Тот факт, что Роберто Боланьо открыл для развития нарратива новые увлекательные пути, не означает, что закрылись другие. Вовсе нет. Сложный и бурный литературный момент, в котором мы оказались, охватывает бесчисленное множество направлений: от квазиконцептуальных экспериментов Диамелы Эльтит, Марио Бельятина и Сесара Айры до антиутопических романов Риты Индианы, Фернанды Триас и Хуана Карденаса; от автофикшена Херемиаса Гамбоа и Ренато Сиснероса до поэтического самоанализа Каролины Санин. В каждой стране теперь есть собственный канон ***-литературы. Появились новые издательства, экспериментирующие с такими жанрами, как научная фантастика или ужасы, и есть авторы, которые, как Сантьяго Ронкальоло, берут из этих популярных жанров определенные элементы, чтобы создавать сложные романы. Есть и другие, например Юри Эррера, очень тонко улавливающий местные голоса, идиомы, особые ритмы, обогащающие язык. Есть интимные истории, как у Алехандро Самбры, в которых история разворачивается за закрытой дверью, а есть романы, в которых исторические дилеммы и конфликты просачиваются сквозь трещины в зданиях и застают главных героев врасплох. Многие романисты исследуют, как крупные события и застарелые политические конфликты влияют на маленькие жизни обычных людей. В романе Эктора Абада Фасиолинсе «Забвение, которым мы станем» политическая турбулентность Колумбии вторгается в интимную жизнь, полностью разрушая существование семьи. Нечто подобное происходит в романах Леонардо Валенсии «Лестница Браманте» или Патрисио Прона «Дух моих родителей продолжает подниматься под дождем», где главные герои открывают для себя революционное прошлое и настоящее родственников.

Если поколение бума исследовало и препарировало историю Латинской Америки, то Хуан Габриэль Васкес создал литературную вселенную, в которой всемирная история, события, произошедшие далеко и, казалось бы, не имеющие отношения к Латинской Америке, в итоге прямо сказываются на такой стране, как Колумбия. Его романы раз за разом показывают, что мы не одиноки, что мы не можем быть одиноки, потому что, хорошо это или плохо, то, что происходило в нацистской Германии, в США эпохи Никсона или в Китае времен культурной революции, отражается на конкретной жизни безвестных колумбийцев. Одиночество перестало быть нашей проблемой. Увлечение этими пересечениями всемирной истории с историей отдельных латиноамериканских стран можно увидеть у Карлоса Франса и Рауля Толы, а влияние национальных политических травм на индивида – в романах Артуро Фонтейна, Алонсо Куэто и Хорхе Эдуардо Бенавидеса. А также в той окаменевшей, превратившейся в музей руин Кубе, которая завладела воображением Антонио Хосе Понте. Словом, панорама обширна, почти бездонна, полна блестящих и не поддающихся классификации творцов, таких как Хуан Эстебан Констаин, или таких разносторонних поэтов, как Луиджи Амара или Пьедад Боннетт. Следить за литературным творчеством одной страны – уже большая задача, а за целым континентом – так и вовсе невыполнимая. В моем случае, вместо того чтобы прослеживать маршруты, по которым двигается литература, я ограничусь указанием на два явления, определяющие ее поле в Латинской Америке: появление в ней женских голосов и триумф культурных индустрий.

Оба явления проще всего понять в свете уже упомянутых одновременных инициатив 1996 года – «Крэк-Манифеста» и «МакОндо». В те далекие – хотя и не такие уж и далекие – времена еще делали вещи, которые сегодня уже не делают. В 1996 году писатели сохраняли связь, пусть пародийную или самоироничную, с наследием авангарда, и она проявилась в их попытке сгруппироваться и выделиться среди остальных, заложив собственные эстетические и даже моральные ориентиры. И еще: в 1996 году мужчины могли объединяться, не приглашая женщин, как сделали авторы «Крэк-Манифеста» и антологии «МакОндо», не опасаясь эскраче или отмены. Сегодня так быть не может, это немыслимо. Писатели больше не организуют литературные герильи и не публикуют манифесты для саморекламы; в литературной жизни установился паритет, и премии, конгрессы и фестивали, не соблюдающие этот императив, становятся легкой мишенью для скандалов и споров.

Так что да, в сфере культуры все изменилось. Ни молодые художники, ни молодые писатели сегодня не ищут друг друга в кафе и не выходят в мир с бредовыми манифестами. Они сидят дома в блаженном ожидании, когда Hay Festival отберет их в список «Bogotá 39», когда журнал Granta включит их в список «Лучшие писатели до тридцати пяти лет» или когда организаторы Международной книжной ярмарки в Гвадалахаре пригласят их принять участие в конкурсе «Двадцать пять самых тайных секретов Латинской Америки». Публичная презентация романистов кардинально изменилась: теперь новые их поколения становятся известны, а их книги оказываются в руках читателей по всему миру не волей самих романистов с их пылкостью и стремлением к славе, а благодаря культурной индустрии с ее мощными платформами. Очень симптоматично, что литературные споры и перебранки ведутся уже не между теми, кто за или против индустрии (они все за), а между теми, кто был приглашен на какое-либо мероприятие, и теми, кто приглашен не был.

Значение этих культурных индустрий заключается в том, что они выходят за рамки культурного поля и становятся все важнее в качестве туристических и дипломатических феноменов. Они уже стали брендами, сила притяжения которых превращает тот или иной город в пункт паломничества, собирая не только интеллектуальную, но и политическую и экономическую элиту страны. Первостепенная важность этих платформ была признана премией принцессы Астурийской в области коммуникаций и гуманитарных наук, которую в 2020 году совместно получили Международная книжная ярмарка в Гвадалахаре и Hay Festival. Премия признала их значение в качестве посредников между читателями и писателями, а также в качестве организаторов культурного обмена с другими странами континента и остальным миром, космополитизма и диалога. Ведь все эти пространства плюралистичны, инклюзивны и ни в коем случае не идеологизированы, как конгрессы Дома Америк в 1960-е годы. Более того, именно нейтральность позволила им стать главной ареной для представления литературных идей и предложений. Они заменили собой кафе, где встречались писатели – возможно, уже не для того, чтобы писать манифесты или бороться за обновление мира и воспитание нового человека, а чтобы озвучить литературные, художественные и интеллектуальные идеи, меняющие настоящее.

За сто лет мы стали свидетелями поразительных перемен. Если в 1921 году Борхес выходил на улицы Буэнос-Айреса, чтобы расклеивать свою стенгазету «Присма», то сегодня, будь он жив и переживи пандемию, стал бы главным гостем этих культурных площадок. Чтобы привести умы в движение, ему не нужно было бы выходить в публичное пространство; его образ и голос дошли бы до людей через Zoom. Есть ли литературная жизнь за пределами культурных индустрий? Возможно, но если это жизнь разумная или потенциально продаваемая, то такие платформы – ее судьба. Борьба между культурой и капитализмом окончена. Даже самые левые писатели не хотят уничтожить культурную индустрию. Писатель вроде Хуана Карденаса может фантазировать, как делали это сто лет назад сюрреалисты, пятьдесят лет назад – Сартр, вчера – янки и каждый день – европейские романтики, об «окончательном уничтожении белого человека»[503], но эта миссия сочетается у него с участием в фестивалях и ярмарках.