В 1979–1990 годах один за другим пали все военные диктаторы – от эквадорского Альфредо Поведы Бурбано до чилийского Аугусто Пиночета, – но возвращение демократии не означало нормализации институциональной жизни. Из 1980-х континент вышел банкротом: гиперинфляция, внешние долги, обесценивание валюты и новые угрозы вроде наркоторговли, коррупции в традиционных партиях и анти- или парагосударственных вооруженных группировок. Было ясно одно – больше нет места ни революциям левых, ни военным мятежам правых. За исключением Кубы и Мексики, где авторитарные системы сохранялись, все, кто хотел прийти к власти, должны были использовать законные средства. Латинская Америка вернулась туда, где она была в 1945 году, вынужденная, пусть и с неохотой, идти по демократическому пути. Но при столь слабой либеральной традиции следовало ожидать, что вторая волна демократизации породит такой же популизм, что и первая.

Так и получилось сначала в Перу, а затем в Эквадоре, где Альберто Фухимори и Абдала Букарам, чтобы завоевать избирателей, прибегли к старым национал-народным стратегиям с отсылками к расе или антиэлитизму. Фухимори привлекал внимание во время своей кампании тем, что ездил на тракторе или носил пончо и чульо, а также хвастался тем, что он чинито, а его вице-президент – чолито, представители непрестижных, но многочисленных в Перу рас, презираемых белой элитой. Букарам, в свою очередь, преувеличивал свою простоту до экстравагантности, делясь с публикой своей любовью к народной еде, футболу и поп-звездам, выкрикивая оскорбления и ругательства на митингах и вызывая у зрителей хохот кривляниями. На сцене он пел, отпускал сомнительные креольские шутки и громил олигархию. Его сопровождала рок-группа «Лос Иракундос», превращавшая его публичные выступления в концерты и праздники. Он записал собственный альбом «Безумный влюбленный», продал на аукционе свои усы а-ля Гитлер и даже брендировал своим именем пакеты с молоком.

Вся эта эксцентричность, все эти кривляния помогли им прийти к власти. Но затем, по крайней мере в случае Фухимори, все изменилось. Новый президент снял маску чолито, надел пиджак с галстуком и принял облик авторитарного каудильо-неолиберала. Он устроил экономический шок, хотя прежде в речах по телевизору демонизировал Варгаса Льосу именно за эту идею, и с удовлетворением наблюдал, как меры, которые он поливал грязью в ходе кампании, позволили поставить под контроль инфляцию, привлечь иностранные инвестиции и вернуть Перу в международные финансовые круги. Как только экономика улучшилась, а его общественный имидж укрепился, он был готов сделать тот же шаг, что и Веласко Ибарра: превратить свое популистское правительство в персоналистскую диктатуру. Опираясь на поддержку вооруженных сил, в апреле 1992 года Фухимори распустил Конгресс и стал управлять страной посредством декретов-законов. По примеру эквадорских популистов, он оправдал переворот как меру, направленную на улучшение нравов, которая позволит ему бороться с коррупцией и терроризмом «Сендеро Луминосо». Затем он приступил к легитимации переворота на перонистский манер, созвав Учредительное собрание, которому было поручено заново заложить правовой фундамент страны и построить истинную демократию. Поскольку гарантом этого идеала честности, чистоты, справедливости и равенства был сам каудильо, первой статьей, подлежавшей реформированию, оказалась та, что препятствовала его переизбранию. В этот момент в Латинской Америке начался новый период: отныне популярные и авторитарные лидеры, как правые, так и левые, стремились разрушить конституционный консенсус, чтобы разработать новый основной закон, отвечавший их собственным потребностям.

Фухимори был оппортунистом без идеологического проекта, который очень хорошо умел использовать тревогу, порожденную терроризмом «Сендеро Луминосо». Кроме того, ему повезло. В отсутствие собственной экономической программы он скопировал программу Варгаса Льосы как раз тогда, когда меры по открытию экономики приносили в Латинской Америке положительные результаты. Восстановление экономики и разгром «Сендеро Луминосо», а также Революционного движения имени Тупака Амару обеспечили Фухимори огромную популярность и политический капитал. Ни доказательства хищений – по оценкам, он украл у государства шесть миллиардов долларов, – ни то, как он коррумпировал элиту и уничтожил институты, не вытеснили фухиморизм из первых рядов политики. И по сей день, хотя в это трудно поверить, он играет определяющую роль в общественной жизни Перу. Букарам скопировал перуанскую модель, но был не так искусен и удачлив. Его выходки забавляли избирателей до тех пор, пока ему не пришлось повысить цены на электричество и газ, а обвинения в коррупции не стали достоянием общественности. Его праздники перестали радовать, и граждане навалились на него всем скопом. Он пробыл у власти всего полгода, когда Конгресс смешал ему все карты: воспользовавшись его неуемной экстравагантностью, он обвинил Букарама в психической непригодности к управлению страной. Прикинувшись сумасшедшим, президент не подозревал, что преподносит противникам пусть и не слишком строгий, но эффектный повод подвергнуть его импичменту. Его уход из правительства в 1997 году привел к тому, что Эквадор погрузился в безвластие и жестокий кризис, в результате чего за следующие десять лет во дворце Каронделета успеют пожить десять президентов – и все это в разгар банковского и валютного кризисов, которые с огромной силой обрушились на такие страны, как Эквадор, Аргентина и Колумбия. Бардак, оставшийся после Букарама с его неолиберальным популизмом, проложил дорогу новому популизму, на этот раз левому – популизму Рафаэля Корреа.

Банковский кризис 1998 года, а также проблемы с общественным порядком, вызванные страшным наступлением FARC после провала мирного процесса Андреса Пастраны, заставили колумбийское общество возложить надежды на кандидата, который впервые за почти сто лет не был поддержан Либеральной или Консервативной партией. Успех стратегии Альваро Урибе заключался в обещаниях того, что жаждала услышать разочарованная и униженная страна. Безопасность, жесткую руку. Это и должно было лечь в основание его правительства: безопасность на улицах и фронтальная решительная борьба с герильерос. Лозунг его предвыборной кампании 2002 года – «твердая рука, большое сердце» – не оставлял сомнений: в Колумбию приходит правый популизм. Как и в случае с Фухимори, обещание Урибе закрутить гайки в отношении повстанцев успокоило тревоги значительной части общества, которую приводили в ужас похищения, шантаж и нападения FARC. Его стратегия сводилась не к расовому или народному ресурсу, а к национальному. В стране, не склонной к националистическим эксцессам (исключение для Латинской Америки), Урибе вскормил патриотизм, чтобы заручиться его поддержкой и добиться важных результатов за первый срок: он восстановил контроль над дорогами; заставил герильерос отступить в те районы, которые они занимали исторически; вернул ощущение безопасности, и все это притом, что страна, как и большая часть континента, переживала экономический бум за счет сырьевого экспорта. Его успехи в этих двух областях, экономической и военной, возымели тот же эффект, что и в Перу: нерушимый союз между элитой и урибизмом, а также – прямой путь к изменению Конституции.

Урибизм разрывался между героическими кинематографическими актами вроде освобождения Ингрид Бетанкур и банальностью зла, олицетворением которого стали так называемые «ложные подтверждения» – внесудебные убийства более чем шести тысяч гражданских лиц, которые затем выставлялись герильерос для улучшения армейской отчетности. И то и другое позволяло поддерживать нарратив, или мираж, убеждавший, будто военное поражение FARC не за горами. Хорошие колумбийцы побеждают террористическое повстанческое движение: кто не желал поверить в эту историю после полувековой партизанской войны? То был чрезвычайно эффективный популистский прием, который позволил Урибе коррумпировать институциональные и либеральные традиции Колумбии, чтобы реформировать Конституцию и остаться у власти до 2010 года. Не довольствуясь двумя президентскими сроками, он попытался добиться плебисцита, который, если бы не разбился о Конституционный суд, наверняка позволил бы ему остаться на третий.

Популярность и задор, которые неолиберальный и антитеррористический популизм вызвал в большей части политического, делового и медийного истеблишмента, дали Фухимори и Урибе широкое поле для сомнительной деятельности. Во время правления Урибе журналистов преследовали, а за судьями шпионили; конгрессменов подкупали, чтобы те одобрили переизбрание, а с политиками, связанными с парамилитаризмом, заключались соглашения. За некоторые из этих дел в тюрьму попали два министра, два директора Административного департамента безопасности, два секретаря безопасности и два секретаря аппарата президента. Урибе же под защитой того, что в Колумбии получило название «тефлонового эффекта», всегда выходил сухим из расследований парамилитаризма и наркоторговли, в результате которых пострадали его брат, кузен и ближайшие соратники. Даже вполне обоснованное обвинение в фальсификации показаний свидетелей, из-за которого он был вынужден уйти в отставку из сената и оказался под домашним арестом, словно исчезло из архивов прокуратуры. Гораздо меньше повезло Фухимори, который действительно оказался в тюрьме по обвинению в массовых убийствах, узурпации власти, коррупции и других преступлениях, что, однако, не помешало ему передать свой политический «капитал» дочери Кейко, а фухиморизму – сохраниться в качестве дестабилизирующей силы, защищающей интересы мафии и мешающей демократической системе. В 2016 году, пережив два поражения на выборах, Кейко Фухимори добилась парламентского большинства, которое сделало Перу неуправляемым, а в июне 2021 года, не в силах переварить третье поражение подряд, она объединила силы СМИ и самых престижных юридических фирм Лимы, чтобы попытаться подорвать результаты выборов, обвинив их в фальсификациях; обвинение строилось на слухах и косвенных уликах без каких-либо реальных доказательств.

К популистскому торжеству 1990-х годов, как и следовало ожидать, присоединился перонизм, на этот раз в его неолиберальной, менемистской версии, нацеленной на то, чтобы приватизировать государственный сектор и поставить под контроль инфляционный кризис. Но то, что начиналось хорошо и принесло небольшую прибыль, очень скоро превратилось в разгул непроверенных сделок, неконтролируемого внешнего долга, легкомыслия и коррупции, закончившись в итоге огромным экономическим кризисом, который способствовал приходу к власти популистов уже левых – Киршнеров. В Перу и Колумбии фухиморизм и урибизм тоже взрастили врагов – политиков, поведение которых у власти сегодня предсказать невозможно. В Перу один из кандидатов такого рода – взявшийся из ниоткуда Педро Кастильо, представитель марксистско-ленинско-мариатегистской партии с пещерными и авторитарными идеями, которые вряд ли совместимы с демократией, – победил на выборах 2021 года. В Колумбии сохраняется раздутым имидж Густаво Петро – бывшего герильеро с высокопарной риторикой, включающей такие ярлыки, как «человечество», «мир», «соглашение» или «жизнь», чтобы скрыть личность мессианского склада, способную договариваться с евангелическими группами и даже с бывшим губернатором, в своем сомнительном прошлом связанным с массовыми убийствами, совершенным парамилитарным формированием, и не отрекающегося открыто от авторитарного руководства Венесуэлой.

Война популистов оказывается все больше пронизана религиозными элементами, потому что обе риторики сводят социальную сложность и множество конфликтов, возникающих из-за столкновения интересов, к простой борьбе между друзьями и врагами, между Добром и Злом, между Богом и Сатаной или, как говорил Густаво Петро, между политикой жизни и политикой смерти. Все сводится к одному и тому же, потому что в конечном итоге цель каждых выборов – спасти родину от антинарода или антихриста, спасти нацию от кастрочавизма или от гетеропатриархального колониального империализма. Морализаторство, как и патриотизм, мобилизует аффекты, стирает нюансы и ведет к крестовому походу, в котором можно получить только все или ничего.

Тот факт, что неизбежной основой всех последних политических состязаний стала демократия, не укрепил систему – совсем наоборот. Институты превратились в поле битвы, и в ход идут всевозможные средства: отказ заполнять вакантные должности, импичмент или парламентские обструкции. В отсутствие проектов и решений существующих проблем сиюминутная цель заключается в том, чтобы свергнуть или измотать противника. А это понятным образом делегитимирует систему: заранее сеются подозрения в отношении избирательных процессов, надежности судей, неподкупности трибуналов, беспристрастности журналистики и возможности объективного разрешения конфликтов, возникающих в ходе борьбы за власть. А всеобщая подозрительность порождает конспирологические тенденции, параллельные реальности и крайнюю поляризацию. Результат этих процессов можно наблюдать в Перу, Бразилии, Чили, Мексике. Общество начинает делиться на два блока – оба популистские, оба экзальтированные и верящие, что они должны спасти страну, – интерес которых не столько в установлении объективных истин, сколько в том, чтобы победить в медийном нарративе, в навязывании законов, которые должны свергнуть, загнать в угол или упечь в тюрьму политического противника; и, конечно, в получении власти, чтобы у другого блока ее не было. Эта динамика увековечивает одну из проблем Латинской Америки – адамизм, тенденцию революционным путем пересоздавать нацию каждые несколько лет, прерывая всякий континуитет в государственной политике. Революция теперь проводится легально и путем выборов, но результат тот же: смена правительства – это новое начало с новыми конституциями и даже новыми названиями стран. Словно ни один из уроков XX века так и не был усвоен. Мы по-прежнему делимся на американистов-идентитариев-глобалистофобов-авторитариев, которые смотрят в сторону кастризма и перонизма, и евангелистов-неолибералов-милитаристов-патриотов, которые тоскуют об экономически эффективных диктатурах, покончивших с левым терроризмом. Демократия сохраняется, но каждые выборы оборачиваются войной, в которой левый и правый центр, вместо того чтобы заключить пакт и сдержать популистский зуд, оказываются втянуты в радикальные изводы своих идеологий. Как показали перуанские выборы 2021 года и выборы в чилийское Учредительное собрание, именно такой становится панорама Латинской Америки. Имеет смысл посмотреть, как мы до этого дошли.