Эта история началась на Кубе смертью Марти и после долгого путешествия вернулась в ту же точку, на тот же карибский остров, чтобы завершиться другой смертью – Фиделя Кастро. Его кончина, случившаяся 25 ноября 2016 года, застала меня врасплох на той сцене, где теперь проходит писательская жизнь. Не на поле сражения, не в кафе и не в кружке заговорщиков – на книжной ярмарке. Конкретно – на самой важной, гвадалахарской. Это было лучшее в мире место, чтобы измерить реакцию на подобную новость, ведь на ней собрались самые статусные латиноамериканские писатели и интеллектуалы. Кроме того, в тот год приглашенной страной на ярмарке был целый континент – мечта, утопия или клише, в создание которого так много вложил Кастро: Латинская Америка; и как раз в эти дни он умирал.

Он пал. Но кончина эта была бесконечно далека от того, чтобы вызвать такие эмоции, подобные которым испытали во Франции Николас Гильен и Гарсия Маркес в 1955 году. Тогда Гарсиа Маркеса, выйдя из своего пансиона для бедных латиноамериканцев в Париже, воскликнул: «Он пал!» В тот момент парагвайцы, никарагуанцы, доминиканцы и колумбийцы были в плену иллюзии о том, что их диктаторы падут и что их свержение что-то значит. Однако на этот раз восторг и ликование длились недолго. Писатели обсудили это событие под конец завтрака, а затем постепенно сменили тему и вернулись к своим планам. Никто, узнав новости утром 26 ноября, не бросил яичницу стыть на тарелке, чтобы подняться в номер и написать о геополитических последствиях этой смерти. Я хочу подчеркнуть: умер самый знаковый латиноамериканский лидер второй половины XX века, и никто не изменил своих планов. Ничего не произошло. Это было удивительнее всего: Кастро умер, и абсолютно ничего не произошло. Гибель Марти, его поэтическое влияние, его идеи, его предупреждения, его предсказания или его призрак положили конец XIX веку и преждевременно, в 1898 году, бросили нас в проблемы антиимпериализма и нашей Америки, которыми ознаменовался латиноамериканский XX век. А вот смерть Кастро была предсказуема. Ни у кого не было ни малейшей надежды на то, что его уход будет означать конец кубинской диктатуры или начало политических преобразований. Казалось очевидным, что Куба будет следовать линии небольших изменений, незначительных открытий, уловок, которые должны будут облегчить разруху, но властные структуры останутся прежними, а ее место в истории по-прежнему будет определяться спорами и конфликтами времен холодной войны. Страна, которая долгое время представляла авангард континента, теперь плелась далеко позади. И тяготила. Куба, созданная Кастро, все еще пребывала в XX веке и каким-то образом приковывала весь континент к идеологическим спорам и неисполненным обещаниям прошедшего, но так и не желавшего заканчиваться для нас века.

Каким же долгим оказался для Латинской Америки XX век. Он начался в 1898 году с имперского натиска США на Карибы, и мы оставались в нем 124 года спустя, после смерти Кастро: мы зависели от империи, искали угрозы и врагов под каждым камнем, показывали раны, плакали и жаловались. И это несмотря на то, что кастризм давно сгинул, как признал в интервью 2010 года сам Кастро; там же он признал, что кубинская модель больше не годится даже для Кубы. В латиноамериканской битве идей не победил ни кастризм, ни геваризм. И уж тем более не перуанский апризм или политическая конструкция Мексиканской революции – приизм. Ни одно из этих течений не выжило. Жертвой геваризма стало целое поколение молодых людей, кастризм легитимировал левую тиранию, апризм так и не научился действовать демократически, а приизм завершился в 2000 году, когда после семи десятилетий наконец оставил власть. С другой стороны, перонизм и индихенизм, политические и культурные проекты, в которых акцент делался на жертве, простонародном и маргинализированном субъекте – персонажах, которых они одновременно репрезентировали, оправдывали и использовали, чтобы попасть во власть и в музеи, – в последние три десятилетия восстали из небытия и сейчас живы как никогда.

Эти дискурсы были выгодны местным политикам и иностранным утопистам, которых ослеплял образ континента-Эдема, населенного жертвами гнусных западных держав. Эта фикция послужила ферментом их собственным революциям. Наш континент всегда плыл против течения, восставая против Запада, против модерности, против капитализма, против чего угодно. Именно так нас и использовали, и этот образ, встречаемый овациями за рубежом, более всего оказался выгоден местным тиранам. Подлинно латиноамериканским поступком будет избавиться от этого стереотипа, забыть о невозможной домодерной чистоте, отказаться от отведенного нам места «другого» и попытаться понять, что Латинская Америка – земля не чудес, не утопий, не революций, не магического реализма, не деколонизации, не сопротивления, не наркотиков, не вечного насилия, не отсталости, не надежды и даже не безумия. Это просто место, где приходится сосуществовать и благоденствовать самым разным людям. Место с богатой географией, сложной историей и невероятными смешениями. Вот и все. Все остальное, о чем принято говорить, является, скорее всего, не более чем проекцией или фантазией. Или даже проклятием.

У нас нет иного выбора, кроме как жить с тем, что реально, а реальны несовершенство, сложность, антагонизм, невероятное разнообразие; нет иного выбора, кроме как жить с тем, что нас оскорбляет, пугает и заставляет чувствовать дискомфорт. Это мы тоже знаем с начала XX века. Пока одни поэты искали национальную суть, другие понимали, что Америка – это место встречи, смешения, культурной антропофагии, все поглощающей и все делающей своим. В этом толерантном отношении просматривается надежда. Его лучшие творения – результат метисации. Церковь Тонанцинтлы, как и музыка Каэтану Велозу, стали результатом прихотливого смешения, хорошо переваренных влияний, плодотворных контаминаций. Великим континент сделали именно те творцы, которые не боялись чужих средств и не пренебрегали местной сложностью. Но удача, выпавшая нам на уровне искусства, не повторилась на уровне политики. Популисты упорно не признают важности демократических институтов и создают столь искусственные народы, как индейцы Вентуры Гарсиа Кальдерона – эти непроницаемые существа, хранящие тайную связь с кондорами. Что касается либералов, то они так и не смогли интегрировать народные и маргинальные слои; эта задача так и не решена, и это серьезная проблема: ведь они заставили людей поверить, что демократия – дело городских элит, а отнюдь не наименее худший из имеющихся инструментов для обеспечения мирного перехода власти и формирования эгалитарного гражданства.

Так что ни ариэлизм, ни индихенизм, ни нуэстроамериканизм, ни перонизм, ни приизм, ни кастризм, ни геваризм – ни одна из этих мифологий, несмотря на благие намерения и мечты о спасении, не объединила общество и не привела к процветанию. Возможно, лучшим рецептом здесь будет антропофагия: либерализм космополитичный, не ищущий спасения и не стремящийся к чистоте, но способствующий плюрализму лидеров. Как и у каждой части света, у Латинской Америки сложная и варварская история, состоящая из позорных и светлых страниц. Но ничто не привязывает нас к этому прошлому. Наше будущее – здесь, как и у любого другого человеческого сообщества.

Пришло время шагнуть в XXI век.