Май 1937 года – январь 1938 года

Франко еще предстояло выиграть сражение против республики, но в националистской зоне он уже стал победителем в политической войне. День 18 июля был официально объявлен национальным праздником. По франкистскому календарю с этой даты начинался так называемый «второй триумфальный год». По предложению Фермина Исурдьяги (Yzurdiaga), фанатичного фалангистского священника из Наварры и одного из самых рьяных подхалимов Франко, которых все больше крутилось вокруг него, день 1 октября также был провозглашен национальным праздником, который назвали Днем каудильо[1154][1155]. Сосредоточив в руках военную и политическую власть, Франко мог теперь контролировать все аспекты политической жизни. Лишь область церковной юрисдикции была вне его сферы, но он не откажется от попыток, выставив себя образцом религиозного человека, подчинить Церковь своей воле. Но и без этого его власть была сравнима с властью Гитлера и уж наверняка у него было больше власти, чем у Муссолини.

В течение сорока лет он будет пользоваться этой властью с отточенным мастерством, беспощадно расправляясь со своими противниками и культивируя преданность своей персоне со стороны людей из националистской коалиции благодаря своему умению пользоваться слабостями других – качеству, которое он приобрел, проходя политическое воспитание среди марокканских племен. Он мог почти мгновенно определить характер человека и безошибочно решить, как из потенциального оппозиционера сделать горячего сторонника – с помощью ли подачки, обещания ли министерского, посольского или престижного военного поста, предоставления ли работы в государственной фирме или награды, лицензии на импорт, просто коробки сигар[1156]. В течение нескольких недель после декрета об унификации партийная бюрократия, огромная и хорошо оплачиваемая, разрослась еще больше, что явно противоречило продолжающейся кампании за бережливость. Многие бывшие последователи Хиля Роб-леса и Лерруса воспользовались возможностью и пристроились к системе, смыв прежние республиканские грехи громкими заявлениями о верности каудильо[1157].

Что касается военной области, то Франко был уверен в своей конечной победе – правда, по календарю, размеченному не на месяцы, а на годы. Его союзникам трудно давалось понимание политических выгод затяжной войны на истощение. Международное негодование по поводу продолжающейся испанской войны вызвало в различных кругах желание завершить ее переговорами. Сильное раздражение вызвали у Франко несколько предложений о компромиссном мире между басками и националистами, которые поступили весной и в начале лета 1937 года из Ватикана и из фашистской Италии. Однако, желая получить контроль над индустриальным богатством Страны Басков с ее глубоко религиозным населением, Франко решил все же после Герники откликнуться на призывы мирового общественного мнения, тем более что получал таким образом в свое распоряжение Бильбао неразрушенным. Седьмого мая, в ответ на призыв итальянцев, Франко согласился с Молой, что баскам в обмен на немедленную капитуляцию следует предложить сохранить в целости город Бильбао, установить строгий контроль над поведением оккупационных войск, дать возможность эвакуироваться баскским политическим лидерам, оградить население от каких-либо репрессий и даже установить особый налоговый статус для Басконии. Такое решение пришло к Франко не сразу, и, пока он созревал, посредники, естественно, не могли предложить эти условия баскам. Войска Франко возобновили наступление на Бильбао, и в это время он занимал жесткую позицию[1158]. За время после Герники баскские силы сумели перегруппироваться, и каждый сантиметр из восьми километров, разделяющих Гернику и Бильбао, националистам приходилось брать боем. Части Молы окружили Бильбао только в конце мая.

Седьмого мая в Лондон представлять республику на коронации короля Георга VI с официальным визитом отправился социалист Хулиан Бестейро. Мануэль Асанья поручил ему просить Энтони Идена о посредничестве. Иден принял Бестейро вечером 11 мая[1159]. После этих бесед британские послы в Италии, Германии, Португалии, Франции и Советском Союзе попытались добиться международного соглашения о выводе иностранных добровольцев из Испании[1160]. Эта инициатива результата не имела, потому что Италия и Германия были решительно против такого шага, а стараниям англичан и французов не хватало энергичности. Да и сам Франко отреагировал на переговоры крайне враждебно. Как он ясно дал понять Канталупо за полтора месяца до этого, для него цель войны одна: основную массу республиканцев уничтожить, а оставшихся держать в унижении и страхе. Генералиссимус продолжал оставаться в убеждении, что любое посредничество выгодно республике – мир и последующие выборы позволили бы значительной части враждебного ему населения открыто добиваться своих целей. Двадцать второго мая в беседе с Фаупелем он отверг предложение Идена, заявив, что он «и все испанские националисты скорее умрут, чем еще раз отдадут судьбу Испании в руки красного или демократического правительства»[1161].

Ватикан также пытался выступать посредником. Двадцать первого мая 1937 года кардинал Гома выехал в Лурд на встречу с монсеньором Джузеппе Пиццардо, секретарем Святой конгрегации по особым церковным делам. Пиццардо хотел уговорить Франко выступить инициатором мирного завершения Гражданской войны. Гома отреагировал на это так же, как Франко, ответив, что это только поддержит республиканцев. Франко говорил кардиналу Гома, что различия в позициях противоборствующих сторон исключают всякие мирные переговоры и он согласится только на безоговорочную капитуляцию республики. Когда Гома изложил ему сомнения Ватикана в обоснованности столь жестоких репрессий со стороны националистов и привел довод о том, что война оказалась вызванной социальным неравенством, Франко отверг и то и другое. Он сказал, что ни один человек не наказан иначе, как по приговору трибуналов, и утверждал, что эта война никак не связана с несправедливым распределением богатства[1162].

Отвергая компромисс и выбирая войну на полное уничтожение, Франко брал на себя страшную ответственность. Ясно было, что он мог позволить себе такой шаг только потому, что считал свою власть непоколебимой. Бросить ему вызов был способен лишь Мола. Хотя Мола и вынужден был согласиться с возвышением Франко до генералиссимуса, Франко не мог простить своего пребывания на вторых ролях в начале мятежа. В склонном к подозрениям мозгу каудильо Мола всегда сидел как заноза. Даже до 1936 года, когда они, братья по оружию, «африканцы», внешне казались друзьями, в частных беседах Франко за глаза говорил о Моле, как и почти обо всех своих товарищах с презрением и даже называл Молу «дураком» (majadero)[1163].

Мола и его начальник штаба Вигон быстро разглядели бесперспективность попыток взять Мадрид и хотели перенести акцент боевых действий на другие фронты. Решительный, если не сказать маниакально жестокий, Мола хотел выиграть войну на севере с помощью тотального бомбового террора, который привел бы к разрушению всей индустрии Страны Басков. Зашоренность Франко на Мадриде и его желание вести войну на истощение выводили Молу из себя.

Но это не все. Отчасти из опасения потерять свое влияние в результате быстрой победы, отчасти из ревности Франко чинил множество мелких препятствий Моле в Стране Басков. Он вмешивался в действия авиации Молы, отбирал у него войска якобы для укрепления своих позиций вокруг Мадрида. Однако основные разногласия между Молой и Франко лежали в политической сфере. Перед войной Мола подготовил документ, в котором он выражал приверженность республиканскому строю, предусматривал после победы восстановить парламент, обеспечить религиозные свободы и защиту прав рабочих[1164]. Склонный к аскетизму, Мола не одобрял коррупцию, которую Франко использовал в качестве средства держать в узде своих подчиненных.

Во время посещения Молой в начале лета 1937 года штаб-квартиры Франко он сказал, что счастлив видеть того главой государства, генералиссимусом и лидером «этой его партии», но призвал подумать об укреплении тылов и о создании приличного правительства. Подтекст был ясен: Мола добивался для себя главной роли. Еще до унификации Франко раздражали советы сосредоточиться на руководстве военными делами, а Моле поручить формирование правительства. Теперь Франко и Серрано Суньер были уверены, что в следующий свой визит, в начале июня, Мола привезет настоящий ультиматум[1165].

Третьего июня 1937 года Мола вылетел из Памплоны в Виторию и далее в Бургос. Между населенными пунктами Кастил-де-Пеонес и Алкосеро его самолет потерпел катастрофу и все находившиеся на борту погибли[1166][1167]. Пошли слухи, что это был не несчастный случай, а диверсионный акт. Возможно также, что самолет по ошибке был сбит националистскими истребителями, поскольку на нем были английские опознавательные знаки. На таких самолетах республиканцам доставляли снаряжение из Франции, и на одном из них перелетел из Мадрида в Памплону сбежавший от республиканцев пилот. Самолет был реквизирован Молой. Но, как гласила официальная версия, самолет в густом тумане врезался в гору[1168].

Когда новость о катастрофе узнали в штаб-квартире Франко, все его подчиненные были повергнуты в шок и не решались сообщить Франко о трагедии. Наконец решили поручить дело адмиралу Сервере (Cervera), начальнику штаба военно-морских сил. Стараясь совладать с волнением, Сервера ходил вокруг да около, чем вызвал раздражение Франко. «Говори наконец!» – приказал генералиссимус, и адмирал все рассказал. Каудильо воспринял известие с легкостью: «Только-то и всего. А я боялся, ты хочешь доложить, что потопили крейсер «Канариас»[1169]. Хладнокровие, с которым Франко воспринял новость, отмечал и германский посол Вильгельм Фаупель: «Генералиссимус несомненно чувствует облегчение от смерти генерала Молы. Он недавно говорил мне: «Мола был упрямый малый, и, когда я давал ему директивы, расходившиеся с его собственными устремлениями, он часто спрашивал меня: «Ты больше не доверяешь мне?»[1170] Сангронис дал ясно понять, что Франко и его ближайшее штабное окружение не считали смерть Молы потерей. Он говорил Вегасу Латапье: «В конце концов, что тут такого?.. Генерал, погибший на фронте… Что ж, это почти естественно». Сангронис равнялся на самого генералиссимуса[1171]. А вот для кардинала Гома смерть Молы стала ударом, так как он считал, что Мола оказал бы большее сопротивление нацистам и фашистам, чем Франко[1172].

Франко присутствовал на похоронах Молы и не выказал ни малейших эмоций. Когда тело снесли по ступенькам штаба округа, генералиссимус энергично выбросил в фашистском приветствии правую руку. За предыдущие месяцы он прибавил в весе, и форма не выдержала и лопнула под мышкой, к сдержанному веселью собравшихся[1173]. Годы спустя Гитлер говорил: «Смерть Молы была настоящей трагедией для Испании. Это был настоящий лидер. Франко оказался наверху, как Понтий в символе веры»[1174]. Личные бумаги Молы были конфискованы, и с этого момента пропагандисты националистов и франкистские историографы, как могли, подчеркнуто принижали роль Молы. Третьего июня 1939 года Франко открыл памятник Моле в горах под Алкосеро. После этого Молу забыли, а тропа к памятнику заросла[1175]. Семнадцатого июля 1947 года Франко посмертно присвоит Моле титул герцога, но ему это ничего не будет стоить. Франко вынужден был терпеть культ памяти Хосе Антонио Примо де Риверы, чтобы обеспечить себе лояльность фалангистских масс, но культ памяти Молы не давал ему никаких выгод, зато принижал роль Франко в мятеже, вдохновителем и архитектором которого считался Мола. Смерть Молы повлияла на Франко лишь в одном аспекте: теперь он, к облегчению окружающих, перестал летать самолетом и начал ездить на фронт в машине[1176].

Одиннадцатого июня, уже под командованием генерала Фиделя Давилы, Северная армия возобновила наступление на Бильбао. Миниатюрный Давила был слепо предан Франко и ни одного решения не принимал, не посоветовавшись с генералиссимусом. В бургосской Государственно-административной хунте место Давилы занял монархист генерал Франсиско Гомес Хордана. Теперь, освободившись от забот, которые доставлял ему главный политический соперник, Франко начал проявлять более пристальный интерес к развитию событий на фронтах и ездить туда гораздо чаще. Штаб Франко продолжал возглавлять Франсиско Мартин Морено, ставший к этому времени генералом. Он вел все рутинные дела, а неотложные вопросы обсуждал с полковником Барросо и генералом Кинделаном[1177].

Проведя мощную артподготовку и бомбардировку с воздуха силами легиона «Кондор» и итальянской «Легионерной авиации», националистские войска наконец продвинулись вперед и сомкнули кольцо вокруг Бильбао. Имея в своем распоряжении план укреплений города, полученный от перебежчика, капитана Гойкоэчеа, националисты под командованием полковника Хуана Баутисты Санчеса 12 июня прорвали оборону в самом слабом месте. Опасения националистов оказаться втянутыми в затяжную осаду, как в Мадриде, не подтвердились – в большой степени благодаря бомбежкам Дуранго и Герники и широко тиражированным угрозам Молы. Посчитав себя брошенными на произвол судьбы центральным правительством, плохо вооруженные баски оказались морально сломленными[1178]. Баскская армия вышла из города, и националисты смогли войти в Бильбао почти без сопротивления, потому что местные власти не могли позволить Бильбао повторить судьбу Герники. Фабрики и военные заводы, металлургические комплексы, верфи и прочие важные промышленные объекты были оставлены нетронутыми[1179]. Франко позволил войти в город только небольшому контингенту, чтобы не вредить своей репутации новой резней по типу Бадахоса и Малаги[1180]. Однако, хотя зверства, имевшие место на юге, и не повторились в том же масштабе, на протяжении месяца около тысячи басков были казнены, а шестнадцать тысяч брошены в тюрьмы за свои прореспубликанские настроения. И еще полгода спустя казни продолжались[1181]. Германские экономические эксперты радовались, что захвачен богатый полезными ископаемыми север[1182]. Фаупель тем не менее не переоценивал полководческих способностей Франко, отметив в донесении в Берлин: «Чтобы преодолеть расстояние в сорок километров, наступающим понадобилось три месяца»[1183].

Удовлетворение Франко ходом событий на севере выразилось в проявлениях благодарности легиону «Кондор». В телеграмме Гитлеру он писал: «В тот момент, когда наши войска победоносно вступают в Бильбао, я направляю Вам горячее приветствие от своего имени и от имени моей армии за доверие, которое великий германский народ и его фюрер оказали нам»[1184]. Еще более значимым стало письмо, которое он направил после падения Бильбао генералу Шперле: «По завершении части операции, увенчавшейся взятием Бильбао и занятием почти всей провинции Бискайя, во время которой военно-воздушные силы под Вашим командованием приняли участие столь эффективным и блестящим образом, я хотел бы воспользоваться случаем, чтобы поздравить и поблагодарить Ваше Превосходительство и попросить Вас передать мою величайшую благодарность за столь прекрасную работу подполковнику фон Рихтхофену, который проделал ее с таким искусством»[1185].

После падения Бильбао дела у националистов на севере пошли много легче. Тем не менее у Кинделана вызывал неудовольствие отказ Франко решить проблему севера одним махом[1186]. Фаупель также жаловался, что последующая перегруппировка сил была произведена крайне медленно[1187]. Три недели ушло на подготовку наступления на Сантандер. Оно было назначено только на 9 июля[1188]. В предвкушении великой победы Франко перенес свою штаб-квартиру из епископского дворца в Саламанке в бургосский дворец Мугиро. Там он будет находиться следующие два года, то есть до окончательной победы над республикой.

Промедление Франко дало республиканцам возможность приостановить казавшийся неотвратимым процесс потери территории. На рассвете 6 июля под населенным пунктом Брунете, в двадцати пяти километрах от Мадрида, в выжженной солнцем, поросшей низкорослой растительностью местности началось наступление республиканцев. Генерал Висенте Рохо, начальник штаба республиканской армии, хорошо спланировал и подготовил эту операцию. Утром 6 июля генералиссимус и его адъютант Пакон Франко Сальгадо-Араухо сели в машину, чтобы отправиться в Бискайю и следить там за новым наступлением, когда их остановил майор Кармело Медрано и сообщил об атаке республиканцев под Брунете[1189]. Действия Рохо застали националистов врасплох, и их силы в этом районе оказались под угрозой окружения.

Армия республиканцев численностью более восемидесяти тысяч человек ударила в самом слабом месте – между армейскими корпусами Ягуэ и Варелы – и углубилась на расстояние двенадцати километров. Первой реакцией Франко были слова, сказанные им Барросо: «Они разнесли мне Мадридский фронт». На короткий момент Франко даже потерял свое непоколебимое спокойствие. Спустя годы Барросо утверждал, что он никогда не видел Франко в таком угнетенном состоянии за всю войну[1190]. Однако чем больше войск устремлялось в прорыв, тем отчетливее проявлялись в условиях ужасающей жары недостатки в подготовке молодых республиканских офицеров. Наступление стало задыхаться и приостановилось. Националистам под командованием полковников Баррона, Асенсио и Сайнса де Буруаги удалось с помощью подкреплений от Ягуэ занять оборону и прийти в себя. Как и рассчитывал Рохо, Франко прекратил наступление на севере, перебросив оттуда две Наваррские бригады, легион «Кондор» и итальянскую «Легионерную авиацию» в район Мадрида. Общее командование операциями здесь он возложил на Варелу. Несмотря на относительно малую стратегическую ценность Брунете, Франко, как всегда, не желал оставлять ни клочка ранее завоеванной территории. Политические последствия были для него важнее, чем военные, – поэтому наступление на севере могло подождать. Не считаясь с ценой, он хотел прямо-таки вдолбить республиканской Испании мысль о своей непобедимости.

Решив перебросить солидные силы на Мадридский фронт, Франко рассчитывал на крупный успех после приостановки республиканского наступления. У националистов появилась возможность захватить господство в воздухе благодаря использованию новых германских истребителей «Bf-109»[1191]. Усиленные Наваррскими бригадами под командованием полковников Камило Алонсо Веги и Хуана Баутисты Санчеса, части Варелы смогли 18 июля перейти в контратаку. Ход сражения решался в пользу националистов прежде всего благодаря германской поддержке с воздуха, и перед Франко встала дилемма: то ли приступить к наступательным действиям в Бискайе, как планировалось, то ли подождать там и еще раз попытаться взять Мадрид. Согласно Кинделану, генералиссимус не мог принять окончательного решения целую неделю. Вигон с досадой писал Кинделану, что отвечать на республиканские атаки – только затягивать войну. Из ответа Кинделана от 13 июля было ясно, что Франко считал, что сможет нанести республиканцам на Мадридском фронте большой урон в живой силе, если оставит здесь значительный контингент. Письмо Кинделана показывало, что последнее слово принадлежит исключительно Франко. Там же Кинделан утверждал, что генералиссимус «сам составляет оперативные планы, не прислушиваясь к мнению штаба и других подчиненных»[1192]. Франко интересовал ход боев на Мадридском фронте, а баскскую кампанию он оставил на Шперле, Рихтхофена, Вигона и – до самой его смерти – Молу. Он обосновал временную штаб-квартиру на Дээса-дель-Ринкон в Вилья-дель-Прадо, к югу от дороги между Мадридом и Авилой. Он бывал в штаб-квартире Варелы ежедневно и обсуждал с ним операции предстоящего дня. Безграничная вера Франко в себя поднимала моральный дух его людей[1193].

Под палящим солнцем, в условиях хаоса по обеим сторонам фронта, когда своим доставалось от своей же артиллерии, контратака Варелы, поддержанная интенсивными бомбардировками с воздуха, удалась, и республиканские войска были отброшены на прежние позиции[1194]. Это была одна из самых тяжелых и кровавых битв Гражданской войны. Рохо наконец понял, что Франко принял на вооружение тактику уничтожения живой силы противника в войне на истощение[1195]. Ценой жизни двадцати тысяч лучших бойцов и потери драгоценной техники республика под Брунете добилась разве что передышки, которую не смогла использовать даже для существенной перегруппировки своих сил на севере[1196]. Падение Сантандера было оттянуто на пять недель, а всего севера – на два месяца. Битва под Брунете закончилась 25 июля, на праздник Сантьяго (Святого Иакова) – покровителя Испании. Это позволило Франко заявить по возвращении в Саламанку: «На свой праздник апостол подарил мне победу»[1197]. Варела предлагал ворваться на плечах республиканцев в Мадрид, но Франко, к радости Вигона, предпочел возобновить наступление на севере в направлении провинции Сантандер и далее на Астурию. Он объяснил Вареле, что необходимо закончить войну на севере до зимних туманов, дождя и снега. Но Хуан Игнасио Лука де Тена, адъютант Варелы, полагал, что истинным мотивом Франко было нежелание позволить Вареле покрыть себя славой[1198]. Победа под Мадридом сделала бы, по всей видимости, перспективы республиканцев на севере не более чем миражом. Похоже, генералиссимус сильно не хотел, чтобы война закончилась быстрой победой националистов до того, как вся Испания будет очищена от левых и либералов.

В разгар сражения под Брунете Франко вернулся в Саламанку, чтобы отпраздновать первую годовщину создания своего Движения. Текст выступления по радио он, по словам его кузена, написал лично. В своей речи он в очередной раз представил себя орудием провидения и олицетворением духа традиционной Испании. Франко ясно дал понять, что его роль состоит в спасении «имперской Испании, которая породила нации и дала законы миру»[1199]. В тот же день было опубликовано интервью, которое каудильо дал редактору монархической газеты «А-бэ-сэ». В нем он объявил о немедленном создании своего первого правительства. На вопрос, не подразумевают ли ссылки на историческое величие Испании реставрацию монархии, он ответил правдиво, но двусмысленно: «Мои предпочтения в этом вопросе давно известны, но теперь можно думать только об окончании Войны; потом надо будет ликвидировать ее последствия; потом – на прочной основе построить Государство… И пока этого не произойдет, я не могу быть временной властью».

В конце интервью Франко ни с того ни с сего разразился похвалами в адрес испанской аристократии: «Я думаю, что можно по пальцам сосчитать семьи этого класса, которые не отправили бы на фронт одного или нескольких своих членов… Примитивные люди, которые пользуются случаем, чтобы неодобрительно отзываться об изящной сеньоре, видя ее сидящей в дорогом баре, не задумываются над тем, что она, может быть, пришла туда из госпиталя, где ухаживала за ранеными… Богатый сеньорито, которого раньше справедливо не уважали, если и появляется в баре, то с лицом, обветренным на поле боя, и руками в мозолях от винтовки, если только он не на костылях или с рукой на перевязи. И на него следует смотреть с уважением»[1200]. Вероятнее всего, в этом пассаже Франко непроизвольно вырвалось его давнее преклонение перед испанской аристократией. Если тут и был политический мотив, то состоял он в одном: уверить консервативных читателей «А-бэ-сэ», что его лидерство в партии фашистского толка вовсе не означает, будто он следует и эгалитаристской фразеологии.

«Наваррские бригады» вернули на север. Четырнадцатого августа после трехнедельной подготовки, генерал Давила начал крупную операцию по окружению города Сантандер. Он командовал армией из шестидесяти тысяч человек, до зубов вооруженных итальянским оружием, поддерживаемой легионом «Кондор» и итальянским Корпусом добровольческих войск под командованием генерала Этторе Бастико. Учитывая прекрасную летнюю погоду, можно сказать, войска Давилы совершили поистине приятную прогулку. На их стороне было преимущество в авиации и артиллерии, да и числом они явно превосходили противника. Они легко разметали попавшиеся на пути обескровленные и дезорганизованные части республиканцев. Через семь дней порт Сантандер был готов пасть перед наступающими националистами. Франко почти каждый день приезжал на фронт из своей бургосской штаб-квартиры, сопровождаемый штабом[1201]. И где бы они ни располагали свою временную штаб-квартиру, это место называли «Терминус»[1202].

Итальянцы продолжали настаивать на переговорах по условиям капитуляции баскской армии, которая отошла в провинцию Сантандер. Несомненно, помня о зверствах в Малаге, 6 июля Муссолини написал Франко письмо, в котором призвал его проявить умеренность, не применять репрессий против мирного населения и позволить пленным находиться под итальянской охраной. Дуче убеждал Франко, что капитуляция басков подорвет положение республики на всем севере и окажется большой пропагандистской победой Франко в глазах всего католического мира. Каудильо ответил двумя днями спустя. Он с неохотой, но согласился с просьбой дуче. Однако он по-прежнему был убежден, что баски не сдадутся, но и в случае капитуляции сопротивление в Астурии не ослабнет[1203]. Переговоры тянулись примерно два месяца, поскольку баски старались выиграть время. К изумлению итальянцев, 23 июля Николас Франко повторил сделанное ранее его братом заявление об отказе от репрессий, если баски сдадутся, и о предоставлении политическим и военным руководителям возможности беспрепятственно покинуть страну[1204].

Войска националистов неотвратимо продвигались на запад, и баски наконец согласились сдаться итальянцам 26 августа в Сантонье, к востоку от города Сантандер[1205]. В соответствии с достигнутым соглашением, видных баскских политических деятелей под гарантию итальянцев брали на борт два британских парохода – «Севен сиз спрей» и «Боби». Двадцать седьмого августа по приказу Франко националистские корабли блокировали выход из порта и Давила велел итальянцам отказаться от гарантий безопасности. Итальянцы на это не пошли, но посоветовали баскам вернуться на берег. В течение четырех дней баски находились под охраной итальянцев, но 31 августа Франко приказал Бастико передать пленных испанцам. Бастико не решался сделать этого, и только после заверений со стороны Барросо, что условия капитуляции будут соблюдены, он передал пленников. Сразу же начались скоротечные судебные разбирательства и были вынесены сотни смертных приговоров. Итальянцы пришли в ужас от двуличия и жестокости Франко.

Николас Франко Сальгадо-Араухо и Мария дель Пилар Баамонде-и-Пардо де Андраде с Франсиско на руках в день его крещения.

17 декабря 1892 года

Рамон, Пилар и Франсиско.

Эль-Ферроль, октябрь 1906 года

Франко (стоит) – армейский кадет. С ним брат Николас в форме флотского кадета. Октябрь 1908 года

Старший лейтенант Франко вскоре после зачисления в эль-феррольский полк.

Сентябрь 1910 года

Майор Франко – офицер только что созданного Иностранного легиона. Марокко, 1920 год

Франко с генералом Санхурхо (справа на заднем плане).

Марокко, 1921 год

Франко в клубе автомобилистов на обеде, устроенном в его честь астурийскими почитателями.

Овьедо, 10 июня 1922 года

Донья Кармен и Франко в день бракосочетания.

Овьедо, 22 октября 1923 года

Франко с братом Рамоном. Марокко, 1925 год

Полковник Франко, генерал Мигель Примо де Ривера и генерал Санхурхо.

Алусемас, 1925 год

Рамона Франко после возвращения из ссылки приветствуют его поклонники.

Мадрид, апрель 1931 года

Генерал Франко, командующий балеарским гарнизоном, беседует с президентом Нисето Алкала Саморой во время военно-морских маневров. 10 июня 1934 года

Франко, Кавальканти (слева) и Мола (справа, кричит).

Бургос, август 1936 года

Франко выступает перед защитниками Алкасара Толедского после снятия осады.

29 сентября 1936 года

Мадрид во время наступления франкистов.

Ноябрь 1936 года

Портрет Франко военных времен, распространявшийся франкистской пропагандой.

Эта фотография 1937 года, возможно, даст понять, что так поражало иностранных корреспондентов в его глазах, и показывает, насколько он постарел во время войны

Пропагандистская открытка, выпущенная сторонниками Франко в Британии, 1937 год. Подпись гласит: «Это не то чтобы армия воюет, а остальной народ стоит в стороне или проявляет враждебность. Это вся нация взялась за оружие, в один момент поднялось все гражданское население, невзирая на классовую принадлежность, пол или возраст».

Генерал Франко

Франко, Серрано Суньер и Мола в Бургосе. Май 1937 года. Это их последняя встреча перед гибелью Молы

Победа под Сантандером приписывается Муссолини. Содержание некоторых заголовков из итальянской газеты «Пополо»:

«Яркая итальянская победа»; «Франко в телеграмме Муссолини высоко оценивает боевой дух и мастерство наших легионеров. Ответ дуче: «Тесное братство по оружию – залог конечной победы»; «Жертвенный вклад итальянцев за десять дней тяжелых боев: офицеров – 16 погибших и 60 раненых, солдат – 325 погибших и 1616 раненых»; «Приказ дуче выполнен»; «Спасители Европы». 28 августа 1937 года

Франко награждает итальянских солдат и офицеров после падения Сантандера.

Август 1937 года

Франко и Давила на фронте под Теруэлем. Январь 1938 года

Франко в своей полевой штаб- квартире летом 1938 года. Слева направо: Хуан Вигон, Франко, Давила и (спиной к объективу) Кинделан

Генералы Гарсиа Валиньо (слева) и Ягуэ. Декабрь 1938 года

Официальный плакат в честь победы 1939 года. Внизу слева – последнее военное коммюнике Франко, изданное 1 апреля 1939 года. Разборчиво видна последняя фраза: «Война окончена»

Франко на параде победы в Севилье в мае 1939 года. Рядом с ним генерал Кейпо де Льяно и адмирал Сервера. Справа от Франко генерал Давила и Серрано Суньер, позади адмирала Серверы генерал Кинделан

Франко и кардинал Сегура. Севилья, 1939 год

Франкистское руководство осматривает эскизы монумента победы. Слева направо: Антонио Барросо, Франко, Серрано Суньер, Педро Мугуруса (архитектор монумента в Валье-де-лос- Каидосе), Франсиско Гомес Хордана

Валье-де-лос-Каидос

(Долина Павших)

Франко председательствует на первом заседании своего нового правительства в Бургосе 12 августа 1939 года. Сидят (слева направо): Ягуэ, Варела, Бейгбедер, Франко, Серрано Суньер, адмирал Морено, Муньос Грандес. Стоят: Аларкон де ла Ластра, Гамеро дель Кастильо, Ларрас, Эстебан Бильбао, Санчес Масас, Пенья Бёф, Бенхумеа, Ибаньес Мартин

Высшее фалангистское руководство в Эскориале на захоронении останков Хосе Антонио Примо де Риверы 20 ноября 1939 года. Слева направо:

Раймундо Фернанде-Куэста, Мигель Примо де Ривера, Пилар Примо де Ривера, Агустин Муньос Грандес, Рафаэль Санчес Масас, Педро Гамеро дель Кастильо, Рамон Серрано Суньер

Гитлер приветствует Франко по его прибытии в Андай 23 октября 1940 года

Серрано Суньер, Франко и Муссолини.

Бордигера, 12 февраля 1941 года

Бастико направил в Саламанку Роатту, чтобы тот уговорил Франко прекратить казни и дать баскским лидерам выехать из страны. Роатта напомнил, что баски капитулировали именно на таких условиях, и подчеркнул, что на кон поставлена честь итальянцев. Генералиссимус попросту игнорировал мнение собеседника. Он, как всегда, счел за лучшее отгородиться от происходящего. Он предпочел даже забыть о заявлении своего брата, которое на самом деле было лишь уловкой, имевшей целью ускорить капитуляцию басков перед Франко, а не перед итальянцами. Генералиссимус чувствовал себя свободным от каких бы то ни было моральных обязательств, так как вели переговоры с басками итальянцы, а слова брата были его частным делом[1206]. Во всяком случае, поскольку баски не сдавались до последней минуты, хотя и не вели активных военных действий, Франко не считал, что он им что-то должен[1207].

С точки зрения краткосрочной выгоды, двуличие Франко принесло ему военную пользу. Баски сдались, позволив Франко сохранить от потерь свои войска; националисты получили, как на блюдечке, весь промышленный потенциал Страны Басков; баски пережили унижение. Если же говорить о перспективе, то действия Франко, мягко говоря, можно назвать топорными. Отношения между правящей «Баскской националистической партией» (Partido Nacionalista Vasco) и республиканским правительством в Валенсии были до этого весьма напряженными, и вполне реальной выглядела возможность перемирия между консервативными, глубоко католическими басками и франкистами[1208]. По мнению одного баскского священника, приверженца националистов: «Если бы Франко был умным, он сказал бы нашим войскам, что они сражались храбро и честно и сдались почетно. Сказав это, он мог бы потом призвать добровольцев присоединиться к его армии и пойти на Мадрид. Я убежден, что восемьдесят процентов наших солдат тут же откликнулись бы на этот призыв»[1209]. Но Франко нужно было не только разбить, но и унизить противника, и он добился того, что баски стали его злейшими и наиболее активными врагами в последующие годы диктатуры.

Двадцать шестого августа итальянцы вступили в Сантандер, чудесный курортный город на берегу моря. Они обставили взятие Сантандера как свой великий триумф, прошлись парадом по улицам, увешанным портретами Муссолини. В Италии пресса представила Сантандер как реванш за Гвадалахару, хотя в действительности итальянские войска по существу не встретили здесь никакого сопротивления. Пленные были помещены на арене для боя быков. Франко расценил попытку командира итальянцев Бастико оградить баскских пленных от его «справедливого суда» как неприемлемую и в конце сентября направил Муссолини «неприятное письмо» с просьбой заменить Бастико. Бастико заменили, и его место занял следующий по команде – генерал Марио Берти[1210].

Месяцем раньше вместо генерала Фаупеля прибыл новый германский посол – барон Эберхард фон Шторер (Stohrer), карьерный дипломат, высокую фигуру которого еще более подчеркивал длинный плащ военного образца, который тот любил носить. Франко крайне не нравились высокомерные манеры Шторера; особенно его задело вмешательство в дело Эдильи и Фаланги. Летом 1937 года начались трения между Берлином и Бургосом – немцы не прочь были наложить лапу на захваченные Франко минеральные богатства Басконии. Размеры германских поставок вооружений были столь велики, что Испания не могла расплатиться за них экспортом пирита и других полезных ископаемых. И вот с февраля 1937 года Геринг предпринял шаги, используя положительный торговый баланс с националистской Испанией, чтобы приобретать шахты, рудники и права на добычу полезных ископаемых. Эту политику, получившую известность как «проект Монтана», настойчиво проводил в жизнь Йоханнес Бер-нхардт и германские экономические эксперты[1211]. Когда Фаупель изложил генералиссимусу германские условия предоставления компенсаций за поставляемые вооружения – получение концессии на добычу полезных ископаемых, Франко сказал Серрано Суньеру за обедом: «Лучше все потерять, чем отдать хоть крупицу или заложить хотя бы частицу национального богатства»[1212]. Тем не менее, несмотря на свою патриотическую риторику, в середине июля Франко пошел на серию торговых соглашений с Германией, которые обязывали его информировать немцев об экономических отношениях с третьими странами, предоставить Германии статус наибольшего благоприятствования и оказывать на взаимной основе помощь сырьем, продовольствием и промышленной продукцией[1213].

Двадцатого августа 1937 года Фаупель посетил каудильо в его новой штаб-квартире в Бургосе с прощальным визитом. Франко с характерным для него лицемерием уверял Фаупеля, что его отъезд совсем не ко времени[1214]. На самом деле экономический империализм «проекта Монтана» лишил Франко кое-каких иллюзий в отношении Третьего рейха. Конечно, он получил неоценимую помощь от стран Оси, и ему явно льстило, когда его представляли лидером уровня Гитлера и Муссолини. Однако чувство благодарности никогда не связывало ему руки. Более того, как в молодые годы он приобрел образ отважного героя Легиона, так теперь он уверовал в то, что является героем-полководцем, ведущим борьбу за возрождение величия Испании. Его самомнение постоянно подпитывалось хором льстецов, и он уже решил, что в действительности Германия с Италией являются его должниками, поскольку он вел борьбу в интересах Оси. Поэтому в октябре 1937 года он без лишнего шума объявил, что все иностранные права на шахты, рудники и добычу полезных ископаемых считаются недействительными.

Немцев пытались убедить, что эта мера не направлена против них. Николасу пришлось разъяснить Бернхардту, что генералиссимус в одиночку не может решить все проблемы «проекта Монтана», взять на себя ответственность, заложив испанскую собственность. Николас сказал немцам, что нужно подождать, пока Франко сформирует правительство и будет проведено соответствующее расследование. Сам каудильо заверил Шторера, что германским интересам не будет нанесено ущерба, и 20 декабря сказал, что проволочки, порожденные его декретом, объясняются неизбежными юридическими трудностями. Геринг был вне себя, когда увидел, как из его рук уплывает то, что он называл «военным наваром». Когда в начале ноября 1937 года Франко приказал подконтрольной ему националистской прессе приостановить нападки на Британию и на ее продажную демократию, в Берлине и Риме забили в колокола тревоги. Немцы заподозрили Франко в том, что он пытается заручиться международной поддержкой. Их подозрения оправдались 16 ноября, когда было объявлено о де-факто признании Лондоном Франко – англичане назначили сэра Роберта Ходжсона (Hodgson) дипломатическим агентом Британии при националистской Испании. Франко хладнокровно проигнорировал выпады Германии, убежденный в том, что испанские интересы Третьего рейха не позволят Гитлеру бросить его. Во время встречи 20 декабря со Шторером и Бернхардтом Франко вел себя надменно и открыто выразил неудовольствие незаконным приобретением немцами прав на добычу руды. Этот эпизод свидетельствует о стремлении Франко к самостоятельности. После конфликта вокруг «Монтаны» в отношениях Франко с Третьим рейхом возник некоторый холодок, который в комплексе других обстоятельств поможет ему спастись от катастрофы – от участия во Второй мировой войне[1215].

Двадцать четвертого августа, когда Сантандер был на грани падения, республиканцы начали еще одно наступление по широкому фронту к западу от Каталонии, имея цель окружить Сарагосу. Начатое по инициативе Рохо наступление должно было отвлечь националистов, чтобы выиграть время для организации обороны Астурии. Оно облегчалось наличием в районе операции войск, посланных низложить анархистский Арагонский совет. На протяженном Арагонском фронте практически не велись боевые действия с тех пор, как там с первых дней войны обосновались барселонские анархисты. Обстановка в тех местах была настолько спокойной, что противные стороны иногда устраивали между собой футбольные матчи. Это положение изменилось, когда республиканцы начали решительное наступление в направлении небольшого укрепленного городка Белчите к юго-востоку от Сарагосы.

Франко на сей раз не попался на удочку республиканцев, как это было в случае с Брунете. Он решил не откладывать наступления на Астурию, и это означало, что наконец советы Вигона возымели действие. Хотя в район наступления республиканцев и были переброшены с Мадридского фронта подкрепления под командованием Баррона и Сайнса де Буруаги, а также самолеты, Франко решил уступить территорию, которая не имела стратегического значения, и лишь помог генералу Понте укрепить оборону Сарагосы. Как это часто бывало, республиканское наступление поначалу развивалось успешно. Но после операции под Брунете, резервы республиканцев были практически исчерпаны, и новое наступление быстро выдохлось, натолкнувшись на упорную оборону националистов. Шестого сентября, спустя две недели, Белчите пал, но Франко понял, что широкое стратегическое наступление республиканцев на Сарагосу провалилось. Генералиссимус часто ездил на фронт под Алфаро и обсуждал со своим штабом, стоит ли провести контрнаступление, чтобы отбить Белчите. Он решил, что моральный дух и боеспособность националистов, на что он всегда делал основную ставку, будут выше, если продолжить наступление на Астурию. И он решил стабилизировать фронт под Сарагосой[1216].

Почти не отвлекаясь на Сарагосу, националисты продолжали на севере очищать территорию от противника в течение сентября и октября. Франко запланировал крупное наступление с трех направлений на окруженную Астурию, которое началось 2 сентября. Войска генерала Давилы под командованием генералов Антонио Аранды и Хосе Солчаги быстро продвигались под дождями по горной местности. Желая завершить кампанию на севере до зимы, Франко подгонял свой штаб. Задача националистов облегчалась тем, что у республиканцев по существу не было прикрытия с воздуха. Хотя Астурия представляла собой природный оборонительный редут, ее плотно обложили с моря и безжалостно бомбили с воздуха. Моральный дух обороняющихся был подорван постоянными нападениями на коммуникации республиканцев германской авиации, которая стала применять прототип напалма – зажигательные бомбы, заряженные бензином[1217].

Двадцать первого октября пали города Хихон и Авилес. Баланс сил резко изменился в пользу франкистов. Республика оказалась отрезанной от угледобывающих шахт и армий севера. Франко захватил сто тысяч пленных, которых можно было использовать на принудительных работах, и получил в распоряжение огромное население, из которого он мог рекрутировать солдат. Теперь железорудную промышленность Страны Басков можно было оживить углем Астурии. И до того имевшие перевес в танках и самолетах националисты могли теперь упрочить свое военное превосходство. Сильную и хорошо оснащенную армию теперь можно было свободно использовать и в центре, и на востоке. Все порты северной Испании находились в руках Франко. Корабли националистского флота, до той поры занятые блокадой северных портов, получили возможность сконцентрироваться в Средиземном море – единственном оставшемся пути снабжения республики продовольствием и оружием[1218].

Улучшив военную ситуацию, Франко вновь занялся политическим упрочением своего режима. К удовольствию каудильо, о нем теперь говорили не иначе как о героическом вожде крестового похода за освобождение Испании от безбожных московских орд[1219]. Слово «империя» (Imperio) стало идеологическим паролем. Однако имперский лексикон и ссылки на Фердинанда и Изабеллу чередовались более современными заимствованиями из фашизма и нацизма. Фалангистский символ ярма со стрелами, как свастика и фасции у немцев и итальянцев, связали древность с современностью. Теоретики режима взялись выработать теорию «вождизма» (teorнa del caudillaje) применительно к Испании, многое заимствуя из доктрин германского национал-социализма. Парламентская демократия и верховенство закона отвергались как пережитки эпохи либерализма.

Над опусами, в которых Франко оказывался в одном ряду с великими героями прошлого, корпели многие, и среди них – Фермин Исурдьяга, Эрнесто Хименес Кабальеро и даже Дионисио Ридруэхо. Легенду о ниспосланном провидением каудильо создал Серрано Суньер, используя националистскую прессу и подконтрольный ему пропагандистский аппарат. «Куньядиссимуса» привлекали многие аспекты нацизма, хотя ему, как истому католику, был не по нутру нацистский атеизм. Будучи студентом, он провел много времени в Италии и был скорее италофилом. В 1937 году он вместе с Николасом Франко и другими известными националистами ездил в Нюрнберг на съезд нацистов и благодаря обостренной чувствительности сразу уловил пренебрежительное к себе отношение[1220]. Его взгляды на современные движения правого толка отразились в уставе Фаланги, подписанном Франко 4 августа 1937 года, который давал каудильо абсолютную власть. Согласно статье 47 устава, «вождь ответствен перед Богом и историей». Франко настаивал на снятии положения, в соответствии с которым лидер Фаланги мог бы быть смещен[1221].

Псевдосредневековый антураж режима начал создаваться после образования 19 октября 1937 года первого Национального совета (Consejo Nacional) объединенной Фаланги. Скопированный с муссолиниевского Большого совета, Национальный совет становился верховным органом объединенной партии и был призван снивелировать политические расхождения между разными фракциями националистской коалиции. Теоретически большинство в нем состояло из прежних фалангистов. В реальности же более половины из пятидесяти назначенных членов совета являлись слегка перекрашенными монархистами, хотя лояльными франкистами были все до одного. В реальности – и нет сомнения, что Франко так и рассчитал, когда подбирал членов совета, – их было слишком много и идеологически они были разъединены, чтобы представлять из себя нечто большее, чем клуб болтунов[1222]. Было решено, что членов Политической хунты, исполнительного органа Национального совета, будет назначать сам каудильо[1223].

Франко легко освоил историческую риторику режима. Это видно из его заявления, которое он сделал 16 ноября 1937 года французскому журналисту: «Наша война – не гражданская война… это крестовый поход… Да, наша война – война религиозная. Мы, все, кто ведет сражение, христиане или мусульмане – солдаты Бога, и мы сражаемся не против людей, а против атеизма и материализма»[1224]. Исторические мотивы еще сильнее прозвучали на церемонии приведения к присяге членов Национального совета. Она была тщательно отрепетирована службой пропаганды под руководством ее генерального директора Дионисио Ридруэхо и поставлена Фермином Исурдьягой в стиле золотого века[1225]. Церемония происходила 2 декабря 1937 года в монастыре Санта Мария ла Реал де лас Уэлгас (Huelgas) к западу от Бургоса. Ее открыли барабанщики и трубачи в одеждах XVII века. Члены Национального совета проходили через святилище монастыря и приносили клятву на верность Франко перед мраморной статуей изможденного Христа и штандартом (el pendoґn) исторической битвы при Лас-Навас-де-Толоса. Когда Кейпо де Льяно попытался возразить против принципа назначения генералиссимусом членов совета, каудильо резко остановил его: «Здесь не парламент, и мы пришли сюда не заниматься политикой и мелкими проблемами». И он был прав – у Национального совета были всего две функции: проводить церемонии поклонения вождю и служить синекурой для его членов[1226].

Четвертого декабря 1937 года каудильо направил Альфонсу XIII выдержанное в грубых тонах письмо, показывающее, что состоявшаяся церемония убедила Франко в достаточной прочности его позиции. Король незадолго до этого передал националистам миллион песет и прислал Франко письмо, в котором выразил озабоченность перспективой реставрации монархии, поскольку, по его мнению, Франко не придает этому вопросу должного внимания. Франко ответил холодно, отметив, что именно действия двора способствовали развязыванию Гражданской войны. В письме он указал на достижения националистов и на задачи, которые надо решить после войны. Продолжая тему своего интервью, данного 18 июля 1937 года газете «А-бэ-сэ», Франко дал ясно понять, что в обозримом будущем Альфонсу XIII не суждено играть заметной роли в политической жизни государства: «Новая Испания, которую мы сейчас куем, имеет так мало общего с той либеральной конституционной Испанией, которой Вы правили, что Ваша подготовка и старомодная практика не могут не вызывать беспокойства и возмущения испанцев». Письмо заканчивается просьбой к королю о подготовке наследника, «чью цель мы предчувствуем, но она так далека, что мы ее пока не различаем»[1227]. Это письмо – дополнительное свидетельство нежелания Франко выпускать из рук даже малой толики власти.

Тот факт, что Франко уже начал размышлять о своем политическом будущем, показывал, что стрелка весов на полях Гражданской войны начала склоняться в сторону окончательной победы националистов. О том же говорит и переезд республиканского правительства из Валенсии в Барселону. Поводом для эвакуации стало якобы желание более полно мобилизовать ресурсы Каталонии для ведения войны, но, перебираясь поближе к французской границе в преддверии наступления националистов на Валенсию, правительство как бы смирялось с поражением[1228].

Признаки успеха на фронтах придавали Франко уверенности в отношениях с союзниками, делая его все менее покладистым в переговорах с немцами и итальянцами. Он занял твердую позицию по «проекту Монтана» и был весьма раздражен попытками итальянцев поставить себе в заслугу победы в Сантандере. Франко даже сообщил представителю Чано, Филиппо Анфузо, что готов рассмотреть вопрос о выводе итальянских войск из Испании, хотя и признавал, что нуждается в их артиллерийской и воздушной мощи[1229]. В его заявлении было нечто большее, чем обычная бравада. После взаимных потерь, вызванных наступлением республиканцев в Арагоне, примерно два месяца наблюдалось затишье, в течение которого националисты перегруппировали свои силы, создав шесть армейских корпусов. С середины сентября Франко подумывал о крупном наступлении в Арагоне. Оно позволило бы ему вернуть Белчите, после чего у его войск появилась бы возможность маневра: либо атаковать Валенсию и расколоть республиканскую зону надвое, либо идти на Каталонию, чтобы отрезать республиканцев от Франции. Большинство его генералов и советники стран Оси рекомендовали ему провести операцию в Арагоне. Однако в конце ноября 1937 года он вновь обратил взгляд на Мадрид, и в начале декабря решил начать наступление там[1230].

Он решил ударить с Гвадалахарского направления, где итальянцы потерпели провал в марте 1937 года. Эта операция должна была завершить окружение Мадрида продвижением на Алкала-де-Энарес. Теперь у генералиссимуса под ружьем находилось до шестисот тысяч человек[1231]. Он временно обосновался со своим штабом в городке Мединасели, а более чем стотысячная армия готовилась наступать под Гвадалахарой[1232]. Узнав о готовящемся наступлении под Мадридом, Висенте Рохо по настоянию Индалесио Прьето провел 15 декабря наступательную операцию с целью отвлечения сил Франко от Мадрида. Объектом ее стал Теруэль, центр продуваемой ветрами провинции в Арагоне. Фронт националистов был там слаб, и город был, по существу, окружен республиканскими войсками[1233].

Всего за шесть дней Рохо мастерски разработал операцию, и ему в очередной раз удалось использовать эффект неожиданности. Националисты были застигнуты врасплох, а в связи с погодными условиями не смогли поднять в воздух самолеты. Это позволило республиканцам развить инициативу и за первую неделю захватить район площадью в тысячу квадратных километров и впервые отбить у противника провинциальный центр[1234]. Когда Франко получил новость из Теруэля, до начала наступления под Гвадалахарой оставалось всего несколько дней. Германские и итальянские офицеры разумно советовали Франко не обращать внимания на Теруэль и начать операцию по окружению Мадрида. Его собственный штаб, включая генералов Ягуэ, Варелу и Аранду, тоже считал, что не следует менять первоначальный план. Однако самолюбие Франко не позволяло ему допустить даже столь незначительное поражение. Кроме того, Франко не нужна была быстрая победа, в результате которой противник не был бы уничтожен физически. Взятие Мадрида ускорило бы конец войны и могло обойтись малой кровью, поскольку Рохо все бросил на Теруэль. Отвлекая дополнительные силы на Рохо, Франко обрекал себя на большие потери, но перед ним маячила и возможность уничтожить лучшую часть республиканских войск[1235].

Франко направил войска в Арагон, по существу не отменив наступления под Мадридом. К радости Рохо, это были как раз части из-под Мадрида[1236]. Чано прокомментировал этот шаг Франко таким образом: «Наши генералы обескуражены. Франко абсолютно беспомощен с точки зрения современной стратегии, и уровень разработки им операций сгодился бы для командира батальона. Его целью всегда является территория, а не враг. Он не понимает, что войну выигрывают, уничтожая врага»[1237]. Чано не понимал, что в борьбе за «территорию» и состояла глубинная стратегия генералиссимуса – война вела к громадным потерям живой силы – в том числе среди врагов.

Двадцатого декабря Франко решил бросить в бои под Теруэлем целый армейский корпус под командованием Варелы. На следующий день, к великому огорчению многих его офицеров, он определенно прекратил намечавшееся им наступление под Мадридом[1238]. Его временная штаб-квартира («Терминус») находилась в поезде, постоянно перемещавшемся по долине реки Хилоки к северо-западу от Теруэля. Каждый день поезд подходил к фронту, и Франко получал доклады от Давилы[1239]. Войска Франко не могли помочь полковнику Доминго Рею д’Аркурту (Rey d’Harcourt), коменданту осажденного города. В своем маниакальном следовании принципу не сдавать противнику ни пяди земли, Франко направил Рею д’Аркурту телеграмму, требуя от него защищать каждую улицу, применяя бутылки с бензином и гранаты, пока не подойдут подкрепления. Несмотря на ободряющие телеграммы от Франко, националисты не смогли выстоять перед республиканскими войсками. Кампания проходила в условиях жесточайшей из зим, какие когда-либо видела Испания. Военные действия затруднял не только холод, но и скальный грунт вокруг Теруэля[1240]. Руководство операцией со стороны Франко заслужило презрительную оценку итальянского генерала Берти, который докладывал в Рим, что в ее ходе отмечались «отсутствие единства среди командования, недостаточная координация и никакого желания закончить кампанию»[1241].

Двадцать девятого сентября снегопад прекратился, зато температура упала до минус 20 °C. Контрнаступление, начатое Варелой и Арандой по приказу Франко, было сорвано ужасной погодой. Грузовики с подкреплениями застревали на покрытых льдом и снегом дорогах. Националистские подкрепления прибыли к окраинам Теруэля только к 30 декабря. Здесь их остановили, хотя позиции республиканцев подверглись сильному артобстрелу и бомбардировкам. В условиях жестокого мороза моральный дух обеих сторон был весьма низким. Многие солдаты погибали от мороза, другим ампутировали обмороженные конечности. Однако после кровопролитных боев в городе сопротивление Рея д’Аркурта и его истощенного боями гарнизона было сломлено. Это произошло 8 января. Франко был настолько раздосадован потерей Теруэля, что потерял всякое самообладание. По свидетельству членов его штаба они ни разу не видели генералиссимуса в таком состоянии. Рей д’Аркурт был объявлен жалким предателем, полностью ответственным за поражение[1242]. Муссолини не придавал потере Теруэля большого значения, зато его сильно беспокоило оттягивание наступления на Мадрид. Чано был настроен еще более пессимистично, считая позиции итальянцев в Испании весьма слабыми. Он поговаривал о возможности выхода итальянцев из войны, если не удастся заставить Франко вести военную кампанию более энергично[1243].

В течение десяти дней после захвата города республиканцами силы Аранды и Варелы вместе с Третьим армейским корпусом – марокканским – под командованием Ягуэ перешел к его осаде. Двадцать девятого января Франко поделился с итальянским послом графом Виолой и командиром итальянского добровольческого корпуса генералом Берти своим удовлетворением по поводу того, что республика истощает свои резервы, бросая их в «адский котел» Теруэля[1244]. Дорого обойдясь обеим сторонам, сражение шло с переменным успехом и интенсивностью, пока наконец 7 февраля 1938 года националисты не прорвали оборону республиканцев. Республика потеряла огромную территорию, несколько тысяч человек попало в плен, националисты захватили тонны оружия и боеприпасов[1245]. Теперь для них открылась возможность легкой прогулки по Арагону.

Провал трех наступлений республиканцев под Брунете, Белчите и Теруэлем показал, что превосходство националистов в технике значило больше, чем мужество верных республике войск. Каждый раз республиканцам не удавалось развить инициативу. В некоторой степени это объяснялось политическими конфликтами в республиканском руководстве. Однако главным был достигнутый националистами к началу 1938 года двадцатипроцентный перевес в живой силе и подавляющий в авиации, артиллерии и другой технике[1246]. Материально-техническое превосходство националистов сказалось при повторном взятии Теруэля, которое стало поворотным пунктом Гражданской войны. В интервью от 3 марта Франко хвастался превосходством националистов в технике, которое он объяснял победой на севере в 1937 году и взятием Теруэля, где были уничтожены лучшие части республиканской армии[1247]. В условиях, когда французы держали границу с Испанией закрытой, у потрепанной республиканской армии не было шансов восстановить свои силы, и перед Франко открылась блестящая перспектива.

Показателем усилившихся позиций Франко явилось изменение его поведения в отношениях с дуче в период теруэльской кампании. Муссолини направил ему 2 февраля 1938 года послание, угрожая отозвать итальянский контингент, если Франко не станет вести войну более активно. В преддверии прорыва позиций республиканцев под Теруэлем Берти, посоветовавшись с Виолой, решил подождать несколько дней с вручением письма. Когда они вдвоем пришли к Франко, чтобы изложить ему требования Муссолини, тот принял их дружелюбно, но никакой информации о своих стратегических намерениях не выдал[1248]. Две недели Франко не отвечал на письмо. Муссолини очень надеялся и ждал, что итальянские части будут задействованы в каком-нибудь крупном стратегическом сражении. Не получив ответа, разгневанный дуче 23 февраля послал Франко телеграмму, подстегивая его к активным действиям с использованием итальянского добровольческого корпуса и угрожая отзывом итальянцев. Двадцать шестого февраля дуче приказал Корпусу добровольческих войск и военно-воздушным силам итальянцев на Балеарских островах прекратить дальнейшее участие в операциях националистов. Это наконец подтолкнуло Франко ответить на письмо; ответ был датирован 16 февраля, то есть задним числом.

Письмо каудильо явилось смесью успокаивающей болтовни и политического шантажа. Он согласился с доводами Муссолини о необходимости решающей победы. Но, коснувшись возможного вывода итальянских войск, каудильо заметил, что в мире это воспримут как проявление трусости. Прекрасно отдавая себе отчет, что тщеславие Муссолини помешает ему пойти на риск такого позора, Франко в этом же письме запросил дополнительную военную помощь. Поддавшись словесным ухищрениям Франко, Муссолини капитулировал и только попросил, чтобы Корпусу добровольческих войск дали поучаствовать «в хорошем решающем сражении»[1249]. Характер отношений между Франко и Муссолини значительно изменился со времен сражения за Малагу.

В самый разгар боев за Теруэль каудильо продолжал как ни в чем не бывало заниматься оформлением внешних атрибутов своей власти. Тридцатого января 1938 года состоялось давно обещанное формирование его первого регулярного кабинета. Полномочия бургосской Государственно-административной хунты прекратились, и Генеральный секретариат государства был распущен. Серрано Суньер стал в правительстве доминирующей фигурой, официально заняв пост министра внутренних дел. Для Франко он будет и дальше играть роль громоотвода. На куньядиссимуса будет возложена ответственность за дикие расправы, в то время как на самом деле суды и казни заключенных и пленных будут осуществляться по указаниям Франко. Тем не менее Серрано Суньер сохранит достаточно силы и влияния. В его руках будет находиться аппарат прессы и пропаганды. Другие посты в правительстве оказались распределены среди тщательно отобранного круга военных, монархистов, карлистов и укрощенных фалангистов. Доминирующей линией правительства стали неприязнь к авантюрам, консерватизм и – превыше всего – военный дух, равнение на диктатуру генерала Примо де Риверы.

Военные, введенные в правительство, были слишком стары, чтобы стать серьезной оппозицией генералиссимусу. Кейпо де Льяно попросту проигнорировали. Председатель Государственно-административной хунты, шестидесятилетний генерал Гомес Хордана, который импонировал иностранным дипломатам своей благородной внешностью патриция, стал министром иностранных дел и вице-председателем кабинета. При генерале Примо де Ривере он входил в его военную директорию, где отвечал за марокканские дела, а теперь стал преданным франкистом. Примерно его ровесник низенький генерал Давила стал министром обороны. Не меньший сторонник Франко, Давила, кроме того, не имел особых личных амбиций. Генерал Северьяно Мартинес Анидо, семидесяти пяти лет, стал министром общественного порядка. Печально известный своей жестокостью, проявленной им в бытность свою в 20-е годы гражданским губернатором Барселоны, когда стало нормой постыдное правило расстреливать заключенных «при попытке к бегству», он заслужил приязнь Франко тем, как сумел навести порядок при генерале Примо де Ривере. Мартинес Анидо был ответствен за чистки среди левых на захваченных националистами территориях. В самом конце 1938 года он умрет, и его функции перейдут к министру внутренних дел.

Министр финансов Андрес Амадо, член Испанского действия, также ранее служил диктатуре генерала Примо де Риверы – тогда он был генеральным директором службы гербового сбора под началом своего друга Кальво Сотело. Молодой интеллектуал-монархист Педро Сайнс Родригес стал министром образования, инженер Альфонсо Пенья Бёф (Boeuf) – министром общественных работ. Умеренный карлист Томас Домингес де Аревало, граф де Родесно, был поощрен за свое сотрудничество в деле унификации постом министра юстиции. Консерватор Педро Гонсалес Буэно – «новая рубашка» (camisa nueva), новообращенный фалангист – также получил награду за свою роль в унификации: он стал главой синдикалистской организации – своего рода патерналистским министром труда[1250].

Это правительство стало испытательным полигоном на будущее двадцатилетие, когда Франко будет стараться поддерживать равновесие политических сил националистского лагеря[1251]. Состав кабинета отражал готовность каудильо назначать министров отнюдь не по их компетенции, а по их лояльности. Он хотел было даже сделать своего брата Николаса министром промышленности и торговли, но против этого выступил Серрано Суньер, заявив, что будет «слишком много семейственности». Франко сдался, только когда Серрано Суньер пригрозил подать в отставку. По предложению «куньядиссимуса» на это место был назначен друг детства Франко, морской инженер Хуан Антонио Суансес. Он окажется отцом губительной для страны экономической политики автаркии, которую потом будет проводить сам Франко. Николас Франко был направлен послом в Лиссабон, где он впоследствии станет полезным посредником между каудильо и доном Хуаном Бурбоном[1252]. Сангронис был направлен послом в Венесуэлу, что можно считать почетной ссылкой, потому что немцы и итальянцы считали его англофилом[1253].

Поговаривали, что Серрано Суньеру отдадут также пост генерального секретаря ФЭТ и де лас ХОНС. На самом деле его получил попавший в плен к республиканцам и впоследствии обмененный ветеран-фалангист Раймундо Фернандес Куэста. Это было предусмотрительное решение Франко: он хотел сделать жест в сторону Пилар Примо де Ривера и фалангистов из числа «старых рубашек» (camisas viejas), а также приручить человека, у которого были основания претендовать на роль наследника Хосе Антонио Примо де Риверы. Вера Франко в то, что всякого можно купить, очень редко подвергалась сомнению. В своем первом правительстве Франко сделал Фернандеса Куэсту также министром сельского хозяйства. Это был катастрофический выбор. Насадив по всей стране коррумпированных синдикалистских чиновников, Фернандес Куэста не только не сохранил прирост сельскохозяйственной продукции, достигнутый за время войны во франкистской зоне, но и довел в сороковых годах страну до голода[1254].

Каудильо заявил, что новое правительство будет тоталитарным: в Испании будет подавлена классовая борьба, не останется политических партий и избирательной системы, присущей либеральной демократии[1255]. Франко, по существу, сам вызвал к жизни послевоенные экономические трудности, приняв на вооружение политику автаркии, рабски подражая в этом своим союзникам из стран Оси и исключив тем самым возможность получить кредиты от Британии, Франции или Соединенных Штатов. Наивность Франко в вопросах экономики поражала. Меньше чем через год в условиях полного экономического развала он вдруг объявит, что Испания находится на пороге самообеспечения оружием и близка к решению проблем жилья, образования и здравоохранения. Он также подчеркнет свою уверенность, что Испания именно в условиях автаркии сможет достичь полного экономического процветания[1256].

В своих воспоминаниях министры Франко придерживаются единого мнения, что генералиссимус давал им полную свободу действий в своих департаментах. На заседаниях правительства они только согласовывали генеральное направление политики. Подобные заседания могли тянуться часами, сопровождаемые язвительными перебранками между фалангистами и их более консервативными – и, как правило, промонархически настроенными – министрами из числа военных. Франко по большей мере молчал. Это объяснялось просто: до конца 50-х годов важнейшие общеполитические решения он принимал сам и вне стен правительства. Он мог произвольно снимать и назначать министров, но делал это, как правило, лишь тогда, когда их политические амбиции начинали представлять для него опасность.

На следующий день после объявления состава правительства Франко принял в Саламанке ряд иностранных представителей, включая британского дипломатического агента сэра Роберта Ходжсона, который нашел начавшего седеть каудильо фигурой привлекательной: «У него мягкий голос, говорит он вежливо и быстро. Его обаяние – в глазах, желто-коричневых, умных, живых, излучающих доброту». Встреча прошла в сердечной обстановке. Ходжсон заверил Франко, что отношение Великобритании к националистской Испании продиктовано не корыстными интересами и что Лондон надеется поддерживать с правительством Франко дружественные связи. Ходжсон признал, что нейтралитет Британии вряд ли можно считать проявлением дружелюбия. Генералиссимус в свою очередь льстиво ответил, что изучение им английского языка на Канарских островах, так неожиданно прерванное в июле 1936 года, свидетельствует о его уважительном отношении к Британии. С неприкрытым лицемерием он заявил, будто первые планы его нового правительства будут «гармонировать с британскими идеями»[1257].

Два дня спустя новое правительство выпустило манифест, в котором, выразив уверенность в скорой победе, Франко объявил о своей решимости добиваться полноправия Испании в решении международных вопросов. Он отметил, что испанское «чувство чести слишком велико, чтобы страна забыла тех, кто был ей другом в дни испытаний перед лицом коммунистической угрозы»[1258]. В этом пассаже явно просматривается симпатия к странам Оси. Соответственно и одним из первых основополагающих политических актов нового правительства стала «Fuero[1259] del Trabajo» – псевдоконституция, сделанная по образцу итальянской «Carta del lavoro»[1260]. Документ был подготовлен в спешке и принят 9 марта 1938 года. Разрабатывали его проект адвокаты фалангистской «революции», включая Ридруэхо, при поддержке Национального совета ФЭТ и де лас ХОНС. Когда текст проекта был 1 марта предложен кабинету, консервативные министры пришли в ужас от его радикализма. Франко тут же свернул дискуссию, напомнив, что в прессу уже передано сообщение о предстоящей публикации закона, и настояв на необходимости в течение двух суток составить программное заявление правительства в этой связи. Выработать компромиссный вариант должны были Ридруэхо и Эдуардо Аунос из Испанского действия. Претендуя на особый «средний» путь между «либеральным капитализмом и марксистским материализмом», закон был призван воплотить принципы фалангистской «перманентной революции» (revolucion pendiente), предлагавшей испанцам «отечество, хлеб и справедливость в военной и подлинно религиозной форме». Запутанная риторика содержала смутный намек на прогрессивность, но на деле отражала влияние наиболее консервативных элементов ФЭТ и де лас ХОНС: из двадцати семи пунктов программы прежней Фаланги оказались опущенными два таких принципиальных пункта, как национализация банков и аграрная реформа[1261].

Национальный совет Фаланги служил лишь декорацией, все решалось в ее исполнительном комитете – Политической хунте, – состоявшей из двенадцати человек и собравшейся несколько раз под председательством Франко. Но и этому был положен конец после того, как Франко весной 1938 года узрел в действиях старых фалангистов попытку навязать его режиму фалангистские лозунги. За этой попыткой стояла группа горячих голов из прежней Фаланги во главе с Агустином Аснаром и Фернандо Гонсалесом Велесом. Их целью было заставить Франко осуществлять более радикальную политику. Одновременно с этим фалангисты попытались изменить устав партии, чтобы приблизить ее идеологию к нацистской и фашистской. Все это возмущало монархистов, которые старались лишить флангистов ведущих позиций в партии. Франко не поддерживал ни одну из группировок, раздраженный их попытками навязать ему свою волю, но он вел себя хитро, проявляя максимальную выдержку. Следуя такой своей политике, Франко назначил Дионисио Ридруэхо главой подкомитета Политической хунты по проверке устава ФЭТ и де лас ХОНС.

На одном из заседаний хунты, проводившемся под председательством Франко, Ридруэхо зачитал достаточно радикальные по духу предложения, разработанные его подкомитетом. Монархист Педро Сайнс Родригес выступил с возражениями. Он подчеркнул, что, если принять предложения, у партии появится власть и тем самым будет подорвано доверие к правительству. Франко, которому всюду чудились заговоры, взорвался. Он совершенно потерял контроль над собой, что было нехарактерно для него, и закричал: «Не столько к правительству, как ко мне! Недоверие к каудильо, измена ему!» Ударив кулаком по столу, он выкрикнул: «Мне надо было расстрелять Эдилью! И кто такие эти Ридруэхо, Аснар, Гонсалес Велес, чтобы определять лицо Партии?» Ридруэхо не понял, при чем тут Аснар и Гонсалес Велес. Тем не менее он встал и спокойно заявил, что на то он и работал в подкомиссии, чтобы было что выносить на обсуждение, но он вовсе не хотел бросать вызов правительству, предлагая передать партии его полномочия, поскольку лидер партии является одновременно и главой правительства. Наконец он повернулся к Серрано Суньеру и произнес: «До свидания, Рамон. Я считал, что сюда приходят думать». Франко опомнился и попросил Ридруэхо занять свое место и забыть о происшествии. Через два дня генералиссимус посадил Гонсалеса Велеса и Аснара в тюрьму[1262].

Этот эпизод открывает нам Франко, которому оказались не чуждыми принципы макиавеллизма и который, возможно, заново решил использовать опыт, полученный им в Марокко с 1912-го по 1925 год. Это уже далеко не тот человек, покинувший Канарские острова в преддверии военного мятежа. Авантюрист с бьющей через край энергией первых месяцев войны, он становится все больше похожим на восточного деспота, все просчитывающего, двуличного.

Приняв образ облеченного почти монаршьими полномочиями крестоносца, он твердо решил не расставаться со свалившейся в его руки властью. И в этом смысле его превращение в осторожного галисийца и хитрого и жестокого марокканского племенного вождя – процесс естественный. После одного из заседаний кабинета министр промышленности Суансес напомнил Пакону Франко Сальгадо-Араухо о детских годах в Эль-Ферроле, когда они все трое были учениками в школе отца Суансеса, и отметил разительный контраст между тем миниатюрным Франко, над которым всегда одерживали верх другие мальчишки, и нынешним каудильо, внушающим такое почтение, что «мы не способны решиться похлопать его по плечу». Пакон, все время находившийся при каудильо, отмечал, что, несмотря на все свои приятные манеры, Франко всегда держал на дистанции даже своих друзей[1263]. Теперь, когда победа была не за горами, Франко, под влиянием окружающих его льстецов, становился все более чванливым, холодно надменным.