произойдет. У Ягуэ не хватало сил охранять побережье реки, одинаковой по глубине на всем протяжении фронта, длинного и извилистого. К тому же в данный момент Франко более всего беспокоил застой в Маэстрасго, поэтому на постоянные просьбы Ягуэ о подкреплениях в штаб-квартире генералиссимуса не обращали никакого внимания[1311].
Около восьмидесяти тысяч людей тайно перебросили к берегу реки. Ночью с 24-го на 25 июля головные части армии Хуана Модесто пересекли на лодках излучину реки возле Гандесы, а остальная часть армии перешла реку по понтонным мостам на другой день. Республиканские части застали врасплох националистов[1312]. Самоуверенность и плохо поставленная разведка не позволила националистам верно определить цели и масштабы республиканского наступления. Сам Ягуэ еще 22 июля информировал Франко, что оптимистически оценивает возможности отразить любую вылазку республиканцев. Когда все произошло, каудильо находился в Бургосе. Разбуженный Паконом, он немедленно позвонил Кинделану и приказал нанести мощный удар с воздуха по плацдарму республиканцев[1313]. Действия народной армии привели к крупным потерям в войсках Ягуэ, хотя из-за тяжелых потерь и 14-й Интернациональной бригаде пришлось отступить. Однако выше по течению реки республиканцам удалось захватить большой плацдарм в широкой излучине. К 1 августа они достигли предместий Гандесы, в сорока километрах от исходного пункта наступления. Гандеса, важный перекресток дорог, была, с этой точки зрения, идеальным плацдармом для дальнейшего наступления республиканцев.
Говорили, что, хотя штаб Франко встревожило форсирование Эбро, сам каудильо испытывал удовлетворение, сразу усмотрев в этом событии возможность заманить республиканцев в западню: позволить им перейти реку, а потом окружить и разгромить. Во всяком случае, факт остается фактом: штаб Франко был поначалу деморализован стратегическим успехом республиканцев[1314]. Каудильо отреагировал на наступление спокойно, но вряд ли дальновидно. Как это часто с ним случалось, он нашел одно решение: попытаться вернуть утраченную территорию. Приказав вначале подвергнуть республиканцев бомбардировкам с воздуха, Франко затем перебросил в район военных действий подкрепления, чтобы остановить продвижение республиканцев. Впервые он посетил фронт 2 августа. Свой штаб каудильо снова разместил в Педроле, в том же дворце. Вскоре был организован мобильный штаб, состоящий из колонны грузовиков, тщательно замаскированных под передвижные радиостанции[1315]. Через несколько дней Франко решил начать наступление на республиканцев и развязать жестокие изнурительные бои. Понимая, что это будет стоить ему немалых потерь, он надеялся все же уничтожить вражескую армию. Наступление на Валенсию отложили. Началось отчаянное и стратегически бессмысленное сражение за территорию. В этой кровавой бойне погибло еще больше людей, чем под Брунете, Белчите и Теруэлем. Но для Франко потери ничего не значили, когда появлялась надежда уничтожить республиканскую армию[1316].
К разочарованию штабистов, а также немцев и итальянцев, сражение на Эбро длилось около четырех месяцев. Если бы Франко удержал республиканцев в ловушке у реки, а тем временем начал бы быстрое наступление на практически незащищенную теперь Барселону, он приблизил бы конец войны на полгода. Когда Кинделан указал ему на это, каудильо, словно соглашаясь, пожал плечами, но ничего не ответил[1317]. Сейчас в его распоряжении находилось под ружьем около миллиона людей, и он не задумывался о потерях. Африканское прошлое явно сказывалось на модели поведения Франко. Он почел за лучшее превратить Гандесу в кладбище республиканской армии, чем добиться быстрой и впечатляющей победы[1318].
Высшее командование националистов подвергло острой критике принимаемые генералиссимусом решения, что отразилось на моральном состоянии Франко. Кинделан спрашивал, почему так мало используются танки[1319]. Пакон утверждал, что битва на Эбро была единственным сражением Гражданской войны, во время которого обнаружились разногласия между каудильо и его генералами[1320]. Барон фон Шторер сообщил в Берлин о сценах, происходящих в штабе Франко: каудильо кричал на своих генералов и обвинял их в том, что они неверно исполняют его приказы[1321]. Итальянский генерал Марио Берти по указанию Муссолини заявил Франко, что ему следует направить усилия на окончание войны. При этом он добавил, что новая военная техника из Италии будет поступать лишь в том случае, если итальянцам позволят принимать участие в выработке стратегических решений. Граф Виола сказал фон Штореру, что это блеф, однако Рим действительно обеспокоен медлительностью Франко[1322]. Дуче все более удручало, что каудильо «вяло ведет войну». Он заявил Чано: «Запиши в своем дневнике, что сегодня, 29 августа, я предсказываю поражение Франко. Этот человек или не знает, как вести войну, или не хочет ее вести. Красные – это бойцы, а Франко – нет»[1323]. В это время, видя, что затянувшаяся война, изнурившая страну, заходит в тупик, энергичный премьер-министр республиканского правительства Хуан Негрин попытался найти почву для компромисса и мира, но Франко не желал ничего, кроме безоговорочной капитуляции.
Британская реакция на сентябрьский кризис в Чехословакии означала смертный приговор Испанской Республике. Негрин надеялся, что рост напряженности в Европе позволит республике встать в один ряд с западными демократиями. В этой связи он сделал продуманный жест, заявив, что выведет из Испании всех добровольцев, воюющих на стороне республиканцев. Франко разделял предположение Негрина о том, что начало войны в Европе поставит под угрозу победу националистов. Он допускал, что республике, вставшей на сторону Франции и России против Германии, хлынет поток помощи, а националистской Испании, на деле отрезанной от стран Оси, будет угрожать французская армия. Каудильо встревожило, что Гитлер провоцировал судетский кризис именно к этому времени, не подумав о проблемах испанских националистов. Теперь, затаив дыхание, Франко ждал исхода Мюнхенской встречи. Кабинет министров заседал беспрестанно. Даже Муссолини считал, что националисты упустили свой шанс на победу, и каудильо следует добиваться мира на компромиссных условиях[1324]. Тупиковая ситуация на Эбро подрывала моральный дух националистов. К этому добавились опасения по поводу возможного французского вторжения в Каталонию, Страну Басков и Испанское Марокко. Это действительно было пугающей перспективой для слишком растянутых и разбросанных националистских войск[1325]. Франко испытывал недоумение и обиду, не получая никакой информации из Берлина до самого подписания Мюнхенского соглашения. От этого он даже стал неважно себя чувствовать и не выезжал из своей арагонской штаб-квартиры[1326].
Но, хотя каудильо и казалось, что союзники предали его, он ничего не предпринимал, чтобы выразить свое отношение к международному конфликту вокруг Чехословакии, пока Лондон и Париж не спросили напрямую о позиции Франко. Британское и французское правительства хотели знать его планы на случай большой войны в Европе. Выражая настроения Франко, Хордана убеждал британского дипломатического агента в Бургосе сэра Роберта Ходжсона в том, что каудильо питает «самые теплые чувства симпатии к Англии» и желает успеха мирным инициативам Чемберлена. Хордана утверждал, что Франко не встанет на сторону Оси и намерен придерживаться строгого нейтралитета[1327]. То же самое повторил в Лондоне представитель каудильо, англофил герцог Альба, попросив при этом, чтобы британский МИД убедил Францию уважать нейтралитет Испании в случае войны в Европе[1328].
Больше всего Франко беспокоило, чтобы ничто не мешало его войне в Испании. Вместе с тем он весьма опасался оттолкнуть союзников из стран Оси. Поэтому к немцам и итальянцам начала поступать информация, что каудильо глубоко сочувствует их делу и очень сожалеет, что националистская Испания еще недостаточно сильна и не может стать на их сторону[1329]. Чано писал в своем дневнике: «Отвратительно! Этого достаточно, чтобы наши погибшие в Испании встали из гроба». Муссолини тоже отреагировал весьма бурно и даже заговорил о том, чтобы отозвать все итальянские войска из Испании, но быстро отошел[1330]. Гитлера поразила неблагодарность Франко, но позже он сказал Герингу: «Это грязный трюк, но что еще могут сделать эти бедняги?»[1331]
Боясь развязать войну с Гитлером, Чемберлен, по Мюнхенскому соглашению, по существу сдал ему 29 сентября Чехословакию[1332]. Франко вздохнул с облегчением и немедленно послал Чемберлену «самые теплые поздравления в связи с увенчавшимися успехом усилиями по сохранению мира в Европе»[1333]. Он, возможно, понял, как и Уинстон Черчилль, что Британия «потерпела поражение без войны»[1334]. Конечно, каудильо поспешил послать поздравления и Гитлеру – не по поводу упрочения мира, а по случаю выгодного решения «германского судетского вопроса». Ему хотелось хоть как-то успокоить Рим и Берлин, которые были недовольны непозволительной, с их точки зрения, поспешностью, с какой он сделал заявление о нейтралитете. Мюнхен нанес сокрушительный удар по республике, поэтому не удивительно, что Франко лично выразил фон Штореру восхищение мюнхенским триумфом фюрера[1335]. Вскоре после этого Франко распорядился начать клеветническую кампанию против американского президента Рузвельта и государственного секретаря Корделла Холла. Американский посол сделал вывод, что «франкистский режим враждебен Соединенным Штатам, их руководителям, их принципам и политике»[1336].
Открыв створы плотин на притоках реки Эбро, националисты отрезали республиканские силы, оказавшиеся в горной местности, почти лишенные поддержки и подкреплений оружием и боеприпасами. Получив приказ не отступать, республиканцы удерживали территорию, несмотря на мощный артобстрел и бомбардировки с воздуха. Пятьсот орудий выпускали по ним более 13 500 снарядов в день в течение примерно четырех месяцев. Несмотря на невыносимую жару, нехватку или отсутствие воды, обстреливаемые с утренней до вечерней зари, они держались до конца. Осенью националисты, по выражению фон Шторера, выглядели «обескровленными». Серьезно сомневаясь в их победе, он ошибочно считал, что генералиссимус не прочь пойти на компромиссный мир. На самом деле Франко оставался непреклонен и не допускал даже и мысли о каком-либо посредничестве с целью мирного урегулирования[1337].
Понимая, что Мюнхен разбил последние надежды республиканского правительства на спасение за счет европейской войны, Франко, охваченный решимостью окончательно разгромить республиканскую армию, начал собирать более чем тридцатитысячное свежее войско и попросил для него новую партию вооружений и боеприпасов из Германии. С середины октября фон Шторер, воспользовавшись подходящим случаем, вновь начал склонять каудильо к тому, чтобы тот предоставил Третьему рейху дополнительные горнорудные концессии. После того как Франко согласился предоставить для «проекта Монтана» новые права на эксплуатацию шахт в Испании и в Испанском Марокко и пошел навстречу Германии в вопросе о расходах на легион «Кондор», немцы увеличили поставки оружия и боеприпасов[1338]. Предоставление концессий было серьезной уступкой Франко, совершенно противоречащей его утверждениям о приверженности идее суверенитета Испании. Это красноречиво свидетельствовало о «твердых намерениях националистской Испании сохранить политическую и экономическую ориентацию на Германию и после окончания войны»[1339]. Вполне понятно, чем руководствовался в это время каудильо. Французские границы были закрыты, и республика больше не получала помощи от Советского Союза. Новые же поставки из Германии снова давали Франко огромные преимущества.
Решающее контрнаступление националистов в битве на Эбро началось 30 октября 1938 года. Франко наблюдал за сражением из своей передвижной штаб-квартиры. Он использовал тактику сосредоточения воздушных ударов и артиллерийского огня на небольших участках боя, а затем направлял туда пехоту. Мощные артобстрелы и авианалеты особенно привлекали каудильо, ибо позволяли физически уничтожить республиканские силы[1340]. К середине ноября, ценой огромных потерь, франкисты вытеснили республиканцев с территорий, занятых теми в июле. Отступая за Эбро, республиканцы понесли большие потери в живой силе и технике. Потери были велики с обеих сторон, но существуют расхождения в их оценке. Националисты потеряли шесть с половиной тысяч убитыми и, если верить фон Штореру, около тридцати тысяч ранеными. Республиканцы потеряли примерно такое же число ранеными и до пятнадцати тысяч убитыми. Это были самые тяжелые потери на протяжении всей войны. Франко понадобилось четыре месяца, чтобы завладеть территорией, которую республиканцы завоевали в июле за неделю. Если бы Франко, придерживаясь более смелой стратегии, остановил республиканцев под Гадесой и начал из Лериды наступление на Барселону, ему удалось бы, вероятно, закончить войну летом 1938 года. Однако приверженность к войне на истощение заставляла его прежде убедиться, что республика лишилась своей армии. Последняя отчаянная вылазка республиканцев на Эбро принесла каудильо такую победу, которая значила для него куда больше, чем быстрая стратегическая операция. Добившись физического уничтожения врага, он мог позволить себе отказаться от любых переговоров и перемирий.
Британский фельдмаршал сэр Филип Четуод (Chetwode) возглавил комиссию по обмену военнопленными. Ему удалось успешно произвести обмен ста британских военнопленных, находившихся у националистов, на сотню итальянцев, бывших в плену у республиканцев[1341]. Успех этой акции был предопределен желанием Франко снискать расположение как итальянцев, так и британцев. Однако фельдмаршал Четуод мало чем сумел помочь военнопленным-республиканцам: к ним каудильо был беспощаден[1342]. В середине ноября Четуод писал лорду Галифаксу: «Вряд ли в моих силах передать тот ужас, который я испытал после встречи с Франко три дня назад. Он хуже, чем красные. Я так и не убедил его прекратить казни несчастных пленных. Когда же мне удалось вывести 140 человек из кубинского посольства в Мадриде и переправить их через линию фронта, Франко откровенно отказался дать кого-либо в обмен на них, несмотря на свое обещание. И когда он наконец прислал нам людей на обмен, почти половину из них составляли не те, кого он пообещал отпустить, а уголовники, многие из которых попали в тюрьму еще до войны»[1343].
Жестокое отношение Франко к противнику не может быть оправдано даже смертью его младшего брата. Двадцать восьмого октября 1938 года Рамон Франко погиб, вылетев из Польенсы на острове Мальорка на бомбардировку доков в Валенсии. Раньше он принимал участие и в бомбардировках Барселоны. Ходили слухи, что его гибель не случайна, но они мало обоснованы. Известие о смерти Рамона застало Франко в Бургосе, и он не выказал ни малейших эмоций. Легко пускавший слезу в случае необходимости, Франко редко проявлял свои истинные чувства, даже если что-то сильно задевало его. Он направил телеграмму националистским ВВС: «Ничего не стоит жизнь, которую не отдают с радостью за Отечество, и я горжусь тем, что кровь моего брата, авиатора Франко, смешалась с кровью многих павших авиаторов». Рамона торжественно похоронили на Мальорке. Каудильо представлял на похоронах его брат Николас[1344].
Конец республики был предрешен. Как исход боев под Теруэлем открыл франкистам путь для быстрого продвижения к морю, так и нынешнее поражение республиканцев на Эбро спровоцировало новое наступление националистов. Между тем воля республиканцев к сопротивлению держалась исключительно на страхе, порожденном широко известной решимостью Франко искоренить в Испании всех либералов, социалистов и коммунистов. Барон фон Шторер сообщал 19 ноября 1938 года на Вильгельмштрассе: «Главные факторы, которые по-прежнему разделяют воюющие стороны, это недоверие, страх и ненависть»[1345]. Каудильо сказал Джеймсу Миллеру, вице-президенту агентства Юнайтед Пресс, что всякие переговоры о мире исключены, «поскольку преступники и их жертвы не могут жить бок о бок». Считая идею вполне обоснованной, Франко отверг идею всеобщей амнистии и заявил, что националисты располагают списком на два миллиона красных, которые должны понести наказание за свои «преступления»[1346]. Политические досье и другая документация, захваченные националистами в разных городах, сосредоточивались в Саламанке. Тщательно рассортированные и систематизированные, они содержали информацию о членах политических партий, профсоюзов и масонских лож. Но страх перед расправами только усиливал сопротивление в республиканской зоне.
В середине ноября, несмотря на огромные преимущества, генералиссимусом снова овладела нерешительность. Он сомневался, начать ли новое наступление на Мадрид или продолжить наступление на Валенсию, чтобы запугать столицу. Итальянские военные советники не поддерживали планы операции против Мадрида, поскольку разведданные утверждали, что республика укрепила свои позиции в центральной Испании. Возражения против наступления на Мадрид высказывал кое-кто и в высшем командовании националистов[1347]. После Эбро наиболее слабым местом республики была Каталония, и под влиянием своих генералов Франко склонился к наступлению в этом направлении. Двадцать шестого ноября он издал общий приказ, в котором подчеркнул, что победа на Эбро открыла путь к полному уничтожению оставшихся республиканских войск. Крупная армия сосредоточилась вдоль линии окружения Каталонии – от Средиземного моря до Эбро и далее до Пиренеев. Сначала наступление планировали начать 10 декабря, потом его отложили на 15-е. Постоянные отсрочки, вызванные беспрерывными проливными дождями, надоели новому командующему итальянскими войсками генералу Гастоне Гамбаре, и он потребовал, чтобы Франко точно определил дату начала наступления. В конце концов остановились на 23 декабря[1348].
Размышляя над своим следующим ходом, каудильо решил посетить родную провинцию Ла-Корунья и принять «дар» от ее жителей. Хулио Муньос Агилар, гражданский губернатор Ла-Коруньи, и Педро Баррьеґ (Barrieґ) де ла Маса (Maza), местный банкир, задумали организовать сбор денег по подписке – таким образом жители провинции выразили бы благодарность каудильо за их спасение. Прекрасный дом в сельской местности, известный как Пасо-де-Мейрас и принадлежавший галисийской писательнице Эмилии Пардо Басаґн (Bazaґn), был выставлен на продажу и куплен на эти деньги в марте 1938 года. Возможно, многие давали деньги по доброй воле, но, поскольку общая сумма была определена властями, нельзя исключить и того, что люди вносили деньги, боясь, как бы их не заподозрили в нелояльности. Кампания восхваления Франко вступила в новую фазу. Вместе с тем и сам Франко начал отходить от относительного аскетизма, характерного для его образа жизни во время войны[1349]. Пятого декабря 1938 года каудильо вручили ключи от отреставрированного дома и документы на право владения. Муньос Агилар получил в награду выгодные посты управляющего делами генералиссимуса (Jefe de la Casa Civil del Generalнsimo) и администратора Национального наследия (Patrimonio Nacional), хранившего собственность и произведения искусства, принадлежавшие королевской семье. Банкира Баррье де ла Маса каудильо позднее удостоил особой чести, присвоив ему в 1955 году титул графа де Феносы[1350].
Во время затишья перед последним наступлением на Каталонию войска начали роптать по поводу неспособности генералиссимуса довести войну до победного завершения[1351]. В это время в Бургос приехала племянница Франко – Пилар Харайс, которую выпустили из тюрьмы в Валенсии в процессе обмена пленными. Прием, оказанный ей генералиссимусом и его женой, наглядно отразил новую атмосферу в семье. Раньше она была близка с обоими, исполняла роль пажа на их свадьбе. До войны, проводя время в Мадриде и не имея своей квартиры, супруги всегда останавливались у матери Пилар Харайс – Пилар Франко. Племянница часто ходила с ними в кино или сопровождала их на рынок «Растро», где они искали предметы старины. Генералиссимус был посаженым отцом на свадьбе Пилар Харайс в 1935 году, а донья Кармен помогала ей выбрать приданое (ajuar) и обставить квартиру. Пилар Харайс прибыла в Бургос, проведя два ужасных года в республиканской тюрьме вместе с маленьким ребенком, едва не погибшим от менингита. Ей удалось выжить только потому, что она была в родственных отношениях с Франко. Однако на сей раз каудильо поздоровался с Пилар Харайс холодно и держался с ней отчужденно. Изумленная женщина почувствовала себя лишней в их доме. Донья Кармен тоже встретила племянницу с жестоким безразличием и совершенно поразила ее вопросом: «Ты на чьей стороне?» Все это свидетельствовало о том, как они, привыкшие к постоянному преклонению и лести, восприняли недавние упреки в адрес Франко. Они уже привыкли считать себя людьми другой породы, не простыми смертными[1352].
Двадцать третьего декабря 1938 года каудильо наблюдал из своей полевой штаб-квартиры, «Терминуса», за решающим наступлением на Каталонию. Он в изобилии располагал новым германским вооружением, а резервы из испанских и итальянских частей могли каждые два дня сменять наступающих. В наступлении участвовали пять испанских армейских корпусов, которыми командовали генералы Агустин Муньос Грандес, Рафаэль Гарсиа Валиньо, Москардо, Солчага и Ягуэ, и четыре дивизии под общим командованием Гамбары. Наступлению предшествовала мощная артподготовка. Потрепанные республиканцы оказали лишь видимость сопротивления[1353]. Гамбара избрал тактику «быстрой войны», в результате чего итальянцы на тридцать километров опередили более осторожных испанцев. Успех итальянского наступления побудил французское правительство открыть границы – теперь республиканцы смогли получить оружие и боеприпасы. Обескураженный дуче велел Гамбаре и послу Виоле встретиться с Франко и побудить его к более быстрым темпам наступления[1354]. Каудильо признался Виоле, что постоянно опасается вступления в войну французов. Вследствие этого Чано информировал Лондон и Берлин, что в случае таких действий Франции Италия будет воевать с Францией на испанской территории. Угроза возымела эффект, и Франция прекратила помощь Каталонии.
Не удивительно, что при такой мощной поддержке Франко возомнил, будто националистская Испания может стать партнером стран Оси в преобразовании мира. Его надежды ярко отразились в интервью, данном им журналисту Мануэлю Аснару, одному из самых искусных составителей панегириков каудильо и восторженному его почитателю. Беседа состоялась 31 декабря 1938 года, накануне победы. Растиражированное газетами, оно ясно обозначило те направления внутренней и внешней политики, которых каудильо решил придерживаться в ближайшие несколько лет. На повестке дня стояли жестокие репрессии внутри страны и реализация агрессивных амбиций за рубежом. Франко дал четко понять, что проигравшим войну республиканцам, названным им «уголовными преступниками» (delincuentes), нечего и думать об амнистии или послевоенном примирении. Только наказание и покаяние откроют им путь к «искуплению». Совершившие легкие «преступления» пройдут очищение в тюрьмах и исправительно-трудовых лагерях, другим же нечего ждать, кроме смерти или ссылки.
Франко считал себя ровней непобедимым, по его мнению, фашистским диктаторам, которые помогли ему одержать победу. Это выразилось в воинственном заявлении о том, что Испания отныне должна быть «вооруженной нацией». Каудильо хвастался «мощной индустриальной базой», создаваемой ради осуществления новых военных амбиций Испании, требующих мощного военно-морского флота и могучих военно-воздушных сил. Этим он обнаружил узость своего понимания экономических проблем. С поразительной и явно неуместной самоуверенностью Франко выразил убеждение в том, что экономический подъем Испании близок. Победа в Гражданской войне, по его мнению, была лишь первым этапом на пути полномасштабного возрождения имперского величия Испании. Бросая вызов британской и французской гегемонии в Средиземном море, он заявил, что Испания контролирует вход в море, а оснащенность новой военной техникой изменила соотношение сил в регионе в ее пользу. В стиле фашистского диктатора, обуреваемого имперскими мечтами, Франко заявлял, что «попытки поставить Испанию в рабское положение в Средиземноморье» неотвратимо заставят его избрать военный путь; он также утверждал: дела региона не могут обсуждаться без испанского участия[1355].
Пятнадцатого января 1939 года пала Таррагона. Путь на Барселону был фактически открыт. За три недели наступления в руки националистов перешло три тысячи квадратных километров территории[1356]. Республиканские войска были дезорганизованы. Шестнадцатого января Франко приказал ускорить наступление, не давая при этом врагу никакой пощады[1357]. После того как части Ягуэ форсировали реку Льобрегат к югу от Барселоны 25 января 1939 года, республиканское правительство Каталонии вылетело на север, в Херону. На следующий день мятежники вошли на пустынные улицы умирающей от голода каталонской столицы. Началось дикое избиение людей, во время которого были расстреляны тысячи. К 10 февраля пала вся Каталония[1358]. Итальянцы считали, что победу принесла тактика «быстрой войны» Гамбары[1359].
Остатки республиканских кортесов провели свое последнее заседание в городе Фигуэрас близ французской границы. В воскресенье 6 февраля президент республики Мануэль Асанья отбыл в изгнание, после того как Негрин не смог убедить его вернуться в Мадрид. Тремя днями позже за ним последовали Негрин и генерал Рохо. На Миаху возложили обязанность командовать оставшимися республиканскими войсками. В конце февраля Асанья подал в отставку, а его конституционный наследник Диего Мартинес Баррио не пожелал вернуться в Испанию. Как только Британия и Франция заявили о том, что признают правительство Франко[1360], республика оказалась в конституционном вакууме. Стало неясно, легитимно ли правительство Негрина. И все же огромная территория, составляющая тридцать процентов Испании, оставалась под контролем республики. Общее командование этой центральной зоной лежало на генерале Миахе, хотя большую часть времени он проводил в Валенсии. Негрин все еще питал тщетные надежды на то, что с началом войны в Европе демократические государства поймут: республика ведет здесь их войну.
Хотя военное сопротивление стало бесполезным, коммунисты были полны решимости сражаться до конца, чтобы извлечь политический капитал из «дезертирства» своих политических противников. Некоммунистические элементы стремились, однако, заключить мир на максимально приемлемых условиях. Но этому не суждено было осуществиться, ибо 13 февраля 1939 года появился франкистский Закон об ответственности, обвиняющий всех сторонников республики виновными в преступлении – защите «незаконной» республики. Закон имел обратную силу с октября 1934 года. В декабре 1938 года специальной комиссии поручили доказать незаконность республики. Через год создали еще одну комиссию, возложив на нее обязанность собрать документы о преследовании правых в республиканской зоне. Закон об ответственности объявлял преступлением членство в левых политических партиях или масонских ложах. В широкий спектр «преступлений» включили и «опасную пассивность»[1361]. Так был сделан первый шаг в подведении юридической базы под расправы, которые, хотя и неофициально, и без того уже шли вовсю на захваченной националистами территории. После окончания войны начнется массовая волна политических репрессий: аресты, суды, казни, тюрьмы.
Четвертого марта человек аскетической внешности, полковник Сехисмундо Касадо, командир республиканской армии Центра, активно замещавший Миаху в его отсутствие, решил положить конец войне, становившейся бессмысленной. Вместе с разуверившимися анархистскими лидерами и известным профессором права социалистом Хулианом Бестейро полковник Касадо сформировал антинегринскую Хунту национальной обороны – в надежде, что его контакты в Бургосе облегчат ему переговоры с Франко. Возможно, Касадо также полагал, что, подняв военный мятеж «для спасения Испании от коммунизма», он заслужит расположение Франко. Этого хорошего солдата, не имевшего личных амбиций, глубоко возмутило, что Негрин и коммунисты призывали к сопротивлению до последней капли крови, готовя себе самолеты для бегства за границу. Мятеж Касадо стал по существу второй гражданской войной – в республиканской зоне.
События в Мадриде отозвались эхом и в других местах. На военно-морской базе Картахена происходящее приобрело причудливый характер – после того как Негрин направил туда командиром коммуниста майора Франсиско Галана. Ряд антиреспубликанских офицеров, разделявших взгляды Касадо, 5 марта восстали против Галана. Они растерялись, когда к их действиям присоединились тайные сторонники националистов, – правые и местные фалангисты. Фалангисты захватили местную радиостанцию. Возникали спорадические перестрелки между частями Галана, антикоммунистически настроенными офицерами-артиллеристами и националистами. Вследствие этого Франко, вопреки обыкновению, ускорил ведение боевых действий. Националисты послали телеграмму в штаб-квартиру каудильо, прося помощи. Франко решил послать две дивизии – одну из Кастельона, другую из Малаги. К утру 6 марта наспех собранная экспедиция появилась на неохраняемых транспортных судах в виду Картахены. Но к этому времени республиканцы восстановили контроль над портом. Береговые батареи, открыв огонь по импровизированному флоту, потопили один из транспортов. Националисты потеряли более тысячи человек[1362].
Тем временем 6 марта в Мадриде начались аресты коммунистов. Генерал Миаха неохотно присоединился к хунте Касадо и возглавил ее. Большинство коммунистических лидеров уже покинули Испанию. Из Франции они осудили хунту в самых жестких выражениях. Седьмого марта майор Луис Барсело, поддерживавший коммунистов командир Первого корпуса армии Центра, вознамерился предпринять более решительные меры. Его части окружили Мадрид, и несколько дней в испанской столице шли упорные бои. Четвертый корпус, возглавляемый анархистом Сиприано Мерой, взял верх, и 10 марта было достигнуто соглашение о прекращении огня. Барсело вместе с несколькими другими прокоммунистическими офицерами был арестован и казнен. С этого момента закончилось доминирование коммунистической партии в центральной зоне. Одновременно Касадо предпринимал попытки вступить в переговоры с Франко об условиях капитуляции. Небольшой группе республиканцев обещали разрешить выехать, если они сдадут республиканские ВВС. Поскольку к назначенному сроку этого не произошло, чему помешали технические причины, Франко бесцеремонно прервал переговоры, ибо был заинтересованным только в безоговорочной капитуляции. Он отказался пойти навстречу британскому и американскому правительствам, пытавшимся предотвратить репрессии, заявив, что его патриотизм, великодушие и доброта – достаточные гарантии[1363]. Но среди националистов он был далеко не единственным непримиримым. Очень многие разделяли точку зрения Серрано Суньера, считавшего, что после такого кровопролития компромиссный мир неприемлем[1364].
Узнав, что планы Касадо провалились, солдаты начали сдаваться по всей линии фронта или расходиться по домам, однако некоторые ушли в горы и вели партизанскую войну вплоть до 1951 года. Двадцать шестого марта по широкому фронту началось гигантское наступление, по существу не встречавшее сопротивления. Войска Франко попросту занимали оставленные противником позиции. Националисты вошли в охваченный ужасом Мадрид 27 марта. Удовлетворенный Чано писал в своем дневнике: «Мадрид пал, а с ним и остальные города красной Испании. Война закончена. Это новая огромная победа фашизма, – возможно, самая великая из одержанных до сих пор»[1365]. Тридцатого марта Франко не появился на служебном посту. В этот единственный за всю войну день он был недееспособен, поскольку заболел гриппом с высокой температурой. Вероятно, именно теперь, когда каудильо наконец расслабился, стрессы, испытанные за три года войны, дали знать о себе. Из-за болезни он не смог принять адмирала Канариса. Лежа в постели Франко получал информацию о том, как без боя пали один за другим города Аликанте, Хаэн, Картахена, Куэнка, Гвадалахара, Сьюдад-Реал и другие[1366]. К 31 марта вся Испания была в руках националистов. Последнее коммюнике штаб-квартира Франко выпустила 1 апреля 1939 года. Написанное от руки самим каудильо, оно гласило: «Сегодня, когда Красная Армия захвачена в плен и разоружена, националистические войска выполнили свои главные военные задачи. Война закончена». Франко испытал большое удовлетворение, получив телеграмму от Папы Римского, выражавшего благодарность за «победу католицизма» в Испании. Эта победа обошлась больше чем в полмиллиона жизней. Но это были не последние потери.