В начале весны 1937 года в стане националистов царил политический разброд, вызванный решением создать новую регулярную армию, в основном из воинственных фалангистов и карлистов. Для Франко противоречия среди его союзников не были секретом, и он был весьма этим обеспокоен. Правда, если сравнить их с теми внутренними раздорами, которые существовали в лагере республиканцев, Франко сталкивался с незначительным политическим соперничеством. И Кейпо, и Мола с неприязнью воспринимали усиливающуюся власть Франко, но тот понимал, что чем дольше он находится у власти, тем больше ослабевает их способность бросить ему вызов[1019].
Все же после взятия Малаги и завоевания обширных районов Андалусии Кей-по начал укреплять собственные позиции, готовясь к будущей схватке за власть с Франко. Генералиссимус вынужден был направить в Севилью Николаса Франко, чтобы тот воспрепятствовал укреплению связей Кейпо с местной олигархией. Но безуспешно – Кейпо продолжал оставаться проблемой для Франко. Мола тоже начал проявлять политическую активность. Он выступал с речами, в которых говорил о будущей политической организации Испании, ни словом не заикаясь при этом о руководящей роли Франко[1020]. Кардинал Гома сообщал в Ватикан, что энергия и политическая проницательность обеспечат Моле видное место в будущем политическом раскладе националистской Испании[1021].
В таких обстоятельствах контроль над политическими группировками, представлявшими костяк националистской милиции, был немаловажным фактором в глазах Франко. Тем не менее внешне казалось, что все вопросы, кроме победы в войне, пока отошли на второй план. Но по мере того, как позиции националистов стали укрепляться, несмотря на неудачи под Мадридом, все более заметной становилась проблема послевоенного распределения власти. Франко твердо верил в необходимость единого военного и политического руководства, особенно во время войны. Более того, в силу особенностей своего характера он был убежден, что такое командование должно быть сосредоточено именно в его руках. В любом случае, относясь к политическому соперничеству как к некоему подобию мятежа, генералиссимус намеревался держать своих подчиненных и соперников. Понятно, что, получив пост главы государства с одобрения немцев и итальянцев, он должен был еще теснее их держаться, попытавшись повторить однопартийные системы власти в этих странах.
В националистской зоне процветало заискивание перед каудильо, которого изображали спасителем нации, как это делалось в отношении фюрера и дуче в Германии и Италии. Идея объединения различных политических сил витала в воздухе[1022]. Франко пришел к этой мысли, похоже, в начале января 1937 года после предложения, поступившего от Гульелмо Данци. Официально этот человек занимал пост итальянского пресс-атташе в Саламанке, а в действительности представлял Итальянскую фашистскую партию в лагере генералиссимуса. Девятого января 1937 года Данци телеграфировал в Бюро по Испании (Ufficio Spagna): «Приняв мое предложение, генерал Франко решил основать политическую ассоциацию, официальным главой которой будет он сам… Он постарается объединить партии в единое политическое формирование по образцу Итальянской фашистской партии»[1023].
Задача облегчалась двумя факторами. Прежде всего, между членами франкистской коалиции существовала высокая степень взаимодействия еще в годы Второй республики. Фаланга, Испанское обновление и СЭДА свою идеологию во многом основывали на карлизме. Несмотря на тактические разногласия, они сходились в общей цели – построить авторитарное корпоративное государство, в котором рабочий класс был бы загнан в государственные профсоюзы. Фалангистские террористические отряды финансировались монархистами из Испанского обновления. Действия против фалангистов в ответ на их террор партия СЭДА использовала для обвинений республики в анархизме. Эти организации сотрудничали и в подготовке военного заговора, и в мятеже, и в войне, прекрасно сознавая, что их выживание зависит от успеха этого предприятия. Тем не менее каждая группировка питала надежды на собственное возвышение в будущем авторитарном государстве. Монархисты желали восстановления милитаристской монархии по образцу диктатуры генерала Примо де Риверы, карлисты были настроены на установление теократического государства во главе со своим человеком, Фаланга пыталась создать испанский эквивалент Третьего рейха.
Облегчало задачу Франко и то, что все три организации оказались лишенными своих лидеров. Так, убийство Кальво Сотело из Испанского обновления лишило монархистов фигуры общенационального масштаба, способной поднять их престиж в народе. Теперь вожди партии были вынуждены поддерживать Франко в надежде таким образом усилить свое влияние. В случае с Фалангой генералиссимусу благоприятствовала судьба, а ему самому осталось лишь слегка ей помочь своим отказом поддержать попытки спасти жизнь Хосе Антонио Примо де Риверы. Рост рядов Фаланги делал ее не только желанным политическим приобретением, но и потенциальной угрозой. Однако отсутствие политического мастерства у кандидатов на роль нового лидера Фаланги сделало их легкой добычей Франко. В отношении же карлистов Франко заранее позаботился об устранении Фала Конде, показав тем самым, что он способен ударить сплеча, безжалостно и решительно, когда сочтет момент подходящим.
Оставалась еще СЭДА, и Франко считался политически наиболее близким именно к партии Хиля Роблеса. Генералиссимус сделал достоянием гласности сведения о том, что в 1933 году эта партия пыталась заигрывать с ним, предлагая баллотироваться в депутаты по ее списку. И уже не важно, было ли так на самом деле. Он использовал в своих интересах и факт совместной работы с Хилем Роблесом в военном министерстве в 1935 году, с жаром рассказывал, как не смог сдержать слез, когда Хиля Роблеса сместили. Однако теперь Франко несколько дистанцировался от Хиля Роблеса. Одной из причин охлаждения было то, что во взвинченной обстановке Гражданской войны многие расценивали идею постепенного, шаг за шагом, превращения Испании в авторитарное государство, исповедуемую Хилем Роблесом, чуть ли не предательской слабостью, и такие настроения привели к массовому оттоку бывших приверженцев СЭДА в ряды фалангистов и карлистов. А Франко не собирался оппонировать огромной армии своих сторонников. В то же самое время Франко видел в Хиле Роблесе потенциального противника, от которого следовало отделаться как можно скорее. И против лидера СЭДА началась кампания, в которой он фигурировал слабым политическим деятелем, не сумевшим разделаться с левыми, когда у него имелись все возможности для этого.
Франко с удовольствием пользовался услугами Хиля Роблеса за рубежом, не в националистской зоне – это Франко демонстрировал довольно четко. В первые месяцы Гражданской войны Хиль Роблес находился в Лиссабоне, помогая Николасу Франко организовать неофициальное посольство националистов – Агентство Бургосской хунты. Состоявшее из аристократов, дипломатов и правых политиков, агентство занималось закупками вооружений, пропагандой и организацией финансовой помощи мятежникам[1024]. Хиль Роблес добился исключительных успехов в сборе денег для националистов[1025]. В период с конца июля 1936-го по май 1937 года он несколько раз приезжал в зону мятежников, но каждый раз сталкивался со все более враждебным приемом. Двадцать восьмого июля в отеле Памплоны, куда он приехал за женой и сыном, его оскорбили несколько дам из аристократических семей. Они возложили на него всю ответственность за происходящее в Испании. И такие обвинения в его адрес стали повторяться все чаще и чаще[1026]. Второго сентября 1936 года, проехав через Саламанку, он прибыл в Бургос, где группа молодых фалангистов чуть не арестовала его. Генерал Фидель Давила, в ту пору гражданский губернатор Бургоса, запросил инструкции у генерала Кабанельяса, и тот приказал, чтобы лидеру СЭДА была выделена охрана[1027].
Кейпо де Льяно в беседе с Артуром Кёстлером в конце августа 1936 года предсказал, что Хиль Роблес не будет играть никакой роли в управлении Испанией[1028]. С тех пор как Франко стал главой государства, Хиль Роблес лишился политического будущего, и постепенно ему самому стало ясно, что пропасть между ним и Франко непреодолима. Двадцать шестого октября 1936 года он написал письмо их общему другу, маркизу де ла Вега де Ансо, и попросил того передать генералиссимусу его убежденность в том, что «текущий момент требует исчезновения всех – понимаете, всех – партий», и заранее соглашался с необходимостью роспуска милиции ХАП – молодежной организации СЭДА[1029].
Постепенно стало очевидным, что все старания и жертвы Хиля Роблеса никоим образом не оценены в штаб-квартире Франко. Позже Хиль Роблес пришел к выводу, что Франко не смог бы терпеть рядом с собой кого-либо выше его достоинствами[1030]. Франко набирал политический вес, и присутствие рядом такой сильной и талантливой личности, как Хиль Роблес, было для Франко нежелательным. Его враждебное отношение к Хилю Роблесу могло иметь причины параноидального свойства и восходить к совершенно недостоверной истории, которую Франко рассказал одному мексиканскому журналисту. По словам генералиссимуса, один из молодых активистов СЭДА как-то в начале Гражданской войны попросил у Хиля Роблеса совета, а тот якобы предложил ему стоять в стороне и ждать, пока красные и мятежники не разорвут друг друга на куски, а потом взять власть[1031].
В течение некоторого времени Хиль Роблес продолжал верно служить Франко – отчасти из идеологической приверженности, отчасти в надежде сыграть роль, которая возлагалась поначалу на Николаса Франко, а позже на Рамона Серрано Суньера, и, наконец, потому, что другого он ничего не умел[1032]. Десятого февраля 1937 года он дал интервью газете «Арриба Эспанья» и заявил: «Движение, начатое 17 июля, направило отечество по новому пути. После того, когда будет достигнута победа, политические партии вне зависимости от того, именуют ли они себя таковыми, должны исчезнуть и интегрироваться в единое широчайшее общенациональное движение. Когда наступит этот счастливый миг, его партия не только не окажется препятствием или помехой, но будет с гордостью способствовать процессу»[1033]. Надежно исключенный из политической жизни националистской зоны, Хиль Роблес горячо поддержал проведенную в апреле 1937 года насильственную унификацию[1034] правых партий. После Гражданской войны он станет центральной фигурой в монархической оппозиции Франко.
К началу 1937 года, упрочив свое положение, Франко смог взяться за сглаживание политических разногласий в националистской зоне. Став генералиссимусом и главой государства, он был слишком втянут в военные дела, чтобы заниматься проблемой создания партии по фашистскому образцу. Однако после того как Данци озвучил идею единой партии, Франко деятельно взялся за подготовку почвы. Фал Конде и Хиль Роблес были устранены с дороги, а в беседах с фалангистским лидером Мануэлем Эдильей, c умеренным карлистом графом де Родесно и многочисленными монархистами Франко давал всем понять, что лишь поддерживая его, они смогут обеспечить собственные интересы. На фронтах Гражданской войны между фалангистской и карлистской милициями почти не было трений. Более того, влиятельные лица обеих партий считали, что какой-то вид объединения неизбежен, и предпочли бы оказаться во главе процесса, чем быть насильно втянутыми в него. К тому же крайние монархисты-альфонсисты и те «сэдисты», которые не успели переметнуться в Фалангу, готовы были приветствовать нечто похожее на единую партию, в которой рассчитывали занять руководящие позиции.
Более экстремистские или менее циничные в выборе позиции круги старались держаться своих довоенных политических пристрастий, чем вызвали враждебное отношение к себе со стороны Франко и его спецслужб. В тыловых частях прошло несколько столкновений. Однако удаление Фала Конде и выход на первый план в рядах карлистов прагматичного графа де Родесно расчистили путь для переговоров с Фалангой. Такие переговоры успешно начались в феврале 1937 года, но место их проведения переместилось в Португалию, и их плавный ход застопорился из-за отрицательного отношения к ним со стороны Фала Конде. Ничего тут удивительного нет, если учесть, что фалангисты, похоже, собирались поглотить карлистов. Протоколы переговоров открыто циркулировали в середине апреля 1937 года в националистской зоне; поговаривали, что это был результат стараний штаб-квартиры Франко, дабы не помешать тому вмешаться и навязать решение, от которого обе партии оказались бы в проигрыше[1035].
В первые месяцы войны ожидание близкого триумфа не давало политическим разногласиям проявиться достаточно резко. Франко стал генералиссимусом и главой государства еще до того, как националисты стали терпеть первые поражения. Однако после неудачной попытки овладеть Мадридом и особенно после поражения под Гвадалахарой стало ясно, что война предстоит долгая. В националистской зоне все более широкую популярность стала приобретать идея создания какой-то объединяющей структуры. Но одновременно с началом поисков платформы в рядах националистов пошло политическое брожение. Наиболее дальновидные стали понимать, что речь идет не об использовании объединения для достижения победы в войне, а о долговременном политическом альянсе.
Подлинным отцом нового политического движения и самым последовательным архитектором франкистского государства стал Рамон Серрано Суньер, свояк генералиссимуса. Он прибыл в Саламанку 20 февраля 1937 года. Несмотря на свою роль координатора между Франко и военными заговорщиками весной 1936 года, Серрано Суньер не был предупрежден о дате начала мятежа, и его семье пришлось из-за этого пережить ужасающие испытания. Он видел, как убивали его друзей в тюрьмах республиканской зоны, сам едва избежал «sacas»[1036]. Зато двум его братьям Хосе и Фернандо повезло меньше, и оба были убиты. Серрано Суньеру удалось освободиться из мадридской тюрьмы «Карсель модело» только после того, как он убедил министра юстиции, Мануэля де Ирухо, что не имел ничего общего с Фалангой и никак политически не связан со свояком[1037]. Пережитое сделало Серрано Суньера страстным и убежденным противником демократии[1038]. Пока он переживал ужасные времена в «Карсель модело», Франко и пальцем не пошевелил, чтобы обменять его[1039]. Но, услышав 20 февраля 1937 года о его прибытии в Андай[1040], Франко выслал за ним и его семьей автомашину. Генералиссимус предоставил им для жилья помещения епископского дворца, где находилась его штаб-квартира[1041].
Стройный и удивительно элегантный, Серрано Суньер и в своих речах был столь же изыскан. Он обладал талантом организатора и пользовался доверием различных политических сил. По своим юридическим знаниям он не имел себе равных. Занимая видное место в ХАП, Серрано Суньер весной 1936 года способствовал переходу многих активистов этой организации в Фалангу. Помимо острого ума и политического опыта, Франко привлекало в Серрано Суньере отсутствие у того собственных амбиций, что позволяло использовать его в будущем для приручения Фаланги. К тому же донья Кармен, которая не любила Николаса Франко, была рада, что место того займет ее зять. Николас не вызывал симпатий своим богемным образом жизни и эксцентричными манерами, чем разительно отличался от ее методичного мужа. Она также завидовала жене Николаса, всегда оживленной Исабель Паскуал де Побил, которая пользовалась шумным успехом в обществе Саламанки. Поговаривали, будто донья Кармен возмущалась тем, что подарки, адресованные ей, попадали по ошибке другой «сеньоре Франко»[1042]. Для Николаса стало грозным сигналом прибытие Серрано Суньера[1043]. Зато Серрано Суньер – широко образованный юрист, депутат парламента – был для доньи Кармен образцом. Часто, когда во время бесед в семейном кругу словоохотливый Франко перебивал свояка, донья Кармен говорила: «Помолчи, Пако, и послушай, что говорит Рамон». Серрано Суньер был убежден, что именно в такие моменты были посеяны первые семена будущих раздоров между братьями[1044].
Обосновавшись во дворце, Серрано Суньер с первой же минуты со всей энергией приступил к делу, за которое отдали свои жизни его братья. К счастью или к несчастью, он решил реализовать свои замыслы через Франко[1045]. Серрано Суньер не желал каких-либо благ себе лично, оставаясь приверженцем идеи. Как он сам говорил, после пребывания в Мадриде он был «травмирован, обезличен»[1046]. Франко, по природе недоверчивый, но сознающий свою невежественность в политике, был готов целиком положиться на Серрано Суньера. С прибытием того в Саламанку интеллектуальный уровень националистского руководства явно вырос. Будучи в прошлом другом Хосе Антонио Примо де Риверы и находясь в родственных связях с генералиссимусом, он представлялся человеком, с которым следовало считаться. Таким образом, Суньер стал мостом между Франко и многими светлыми головами Фаланги[1047]. Однако если Серрано Суньер сумел сделать франкистами лидеров фалангистов, то он потерпел провал в том, чтобы сделать фалангиста из Франко, который куда больше был заинтересован в укреплении своей власти, чем в поддержке социальных программ фалангистов[1048].
Когда Серрано Суньер прибыл в националистскую зону, политической жизни в ней, по сути дела, не существовало, если за таковую не считать личные склоки. Это было, как он сказал, «полевое, палаточное государство» (un Estado campamental). Юг оставался независимой вотчиной генерала Кейпо де Льяно. На севере власть принадлежала Государственно-административной хунте, созданной 1 октября 1936 года. Ее представительства располагались в Бургосе, Вальядолиде и Саламанке. Номинальным председателем хунты был генерал Франсиско Гомес Хордана, но реальной властью в ней обладал Николас Франко в качестве генерального секретаря (Secretarнa General del Estado). Кроме него, в состав секретариата входили два заместителя, Хосе Каррион и Мануэль Сако, а также дипломат Хосе Антонио Сангронис. Толстяк, гуляка, прожженный политикан, бывший член СЭДА, Сангронис заведовал международными делами[1049]. Еще с осени 1936 года Николас Франко отдавал себе ясный отчет, что механизм государственной власти надо срочно создавать. Однако у него для этого не хватало ни энергии, ни юридических знаний, ни желания. В любом случае Николас был против любых мероприятий, которые могли привести к уменьшению де-факто власти его брата, которая де-юре не была подкреплена ничем, кроме номинации со стороны кучки генералов. И Франко, и его брат инстинктивно чувствовали, что время и военная победа укрепят власть генералиссимуса, и решили, что с созданием официальной структуры правительства можно подождать до взятия Мадрида. Но поскольку срок победы оказался отодвинутым в неопределенное будущее, неприемлемость изначально неуклюжей администрации Николаса стала очевидной[1050].
С прибытием Серрано Суньера началось возведение подпорок под личную власть Франко в виде официальной государственной структуры и политической поддержки со стороны народа. До того националистская администрация занималась прежде всего военными вопросами. Для размышлений о политической мобилизации масс не было ни времени, ни соответствующей головы. В течение марта 1937 года Серрано Суньер обсуждал эту проблему сначала с Франко, затем с Молой, с карлистом графом де Родесно, с интеллектуалом-монархистом Педро Сайнсом Родригесом и, наконец, с примасом кардиналом Гома. Среди его собеседников был и фалангист Мануэль Эдилья, провинциальный «хефе» из Сантандера, который 2 сентября 1936 года был избран национальной главой (Jefe Nacional) временной Командной хунты (Junta de Mando) Фаланги. У Серрано Суньера были с последним чисто приятельские отношения[1051]. Эдилья был фашистским головорезом, не настолько безграмотным, как утверждали его враги, но легко поддающимся влиянию Николаса Франко и Серрано Суньера[1052].
Франко давно задавался вопросом, как привести различные политические течения националистов к общему знаменателю, причем под собственным контролем и руководством. Различие между генералиссимусом и его свояком состояло в том, что Франко, ежедневно поглощенный военными проблемами, рассматривал унификацию как просто средство укрепления своей политической власти, Серрано Суньер же заставил его думать о перспективе, о том, какое государство будет построено после победы[1053]. Они часто целыми часами обсуждали эту проблему во время послеобеденных прогулок в саду епископского дворца. Тогда же обсуждалось и политическое будущее Франко. Генералиссимуса подобные дебаты так захватывали, что его кузен и адъютант Пакон беспокоился, как бы Франко за этим не забыл о войне[1054]. Поскольку Франко мало кому доверял, Серрано Суньер стал при нем «серым кардиналом». По аналогии со своим патроном он даже получил кличку «куньядиссимус» от слова «cuсado», что значит «свояк». С его помощью неискушенный в политике Франко получил первые уроки в этой области. Свобода и прямота, с которой Серрано Суньер обращался к Франко, были результатом долгих лет дружбы и семейных связей и не несли на себе ни малейших следов лести, которой был окружен генералиссимус[1055].
К Серрано Суньеру, гордому и одинокому, многие питали зависть и вражду – и как к политику, и как к человеку. Другие персоны из военной верхушки, особенно генерал Альфредо Кинделан, напротив, были весьма рады влиянию на Франко человека с такими открыто радикальными фашистскими взглядами. Интеллектуалы и монархистские политики, такие как Эухенио Вегас Латапье, Педро Сайнс Родригес и Антонио Гойкоэчеа, с неудовольствием наблюдали, как Фаланга, которую они открыто презирали, выходит на авансцену[1056]. Любопытно, что группа лиц из тогдашнего руководства Фаланги, позиции которых с приездом Серрано Суньера пошатнулись сильнее всего, безмятежно наблюдали за происходящим.
Среди претендентов на руководство организацией вовсю кипели страсти, и считалось, что наивысшим рейтингом обладает наивный Мануэль Эдилья. Формирование его культа личности было с неприязнью воспринято другими претендентами на место Хосе Антонио Примо де Риверы, видевших в этом попытку добиться таких же позиций в политике, каких Франко добился в военной области. Можно не сомневаться, что генералиссимус придерживался того же мнения. В январе 1937 года пронацистский журналист Виктор де ла Серна опубликовал интервью с Эдильей под заголовком «Эдилья жмет со скоростью 120 километров в час». Из этого интервью ясно вытекало, что у Эдильи не остается соперников. Франко вряд ли могло понравиться высказывание Эдильи: «По мне, лучше раскаявшиеся марксисты, чем хитрые правые, испорченные политикой и касикизмом». Не порадовал Франко и один из выпусков фалангистского иллюстрированного еженедельника «Фотос», почти полностью посвященный Эдилье[1057].
По мнению Франко, Эдилья был слишком радикален. Он часто делал заявления о необходимости ограничить капитализм и давал понять, что после войны Фаланга, наиболее популярная среди простого народа, так и поступит[1058]. На самом деле и без помощи Серрано Суньера Франко сумел бы управиться с Эдильей. Пожалуй, в голове у Эдильи должны были зародиться подозрения, когда еще в конце февраля 1937 года Франко сказал ему: «Знаешь что, Эдилья? Я заказал себе голубую рубашку»[1059][1060]. Каудильо снисходительно относился к простоватому Эдилье, которого считал наиболее слабым среди претендентов на руководство фалангистской Командной хунтой. Это был круг лиц, так или иначе связанных с семейством Примо де Риверы, так называемые «легитимисты». В него входили шумный и агрессивный глава фалангистской милиции и жених двоюродной сестры Хосе Антонио, Лолы, Агустин Аснар и родственники Примо де Риверы: сестра Пилар и двоюродный брат Санчо Давила, а также его же бывший помощник по правовым вопросам (pasante), а в описываемое время провинциальный шеф Фаланги в Саламанке Рафаэль Гарсеран[1061].
Несмотря на предварительные контакты с представителями различных направлений националистского лагеря, Франко не предпринимал никакой переговорной инициативы. Переговоры раскрыли бы его намерения. Вместо этого он все выжидал и выжидал, пока все заинтересованные стороны не определят позиции и не заявят о них. Ходили слухи, что Мола горит желанием стать главой правительства, тогда как Франко продолжал бы вести войну. Примерно в это время Хосе Игнасио Эскобар встретился с Молой и нашел его весьма раздраженным, что он так легко уступил пост генералиссимуса[1062]. Когда Эдилья задал Моле вопрос по поводу циркулирующих слухов, тот, подозревая в Эдилье человека Франко, ответил уклончиво. Полагая, что сказанное им будет доведено до Франко, Мола ограничился следующими словами: «Я хочу делать только те вещи, которые умею делать хорошо. Пожалуй, я смог бы с определенным успехом вести кампанию на севере. В конце концов, война – моя профессия. Но я абсолютно уверен, что в нынешней ситуации я бы не смог возглавить правительство. Можете заверить всех, кто будет говорить с вами на эту тему, что генерал Мола никогда не идет на верный провал». Тем не менее Эдилья уехал под впечатлением, что Мола тщательно скрывает свои истинные намерения[1063]. Однако если бы Мола действительно вынашивал далеко идущие планы, то он сначала добился бы военного успеха, а лишь потом обнародовал бы свои амбиции. Но когда он созреет для этого, будет слишком поздно.
Окажись Франко соперником Молы или Кейпо, контроль над Фалангой стал бы иметь для него решающее значение. Тем не менее, осознав перспективу попасть под пяту генералиссимуса, различные фалангистские фракции не только не консолидировались, но, напротив, еще более усилили междуусобицы. Обезглавленную после казни своего основателя Фалангу раздирала борьба за власть в ней между Эдильей, назначенным наследником основателя, и группой «легитимистов» из числа близких друзей Хосе Антонио во главе с Агустином Аснаром и Санчо Давилой[1064]. Великосветские снобы, они считали Эдилью слишком радикальным и слишком пролетарским[1065]. Санчо Давила и Агустин Аснар были решительными противниками идеи унификации фалангистов и карлистов под главенством Франко. Даже сестра Хосе Антонио Примо де Риверы, Пилар, говорила Эдилье: «Будь осторожен, Эдилья. Фалангу нельзя отдавать Франко… Не отдавай ее!»[1066]
В то время Эдилья был уверен, что оставит Аснара и Давилу в дураках, заключив сделку с Франко и в результате возглавив объединенную партию. Ему внушили, будто этот пост уже у него в кармане. Сам генералиссимус не принимал участия в дезинформации Эдильи, но действовал через цепь посредников. Николас Франко, Рамон Серрано Суньер, Хосе Антонио Сангронис, Лоренсо Мартинес Фусет и подполковник Антонио Барросо организовали совет, действующий из штаб-квартиры Франко. Связь с Эдильей осуществляли две в высшей степени внешне непричастные к штаб-квартире фигуры – некий загадочный капитан Ладислао Лопес Басса и еще более загадочный капитан медицинской службы Висенте Серхио Орбанеха, троюродный брат Хосе Антонио Примо де Риверы[1067]. Эдилья счел, что ему гарантировано место на вершине в обмен на обещание не выступать против унификации и принять для Фаланги менее радикальную социальную программу. Каудильо при этом занял бы пост национальной главы организации, а Эдилья, даже будучи вторым в иерархии, стал бы де-факто руководителем генерального секретариата исполнительного комитета – Политической хунты (Junta Politica)[1068]. Довольный сделкой, Эдилья и не подозревал, как им манипулирует его высокий оппонент.
Желая укрепить свои позиции, в первые месяцы 1937 года Эдилья не только поддерживал контакт с Франко и его эмиссарами, но и стал заискивать перед немцами и итальянцами. Его радикализм привлекал представителей нацистов и фашистов, но в той же степени беспокоил Франко. У Эдильи уже были мелкие стычки с рядом генералов, в том числе с Молой, по поводу масштабов репрессий. И нацисты, и фашисты считали повальные расправы над левыми проявлением близорукости, считая тогда, как лучше было бы привлечь рабочих на сторону режима и превратить их в одну из его опор. Поэтому те и другие были заинтересованы в успешной карьере Эдильи[1069]. Во время своего визита в Испанию в марте 1937 года Фариначчи пригласил Эдилью посетить Италию. Поддержка из-за рубежа питала самоуверенность Эдильи. В начале февраля его секретарь Хосе Антонио Серральяч (Serrallach)[1070] сказал германскому послу Фаупелю, что отношения Фаланги с Франко напоминают ему обхаживание нацистами фельдмаршала Гинденбурга накануне их прихода к власти[1071].
В начале марта Эдилья в разговоре с Канталупо охарактеризовал своих последователей как республиканцев с левыми взглядами. Франко он с презрением обозвал реакционером и сказал, что, как только падет Мадрид, его Фаланга поднимет свои настоящие, левые цвета[1072]. Немудрено, что такие высказывания вскоре дошли до Франко. Через Тито Менендеса Рубио, своего посредника и близкого друга из Сантандера, Эдилья бил поклоны Риму в надежде на поддержку в его борьбе за власть. Менендес Рубио встречался с Данци, связным между Муссолини и Франко, и нарисовал ему портрет Эдильи как харизматического лидера из рабочего класса, считающего Франко неспособным руководить в будущем фашистской Испанией[1073]. Эдилья убеждал Канталупо, что Фаланга готова терпеть Франко на посту главы государства, пока идет война, но только не как главу объединенной партии. Сам же Канталупо рассматривал Эдилью как «человека с низкой культурой, духовно посредственного, маловлиятельного»[1074]. Хотя Данци и Фариначчи форсировали, как могли, создание единой партии, Канталупо вел себя более осмотрительно и не делал ничего, что могло бы спровоцировать Франко[1075].
Немцам также нравился Эдилья. Гитлер прислал ему собственноручно подписанный экземпляр роскошного, вышедшего ограниченным тиражом издания «Майн кампф»[1076]. По мнению Канталупо, Фаупель презирал Франко и сразу после битвы за Гвадалахару дважды и по разным случаям говорил, что от Франко надо отделаться и передать власть Фаланге, которая, как считали немцы, и есть Эдилья[1077].
В высшей степени маловероятно, чтобы Франко был не в курсе этих настроений, поскольку незадолго потребовал от службы безопасности своей штаб-квартиры более активно вести разведку. Организацию контрразведывательной деятельности он поручил майору Лисардо Довалу, «отличившемуся» во время расправ в Астурии в 1934 году. Довал маниакально ненавидел Фалангу и считал основную массу ее членов переодетыми красными и масонами. Франко предоставил ему разумно широкие полномочия – он мог вести досье на главных фалангистских деятелей и внедрять в Фалангу агентов и осведомителей[1078]. Генералиссимус ничего не оставлял на волю случая.
Руководимая Серрано Суньером штаб-квартира Франко должна была поддерживать в рядах Фаланги состояние постоянного соперничества, чтобы в конечном итоге победителем вышел Франко. Задача облегчалась тем, что недалекий Эдилья, уверенный в помощи и сотрудничестве со стороны Франко, все свои усилия сосредоточил на отражении угрозы от семейства Примо де Риверы[1079]. Эдилья настолько доверял генералиссимусу, что позволял Серрано Суньеру и его штабу разрабатывать политику и тактику своих действий. Распространялись слухи, скорее всего стараниями Николаса Франко и Довала, о том, что группа Аснара собирается убить Эдилью. Двенадцатого апреля Эдилья отправился в поездку по ряду северных городов, чтобы заручиться там вооруженной поддержкой. В Сан-Себастьяне он пытался завербовать полковника Антонио Сагардиа, главу колонны фалангистов, и использовать его против фалангистской милиции. Похоже, он пытался, но безуспешно, добиться поддержки и со стороны Ягуэ[1080].
В тот же день 12 апреля Франко и его штаб-квартира срочно готовили собственные меры. Николас Франко пожаловался Данци на интриги фалангистов, плетущиеся с целью нарушить политический баланс в националистской Испании. Итальянцам было однозначно указано не способствовать расколу. Николас говорил о махинациях фалангистов, которые противодействуют планам генералиссимуса по унификации, о «сети скрытого, раскольнического диссидентства зловещего антивоенного характера» и дал ясно понять, что Франко будет жестоко бороться с теми, кого считает ответственными за это. Николас заверил Данци, что его брат планирует декретом объединить все силы националистов в единую фашистскую партию под названием «Фаланга», «лидером которой он выберет себя»[1081].
В это время генералиссимус принял у себя умеренных карлистов, включая графа де Родесно, и сообщил о подготовке декрета о создании единой партии[1082]. Есть основания предполагать, хотя документальных доказательств этому нет, что Франко информировал и Эдилью о своем намерении. Всю напряженную неделю с 12-го по 19 апреля Эдилья постоянно находился в контакте со штаб-квартирой генералиссимуса. Его последующие действия доказывают, что он поверил в намерения Франко слить две партии в одну и взять на себя символическое лидерство (jefatura), предоставив Эдилье быть лидером де-факто. Эдилья несомненно был бы поражен, узнай он, что 14 апреля Франко беседовал с германским послом о сомнительных достоинствах Эдильи и своем желании, слив различные партии в одну, взять на себя полноценное лидерство[1083]. Канталупо, находясь в это время в Риме, сообщил Муссолини, что Франко и Эдилья один другого стоят: второй, как и первый, – простак, ничтожество, с полным отсутствием культуры, тупоголовый, лишенный политического чутья. Канталупо считал, что Франко и его брат вступили в заговор с другими фракциями Фаланги с целью сбросить Эдилью[1084].
Махинации Франко, безусловно, облегчались внутренней борьбой в Фаланге. Четырнадцатого апреля, пока Франко делился с Фаупелем мыслями о некомпетентности Эдильи, тот встретился с Сангронисом. Покровы тайны уже почти готовы были упасть с замыслов штаб-квартиры Франко. Сангронис объяснил, что если Эдилья готов сотрудничать в деле унификации, то он станет полновластным главой объединенной партии, а Франко сосредоточится на чисто военных вопросах. Единственное условие: Эдилья должен подавить так называемый «мятеж легитимистов» клики Аснар – Примо де Ривера. Такой подход соответствовал собственным планам Эдильи – ведь ради этого он и заручался поддержкой в провинциальных столицах севера. Он поделился своим замыслом с Николасом Франко и Довалом[1085]. Эдилья считал, что лучше всего нанести поражение Аснару и Давиле, созвав чрезвычайное заседание высшего органа Фаланги – Национального совета (Consejo Nacional) и провозгласить себя на нем национальным лидером (Jefe Nacional). Ободренный Фаупелем и собственным политическим секретарем Хосе Антонио Серральячем, Эдилья считал также, что, положив конец временному статусу своего лидерства накануне унификации, он упрочит свои позиции в торге с Франко[1086].
Эдилья планировал чрезвычайное заседание Национального совета на 25 апреля[1087]. Он был уверен: на заседании будет такой состав участников, что его избрание не вызовет проблем. Противоборствующая Эдилье группировка не осталась в неведении о готовящихся событиях – возможно, именно штаб-квартира генералиссимуса информировала их – и собрала своих сторонников в Саламанке. Их стратегия состояла в созыве временного исполнительного комитета – более узкой по составу Командной хунты (Junta de Mando), чтобы, не дожидаясь созыва Национального совета, сместить Эдилью с поста временного национального лидера, заменив его триумвиратом. Обе группировки вступили на военную тропу. Вооруженным формированиям с севера, поддерживавшим Эдилью, противостояла милиция Аснара, находящаяся в состоянии боевой готовности и получившая из Севильи три грузовика с винтовками, пулеметами и гранатами. Николас Франко и Довал знали о происходящем, но не стали блокировать город именно потому, что любые беспорядки, вызванные стычками среди фалангистов, явились бы прекрасным предлогом для вмешательства со стороны генералиссимуса и захвата им власти над Фалангой. Более того, они держали Эдилью в курсе намерений противной стороны и даже преувеличивали силы Аснара, чтобы подтолкнуть к ответным действиям и эскалации конфликта[1088].
Утром 16 апреля атмосфера в Саламанке была крайне напряжена. В городе было полно вооруженных фалангистов, и все считали, что столкновение, о котором так долго ходили слухи, вот-вот произойдет. Довал часть своих бойцов одел в форму фалангистов. Аснар, Давила и Гарсеран собирались исключить Эдилью из Командной хунты за отказ от коллективного руководства и предательство Фаланги, выразившееся в поддержке унификации на условиях Франко. В штаб-квартире Франко о планах группы было известно заранее – но не благодаря шпионским талантам Довала, а просто потому, что Аснар и Гарсеран сами явились к Довалу, как к другу отца Аснара[1089]. На столе Франко вместо военных карт появились по минутам расписанные доклады о шагах обеих фракций. Барросо сказал Эдилье, что Франко ожидает от него, что он покончит с недисциплинированностью и беспорядками, которые затеяла группа Аснара. Противники Эдильи собрались в штаб-квартире Фаланги 16 апреля в 11 часов утра. На заседании Командной хунты они проинформировали Эдилью о выдвинутых против него обвинениях и объявили ему, что он смещен, а его место займет триумвират из Аснара, Давилы и Хосе Морено[1090].
Эдилья тут же мог легко одолеть их силой, но из штаб-квартиры Франко ему подсказали не спешить и дать заговору набрать обороты. Тогда он покинул заседание и направился в штаб-квартиру Франко, где пересказал события этого утра подполковнику Барросо. Возможно, он мимолетно виделся с Франко. Барросо предложил ему «приют и убежище» в штаб-квартире, из чего видно, что Франко и Барросо не сомневались в силовом исходе конфликта. Если бы противники Эдильи затеяли сражение, то при любом исходе Франко мог бы предстать человеком, который спас Фалангу и ее лидера от корыстных амбиций его противников. Эдилья, уверенный, что ему ничто не угрожает, и понимавший, что принять предложение значило бы расписаться в собственной политической немощи, отверг его. Он, однако, заверил Барросо в своей полной лояльности генералиссимусу[1091]. Триумвират, в свою очередь, тоже искал встречи с Франко. Позже в тот же день они изложили Франко мотивы смещения Эдильи. Члены триумвирата тоже выразили свою полную лояльность Франко и желание всячески способствовать военному успеху[1092]. Триумвират передал на «Национальное радио» заявление о смещении Эдильи и свой манифест. Но Николас Франко положил оба документа под сукно[1093].
Все козыри были по-прежнему в руках генералиссимуса, а позиции Эдильи резко ухудшились. Франко теперь мало сомневался в том, что для смещенного «хефе» пост второго после генералиссимуса лица в объединенной партии будет более чем желанным. Эдилья, однако, был полон решимости укрепить свои позиции, хотя бы в качестве базы для будущих переговоров. Хотя, возможно, он не отказался от мысли продолжать управлять Фалангой по-своему, скорее всего, он понимал, что нужно спасать, что можно, из радикальной фашистской программы в условиях унификации. Теперь его дом стал оперативным центром по разработке акций против Аснара, Давилы и Гарсерана. Было решено продолжать настаивать на идее заседания Национального совета Фаланги, где поставить вопрос о мятеже «легитимистов»[1094]. В царившей атмосфере экзальтации Эдилья и его сторонники самоуверенно считали, что располагают поддержкой штаб-квартиры Франко, и готовы были в ту же ночь сокрушить заговорщиков. Шпионская сеть Довала тщательно следила за действиями обеих сторон[1095].
Эдилья и Серральяч планировали захват штаб-квартиры Фаланги силами Хосе Мариа Алонсо Гойи, начальника личной охраны Эдильи, которого «временный лидер» (Jefe Provisional) привез из Бургоса. Гойю должны были поддержать верные Эдилье кадеты из фалангистской школы милиции, расположенной в городке Педро Льен под Саламанкой. Кадетами командовал их инструктор, финский нацист Карл Магнус Гуннар Эмиль фон Хаартман. Однако, когда вечером 16 апреля Серральяч и Анхел Алкасар де Веласко попытались дать указания Хаартману, тот отказался выполнять их без письменного приказа Эдильи. Он заявил, что Довал и Николас Франко только и ждут предлога, чтобы захватить школу. На самом деле Хаартман, скорей всего, координировал свои действия с Барросо. Теперь в Саламанке было два вооруженных лагеря – штаб-квартира партии на улице Де-Торо и дом Эдильи на улице Майсалес. Там и тут метались ошарашенные толпы фалангистов. Серральяч вернулся в школу милиции с письменным приказом Эдильи, получив который, Хаартман вместе с группой вооруженных кадетов и Хосе Мариа Алонсо Гойей прибыли на улицу Майсалес. Эдилья приказал им отправиться в штаб-квартиру партии и арестовать Аснара, Давилу и Гарсерана[1096].
Хаартман со своими людьми взяли штаб-квартиру фалангистов около половины второго в ночь на 17 апреля[1097]. Давила, Гарсеран и Аснар уже давно сидели по домам. Хосе Мариа Алонсо Гойя и Даниэль Лопес Пуэртас вместе с другими охранниками Эдильи направились к особняку, где проживал Санчо Давила. Они имели при себе пистолеты и ручные гранаты. Давила не поверил, что его хотят лишь арестовать, и был убежден, его прикончат. Возникла потасовка, и в результате один из телохранителей Давилы, Мануэль Перал, всадил пулю в шею Гойе и тут же сам был убит Лопесом Пуэртасом. Лопес Пуэртас потом пытался представить дело так, будто операция была запланирована заранее, поэтому в группу даже включили двух врачей – в предвидении кровопролития[1098]. Когда телохранители Эдильи, оставив обезумевшего от пережитого Лопеса Пуэртаса, направились за Гарсераном, тот открыл по ним из окна огонь из пулемета, пока не прибыла гражданская гвардия[1099]. Эдилье потом стоило многих трудов снять с себя ответственность за случившееся[1100][1101].
Франко, который только лег спать, был разбужен и проинформирован о случившемся. Давила и Гарсеран были арестованы военными, как и Аснар, который как раз собирал своих милиционеров, чтобы вновь атаковать штаб-квартиру Фаланги. Аснара обвинили в учинении беспорядков в тылу. Соглашение между штаб-квартирой Франко и Эдильей действовало, поскольку арестовали подвергшихся нападению, а нападавших – пока – оставили на свободе[1102]. Однако Франко не упустил случая подрезать крылья Фаланге. Пресса как в рот воды набрала в отношении инцидента у дома Давилы, и заговор молчания был нарушен 24 апреля, когда в свет вышел иллюстрированный еженедельник «Фотос», находившийся под контролем Эдильи[1103]. Военные власти во всех провинциях предупредили местное руководство Фаланги об ответственности за любые беспорядки[1104]. Семнадцатого апреля Эдилья имел беседу с Серрано Суньером, и этот факт указывает на то, что Эдилья пока еще оставался персона грата и играл определенную роль в захвате Франко контроля над Фалангой[1105].
Не сообразив, что генералиссимус готовит ему подчиненную роль, Эдилья попытался закрепить свою победу над противниками и провести 18 апреля запланированное заседание Национального совета. Дело в том, что въезды в Саламанку контролировали люди Довала и препятствовали прибытию сторонников Аснара, тогда как выданные Эдильей пропуска позволяли его людям принять участие в Национальном совете. Более того, Давила, который находился под арестом по обвинению в убийстве, не мог принять участия в заседании. Внешние признаки доброжелательности со стороны штаб-квартиры Франко помешали наивному Эдилье понять, что кровавые события прошлой ночи, вызванные противоборством фракций, предоставляли Франко отличный предлог для нанесения удара по Фаланге. К подготовке этого удара приступили и шпионы Довала, старательно сеявшие слухи о будто бы имевшей место попытке покушения на Франко, о дезертирстве фалангистов, которые хотят навязать свою волю Франко, и о контактах некоторых высокопоставленных фалангистов с республиканцами, имеющих целью заключить с ними мир[1106].
Вечером 18 апреля на заседании Национального совета, во время которого у дверей был выставлен гроб с телом Гойи, Эдилья рассказал о событиях предыдущих дней, дав при этом довольно ясно понять, что он действовал в полном согласии со штаб-квартирой Франко. На заседании он был избран национальным главой Фаланги[1107]. Продуманная аранжировка событий создала наконец условия, чтобы Франко и его камарилья смогли открыто взять Фалангу под свой контроль. Здесь можно увидеть и руку Муссолини, поскольку в течение дня 18 апреля каудильо несколько раз консультировался с Гульельмо Данци, который позже проинформировал Рим, что они с Франко совместно выработали план слияния партий[1108].
Обрадованный Эдилья поспешил к генералиссимусу, чтобы сообщить новость о своем избрании. По прибытии в епископский дворец Эдилья был удивлен, увидев в резиденции Франко множество установленных микрофонов, словно готовилось радиовыступление. Гордый своим избранием, новый национальный глава так и не понял, какую унизительную роль отвели ему в этом представлении стратеги из штаб-квартиры Франко. Подлинная звезда этого шоу – Франко – уже готовился появиться на сцене, а Довалу было поручено организовать «стихийные» выступления народа в его поддержку. Барросо поприветствовал Эдилью и сказал ему, что генералиссимус придает большое значение его визиту. Присутствие Эдильи действительно имело значение, но лишь в том смысле, что снимались всякие подозрения по поводу силового вмешательства Франко в дела Фаланги. Генералиссимус тепло поздравил нового официального лидера Фаланги и заметил: «Очень хорошо, я этого ожидал». Уступая «настойчивым требованиям» собравшейся толпы, Франко вышел на балкон епископского дворца и произнес краткую речь, объявив о слиянии Фаланги и партии карлистов[1109].
Покинув балкон, каудильо в 10 часов вечера зачитал по радио помпезную речь, оканчивающуюся заявлением, что Господь вверил ему судьбу отечества[1110]. Получив сведения, что толпа возле дворца разрастается, Франко, явно ликуя, слегка подтолкнул Эдилью, чтобы им вместе появиться на балконе под овации собравшихся. Франко картинно обнял Эдилью, и это выглядело так, словно первое лицо Фаланги официально передает свои полномочия лидеру новообразованной партии. Так было и 1 октября 1936 года, когда Кабанельяс передал Франко свои функции главы бургосской хунты. Националистская пресса подчеркивала символический факт визита только что избранного национального лидера Фаланги в штаб-квартиру Франко, «где он выслушал речь Его Превосходительства Главы Государства и, поздравив, безоговорочно передал себя и Фалангу в его распоряжение»[1111]. А в это время военные уже распределяли людей Аснара по фронтам. Воспользовавшись моментом, Кейпо де Льяно обратился к Франко с просьбой, чтобы Санчо Давила, которому грозила жестокая кара, был освобожден[1112].
Девятнадцатого апреля политический триумф Франко был закреплен официальным декретом об унификации, проведенной по инициативе самого каудильо и Серрано Суньера при согласии генералов Кейпо де Льяно и Молы. По условиям декрета, Фаланга насильственно объединялась с карлистами в единую Испанскую традиционалистскую Фалангу и хунты национально-синдикалистского наступления, или ФЭТ и де лас ХОНС (Falange Espaсola Tradicionalista y de las Juntas de la Ofensiva Nacional Sindicalista – FET y de las JONS), которая больше примечательна пространным названием, чем идеологическим содержанием[1113]. Текст декрета был подготовлен Эрнесто Хименесом Кабальеро и Рамо-ном Серрано Суньером и не обсуждался ни с Эдильей, ни с карлистским руководством[1114]. Франко объявил, что новая организация будет сформирована «под моим руководством» (bajo mi jefatura). Декрет давал ему всю полноту власти в новой объединенной партии и право назначать половину членов Национального совета (Consejo Nacional), назначенные же члены должны были избирать другую половину совета. Одним ударом он отрезал любых деятелей от возможности воздействовать на процесс унификации.
Двадцатого апреля, на другой день после выхода декрета, генералиссимуса посетили Эдилья и несколько членов недавно избранной, но уже приказавшей долго жить Командной хунты – исполнительного органа Испанской фаланги (Falange Espaсola). Каудильо принял их с большой теплотой. Когда те спросили у Франко о своих полномочиях в новой организации, Франко убедил их, что все их чаяния будут удовлетворены[1115]. Совершенно очевидно, что Франко подразумевал проведение унификации под своим руководством, оставляя Эдилье декоративную роль. Эдилья же, похоже, считал, что при условии общего расплывчатого руководства со стороны Франко он, как недавно избранный национальный глава Испанской фаланги, станет де-факто лидером ФЭТ и де лас ХОНС. Однако на фронтах армейские офицеры обращались с кадрами фалангистской и карлистской партий весьма бесцеремонно. Они считали, как и сам Франко, что ФЭТ и де лас ХОНС в политическом и военном отношениях находятся под контролем армии, поскольку подчинены генералиссимусу[1116]. Эдилья мог бы разгадать намерения Франко, ознакомься он с лживым отчетом о последних событиях, который 22 апреля штаб-квартира Франко отправила кардиналу Гома. Примасу сообщили, что унификацию ускорили, чтобы положить конец стычкам, развернувшимся 16 апреля. И ни слова не было сказано о роли штаб-квартиры, спровоцировавшей события в Саламанке. Все это означало, что дни Эдильи сочтены[1117].
Инструкции из штаб-квартиры Франко запрещали любые пропагандистские акции фалангистов и карлистов, если те не были согласованы с генералиссимусом. Местным отделениям обеих партий предписывалось «ориентировать [текущую пропаганду] на консолидацию Движения и восхваление каудильо»[1118]. Пошли слухи, что возмущенное фалангистское и карлистское руководство планировало отозвать своих добровольцев с фронта. Франко был полон решимости не только отстранить Эдилью от фактического руководства, но и воспрепятствовать сплочению вокруг него появившейся оппозиции. Реализуя эти намерения, Франко отказался выполнить свое обещание отдать Эдилье пост генерального секретаря Политической хунты новообразованной ФЭТ и де лас ХОНС, утвердив его 22 апреля на пост рядового члена Политической хунты.
Эдилья не мог высказать Франко своего мнения по этому поводу, поскольку о составе новой Политической хунты узнал из газет. В Политическую хунту попали наиболее покладистые из фалангистов и карлистов, больше верные Франко, чем своей идеологии. Даже туповатый Эдилья, должно быть, расстроился, увидев в списке членов хунты такое ничтожество, как Лопес Басса, который оказался там в награду за оказанные Франко услуги по ускоренному проворачиванию унификации[1119]. Это была ловушка – согласившись на участие в хунте, Эдилья обрек бы себя на бездействие и выполнение роли франкистского антуража. Он также знал о позиции других видных фалангистов – таких, как Пилар Примо де Ривера, Аснар, влиятельный интеллектуал Дионисио Ридруэхо, – которые советовали Эдилье не принимать предложения. С другой стороны, если бы он отказался, то сделал бы из каудильо своего врага[1120].
Прочитав в газетах о своем назначении, Эдилья не стал предпринимать никаких действий, но тут на него посыпались визиты Барросо, Миляна Астрая, Лопеса Бассы и других эмиссаров штаб-квартиры, которые настаивали на его согласии войти в Политическую хунту. Все же он отказался сделать это и тем самым дал ясно понять оппозиции, что унификация произошла исключительно по воле Франко. Реакция штаб-квартиры генералиссимуса не заставила себя ждать. Тому, что произошло дальше, нет надежных свидетельств. Если только мыслимо разобраться в предвзятых объяснениях событий с обеих сторон, то представляется, что Эдилья, возмущенный отказом Франко сдержать свое слово, повел себя опрометчиво и попытался через своих эмиссаров мобилизовать те немногие силы, что оставались у него в провинциях, против каудильо. Один из его сторонников позже писал: «Мы играли немного вслепую и проиграли»[1121]. Франко уверял Фаупеля, что Эдилья телеграфом разослал своим «хефе» в провинциях инструкции не выполнять указания штаб-квартиры, если только они не пройдут через его руки. Франко убедил Фаупеля, что «Эдилья был сильно скомпрометирован»[1122]. Но установить, действительно ли акции Эдильи представляли собой серьезную угрозу для Франко, не представляется возможным[1123][1124].
Франко предпочел увидеть в отказе Эдильи войти в новую Политическую хунту и в его последующих действиях нарушения воинской дисциплины. Двадцать пятого апреля в 7 часов вечера Эдилья был арестован верным псом Франко – жестоким майором Довалом, который прибыл к Эдилье на двух грузовиках с гражданскими гвардейцами. Суд был назначен на 27 мая 1937 года. А пока что Довал вел следствие. На сей раз следователи вменили Эдилье вину за беспорядки 16 апреля. При этом был начисто забыт тот факт, что его действия были поддержаны штаб-квартирой Франко. Его также обвиняли в контактах с республиканской зоной и в заговоре с целью убийства Франко. Фабрика слухов в штаб-квартире позаботилась о том, чтобы об этих обвинениях стало широко известно. Зато больше не упоминалось, как Пилар Примо де Ривера и Аснар клеймили Эдилью франкистом и как Франко обнимал национального лидера на балконе епископского дворца 19 апреля. На суде выдвинутые обвинения своей противоречивостью напоминали сталинские процессы[1125]. Инстинкт Франко как военачальника не позволял ему терпеть внутренние дрязги, подобные тем, что окажутся убедительными для его врагов из республиканского лагеря. За выдуманные – или реальные – преступления Эдилья, Лопес Пуэртас, убивший Перала, и еще двое были приговорены к смерти. Санчо Давила и Рафаэль Гарсеран были оправданы[1126].
В деле Эдильи генералиссимус, как обычно, держался на дистанции. Когда Дионисио Ридруэхо выразил Франко протест по поводу ареста Эдильи, каудильо изобразил удивление: «А разве Эдилья арестован? Мне ничего не говорили. Я отдал приказ контрразведке расследовать события последних дней и принять соответствующие меры. Несомненно, у них на него что-то есть». Ридруэхо был возмущен тем, что лидер Фаланги был арестован по приказу человека, который только что принял от него его пост. К удивлению Ридруэхо, Франко выслушал его терпеливо и проявил свои чувства лишь тем, что покусывал губу и избегал смотреть в глаза. Только позже Ридруэхо узнал, что при разговоре, который, как считал Ридруэхо, ведется с глазу на глаз, присутствовали спрятанные за гобеленом у одной из стен вооруженные охранники. Очевидно, то была стандартная практика Франко[1127].
Когда Пилар Примо де Ривера посетила донью Кармен и попросила ее посодействовать Эдилье, та ответила: «В этом нет необходимости. Пока Рамон [Серрано Суньер] здесь, у фалангистов есть надежный защитник»[1128]. Когда Сер-рано Суньер стал убеждать Франко отменить смертные приговоры, тот ответил: «Я просто не могу допустить никаких волнений в тылу». Для Франко это был вопрос воинской дисциплины. Фаупелю он заявил, что «полон решимости, поскольку ведет войну, подавлять в зародыше любую акцию, направленную против него и его правительства, расстреливая виновных»[1129]. Фаупель возразил Франко, что «расстрел Эдильи, единственного представителя рабочих, произведет скверное впечатление»[1130]. Франко не тронул и визит заплаканной матери Эдильи, униженно просившей за сына. Равно холодно отнесся он и к обращению кардинала Гома[1131]. В конце концов Серрано Суньер убедил его, что казнь Эдильи и его друзей нанесет ущерб режиму. Франко нехотя дал дорогу процедуре помилования, сказав при этом: «Ладно, но ты еще увидишь, как наша слабость обернется против нас»[1132]. Николас Франко сказал итальянскому официальному лицу – скорее всего, Данци, – что Эдилью не расстреляли, «чтобы не делать мученика из этого ничтожества»[1133].
После отмены 19 июля генералиссимусом смертного приговора Эдилья провел во франкистских застенках четыре года. Условия были тяжелы, хотя и не в такой степени, как для некоторых из его сторонников. Ему уже не подняться до верхних эшелонов франкистского режима, хотя утверждалось, что в условиях коррупции ему жилось неплохо[1134]. Когда мать Эдильи снова пришла к Франко с просьбой отпустить сына на свободу, он сказал ей, что Эдилья – «невинная жертва», хотя окончательно простил его только в мае 1947 года[1135]. Смертный приговор Эдилье и трем его товарищам, а также продолжительные сроки тюремного заключения остальным подсудимым разом прекратили слабые попытки противодействовать планам Франко стать абсолютным правителем в националистской зоне. Основная масса карлистов была недовольна, но, озабоченные решением военных проблем, они не стали выражать свое возмущение. Большинство фалангистов, которые не поддерживали унификацию, но выступали гибче Эдильи, были со временем завербованы в лагерь Франко. Пилар Примо де Ривера – большой успех Франко, с его точки зрения, – перешла во франкистский лагерь и стала главой женской секции (Seccioґn Femenina) ФЭТ и де лас ХОНС, Агустин Аснар – еще один успех – стал консультантом при милиции[1136]. Гарсеран также присоединился к клаке франкистских лизоблюдов[1137].
Массы националистов приветствовали унификацию как средство положить конец трениям между различными группировками. Франко сказал Фаупелю, что получил шестьдесят тысяч телеграмм в поддержку своих действий[1138]. Однако, поскольку новая партия стала единственным официально разрешенным политическим формированием, независимости испанского фашизма пришел конец. Фаланга оказалась кастрированной[1139]. Претенденты на роль руководителей Фаланги получили наглядный урок. Его хорошо усвоил, в частности, Раймундо Фернандес Куэста, который вскоре появился в Саламанке в результате обмена на республиканцев и поразил всех своей покладистостью. Инициатором этой акции был Прьето, который связывал с появлением Куэсты тщетную надежду, что тот станет занозой для Франко. Еще более впечатляющим был случай с Хосе Луисом де Арресе. Он был арестован как сподвижник Эдильи, но потом его выручил Серра-но Суньер и протолкнул вверх по службе – в результате Франко получил такого подхалима, равного которому у него никогда не было. Выбор был однозначен: либо лояльность Франко и доступ к привилегиям власти – либо оппозиция и следующие за ней потеря работы, тюрьма, а там, глядишь, и казнь. Название новой партии скоро сократили до «Фаланга», но истинные фалангисты были в ней лишь одной, хотя и наиболее многочисленной, составляющей. Вскоре новая и единственная партия стала зваться Движением (Movimiento). Вынужденные принять Франко в качестве своего лидера, фалангисты увидели, что их идеологию узурпировала церковь, а их собственная партия превратилась в механизм насаждения фаворитизма, отодвинув «революцию» на неопределенное время.
Хотя Франко и сравнял свою политическую власть с уровнем военной власти, Серрано Суньер брал на себя изо дня в день все больше задач, чтобы по возможности освободить свояка и дать ему сосредоточиться на военных вопросах. Многие из первых декретов и назначений министров определенно носят на себе влияние Серрано. Семейные отношения, роль Серрано Суньера в подготовке восстания и его фанатичная и самоотверженная преданность делу националистов способствовали росту доверия Франко к нему[1140]. Кроме того, в данном случае Франко проявил дальновидность: он сделал из Серрано Суньера громоотвод, который гасил все идеологические конфликты в националистской зоне. До окончания Гражданской войны он должен был сделать все, чтобы Фаланга политически пообтерлась и пообвыкла действовать в новых условиях. После войны на Серрано Суньера свалится еще более трудная проблема, стать буфером между армией и Фалангой в их борьбе за власть. Однако, когда обе задачи будут выполненными, Франко окажется в победителях, а Серрано Суньер – в проигравших.
Унификация привела Франко к следующему решению – устранить оставшихся политических противников. Эта задача уже была не из трудных. Кальво Сотело был убит. Его заместитель, слабый духом Антонио Гойкоэчеа и другие лидеры Испанского обновления послушно последовали декрету об унификации и распустили свою партию[1141]. Хилю Роблесу, который подвергся издевкам за свою неспособность нанести удар по коррумпированной демократии, ничуть не помогло, что он тоже принял унификацию, о чем сообщил в длинном и льстивом письме Франко от 22 апреля 1937 года[1142]. Если он ждал, что теперь его позовут в Испанию, то это было большим заблуждением[1143].
С Фалом Конде уже заключили сделку, и карлистское движение приветствовало унификацию с откровенной радостью, с захлебывающимися от восхвалений газетными статьями и мешками поздравительных писем и телеграмм в адрес Франко. Если и были такие, что выражали сожаление, то они делали это с оглядкой, и их угрызения совести стихали тут же, как они получали теплые места в новой организации. Фал Конде был постепенно отстранен от ведущих ролей в объединенной партии[1144]. Неприязнь Франко к Хосе Антонио Примо де Ривере всячески им скрывалась. Образ Франко как естественного наследника Хосе Антонио был одним из многих созданных вокруг имени каудильо мифов. Но этот оказался крайне важен и обеспечил ему доверие со стороны сотен тысяч фалангистов и дальнейшую поддержку от держав Оси.
Укрепление позиций Франко как бесспорного лидера единой фашистской партии парадоксальным образом поставило под угрозу его альянс с Католической церковью. Отношения с фашизмом и нацизмом у Ватикана были непростые. Учитывая это, Франко стал вести двойную игру. Перед правителями Италии и Германии он выступал как завзятый антиклерикал, а перед церковниками, как мог, затушевывал свою близость к фашистам. Миф о Франко как о католическом крестоносце мирно сосуществовал с мифом о нем как о фалангистском «хефе». И внутри страны, и за рубежом легитимизация франкистского дела, которой способствовала Католическая церковь, имела слишком большое значение, чтобы ею можно было пренебречь. Кроме того, у Франко и Церкви были обширные области совпадения интересов – неприятие рационализма, франкмасонства, либерализма, социализма и коммунизма. Это нашло подтверждение в заимствовании церковью политической риторики, имевшей хождение в националистской зоне.
Четырнадцатого марта 1937 года, две недели спустя после начала наступления националистов на Страну Басков, Ватикан опубликовал на немецком языке энциклику «Mit brennender Sorge»[1145], критикующую гитлеровский нацизм. Через пять дней была опубликована энциклика «Divini Redemptoris»[1146]. Учитывая, что немецкие летчики играли не последнюю роль в войне против населения в основном католической Испании, Франко позаботился, чтобы первая из двух энциклик не получила хождения. Когда Ватикан поинтересовался у кардинала Гома о реакции в Испании на энциклику, кардинал ответил, что в прессе нет никакого упоминания о ней и что он опасается, не получили ли националистские политики указания на этот счет от гитлеровцев. Гома получил немецкий оригинал, перевел его на испанский язык и разослал по приходам националистской зоны Испании. Однако, узнав, что штаб-квартира Франко враждебно приняла энциклику, он счел за лучшее посоветовать епископам не оглашать текста. Франко сообщил Фаупелю 23 мая, что он порекомендовал кардиналу архиепископу Толедскому не зачитывать энциклику. Гома посоветовался с Пла-и-Деньелом и решил не идти на столкновение с Франко. Все же Гома рискнул выразить Франко протест по поводу того, что передачи радио Саламанки и националистская пресса полны германскими нападками на энциклику, Франко просто заявил, что ничего об этом не знает[1147].
После разрушения Герники, когда в душах многих католиков поселились сомнения в священном характере франкистского дела, Гома оказал каудильо еще одну неоценимую услугу. По просьбе Франко они 10 мая встретились в Бургосе. В ходе двухчасовой беседы Франко пытался уверить примаса, что, приняв на себя руководство фашистской партией, он вовсе не считает, будто нацистские идеи в какой-то степени уменьшат его готовность охранять католические ценности в новой Испании. Это была необходимая прелюдия. А дальше каудильо попросил Гома убедить других испанских епископов отправиться в Рим, чтобы использовать там свое влияние, дабы Ватикан поскорее признал его режим. Гома подчеркнул бесполезность такого шага и заверил Франко, что у Ватикана вполне хватает информации о положении в Испании. Вторая просьба состояла в том, чтобы примас написал послание с целью «рассеять распространяемые за рубежом небылицы» о бомбардировке Герники. Баскский вопрос разделил католиков всего мира и даже, утверждал Франко, имел «негативные последствия в отношениях с некоторыми европейскими правительствами». Франко хотел, чтобы общественное мнение католиков в демократических странах было обращено против любой помощи республике.
И эта просьба была излишней – кардинал Пачелли, государственный секретарь Ватикана[1148], уже направил 10 февраля 1937 года письмо Гома, предлагая сделать некое политическое заявление о сотрудничестве баскских католиков с коммунистами. После консультаций с другими представителями Церкви, которые с восторгом отнеслись к этой идее, Гома попросил епископов всей Испании подготовить соответствующий проект. Теперь в ответ на просьбу Франко и после новых консультаций с епископами Гома составил коллективное послание «Епископам всего мира», которое было опубликовано 1 июля 1937 года[1149]. Послание легитимизировало военный мятеж и защищало националистский режим от обвинений в создании фашистского государства[1150]. Его подписали два кардинала, шесть архиепископов, тридцать пять епископов и пять генеральных викариев. Среди отказавшихся поставить подпись были кардинал Франсеск Видал-и-Барракер, архиепископ Таррагоны (Каталонии), а также монсеньор Матео Мухика, епископ Витории (Страна Басков). Оба весьма опасались последствий, которые вызовет это послание для католиков республиканской зоны[1151]. Указанный документ пришелся Франко весьма по душе. Колебания же Ватикана по поводу полного дипломатического признания националистской Испании вызывали у него раздражение[1152]. И даже когда отношения с Ватиканом были нормализованы – после прибытия в октябре 1937 года монсеньора Илдебрандо Антониутти в качестве временного поверенного Папы, – Франко выказывал недовольство тем, что Ватикан продолжал назначать епископов Испании и не предоставил генералиссимусу те же привилегии, которые имели короли Испании[1153].
Подобные притязания Франко свидетельствуют, до каких пределов разрослось его самомнение под влиянием постоянной лести. Он был генералиссимусом всех вооруженных сил, главой государства, главой правительства и национальным главой Фаланги. И если его коллеги-генералы думали, что такое положение сохранится недолго, он считал иначе. В его поведении появились признаки, что он рассматривал себя в качестве пожизненного регента. Унификация стала важной вехой в развитии его взглядов на собственное положение. Запущенная машина народного обожания укрепляла его намерения остаться при всей власти и после войны. Где-то в глубине сознания у него, возможно, и были планы восстановления монархии, но лишь в очень отдаленной перспективе. В своих речах он не раз упоминал, что испанская монархия начала приходить в упадок после Филиппа II. Считая себя великим героем, подобным королям-воителям прошлого, он верил, что сможет воссоздать монархию во всем величии XVI века, но только после того, как искоренит зло, нанесенное ей за три последних века. В подобных настроениях он нашел хорошего союзника – Церковь. Но впоследствии притязания на роль монарха все же привели его к конфликту с церковной иерархией. Пока же, установив прочный контроль над собственной зоной, он видел главным препятствием на пути осуществления своих планов республиканский режим. Проведя унификацию, он вернулся к задаче уничтожения республики.