Самым очевидным доказательством упрямства Кастро является то, что он верил или делал вид, что верит, будто падение Берлинской стены, распад СССР и открытие России и Китая для капитализма не имеют к Кубе никакого отношения. Пока все страны коммунистического блока с радостью и ликованием возвращали себе свободу, режим Кастро все прикидывал, стараясь понять, сможет ли он выжить без рублевых вливаний от заморского спонсора. Было очевидно, что, отключившись от советского кислорода, Куба задохнется, но вместо того, чтобы сделать то, что делали страны Азии и Восточной Европы, – отказаться от идеологии, спуститься на землю и провести реформы, чтобы адаптировать правительство и экономику к посткоммунистическому миру, – Кастро выбросил свою страну на мель самой серой утопии XX века. Более чем для половины человечества столетие – по крайней мере, его идеологические иллюзии и оправдания тоталитаризма – закончилось в 1989 году, но не для Кастро. Проникнутый старой латинской враждебностью ко всему саксонскому, он отказался оставить холодную войну позади и вместо того, чтобы приспособить Кубу к требованиям момента, стал искать, на какую страну, кроме СССР, переложить ответственность за поддержание своей революции на плаву. Кастро превращал Кубу в музей неосуществленных грез и источенных молью символов, за которым кто-то должен был присматривать и финансировать.

Этого нового мецената уже нельзя было соблазнить песнями о коммунизме, но, возможно, при должной удаче получилось бы сделать это песнями об американизме, которые вплоть до 1950-х годов сподвигли на борьбу столько движений, включая его собственную революцию. На протяжении 1980-х Латинская Америка избавлялась от чудовищных ультраправых диктатур – последняя, пиночетовская, пала в 1990-м – и по простой логике маятника в некоторых странах для левых открывались новые возможности. В Бразилии, например, Луис Инасиу Лула да Силва, молодой профсоюзный деятель, неизвестный остальному континенту, но очень популярный в Бразилии, вот-вот должен был победить на президентских выборах 1989 года. Лула был рабочим-металлургом, при работе с тяжелым оборудованием он потерял левый мизинец. Он был членом Партии трудящихся (PT), сформированной в 1980 году профсоюзными деятелями, к которой присоединились всевозможные левые, включая троцкистов Мариу Педрозы – старого революционера, который поддерживал неоконкретное искусство и руководил Биеннале Сан-Паулу. Хотя PT была партией антисталинистской, она воплощала собой радикализм 1970-х годов. Она проводила этатистскую политику и грозила массовыми национализациями, а ее лидер был самозабвенным поклонником Кастро. Для кубинского лидера фигура Лулы была очень соблазнительна. То был первый рабочий, который мог стать президентом, а еще он обладал огромной харизмой и удивительной смелостью. Когда в конце десятилетия Кастро встретился с ним на Кубе, у него не осталось сомнений: Лула – именно тот человек, который призван помочь ему переориентировать латиноамериканских левых и запустить их в новый мир, осиротевший после кончины СССР.

На той кубинской встрече родилась идея организовать конгресс левых партий и движений. Кастро, а может быть и не только ему, это решение было продиктовано инстинктом выживания. Все левые, от демократических до революционных, ощутили необходимость встретиться и обсудить будущее, если оно еще имелось, в мире, без ностальгии прощавшемся с коммунизмом. Ответ не заставил долго себя ждать. В июле 1990 года сорок восемь делегаций из четырнадцати стран, представлявших широкий спектр политических идеологий левее социал-демократии, встретились на 1-м Форуме Сан-Паулу. Некоторые из этих партий или движений были прекрасно приспособлены к избирательным процессам, как, например, сама PT; другие же оставались неразрывно связанными с герильями или рассматривали возможность вооруженного прихода к власти. Спектр варьировался от уругвайского Широкого фронта, мексиканской Партии демократической революции Куаутемока Карденаса, Социалистической партии Чили и MAS Теодоро Петкоффа до таких экстремистских организаций, как чилийская MIR. Все они должны были завершить революционный цикл, начатый Кубинской революцией, и адаптироваться к новому мировому порядку, в котором демократия снова становилась неизбежной системой. В 1990 году происходило то же, что произошло в 1945-м. Если конец Второй мировой войны заставил не мытьем, так катаньем приспособиться к этой системе фашизм, то падение Берлинской стены сделало то же самое с коммунизмом.

Подходил конец восстаниям, вооруженной пропаганде, похищениям дипломатов, беретам и автоматам Калашникова. Это, конечно, не значило отказа от идей и целей; они могли оставаться нетронутыми, как остались нетронутыми идеи Перона, мутировавшего в демократа. Это значило, что должны были полностью измениться средства и стратегии. Отдавать предпочтение следовало не партизанскому очагу, а социальной мобилизации; движения должны были определить себя не как революционные левые, а как «трансформирующиеся левые»; они должны были перестать говорить о диктатуре пролетариата, заменив ее демократией. Темы, обсуждавшиеся на 1-м Форуме, отражали эту эволюцию: «изменения в мировом порядке и их значение для Латинской Америки», «баланс борьбы за демократию и социализм на континенте», «стратегические проблемы борьбы за социализм»[481]. Споры об идеологических нюансах и увлечение левой символикой вроде образов Че, поднятого кулака, серпа и молота подошли к концу; из Сан-Паулу левые разъехались защитниками демократии. Они перестали бороться с ней или отдавать ее буржуазии, вместо этого они ее приспособили, чтобы апроприировать. В итоговой декларации участники той первой встречи переопределили новую левую в следующих выражениях: «Для нас свободное, суверенное и справедливое общество, к которому мы стремимся, и социализм являются самой подлинной демократией и самой глубокой справедливостью для народов. Поэтому мы отвергаем любые попытки воспользоваться кризисом в Восточной Европе ради поощрения реставрации капитализма, ради отмены социальных достижений и прав или ради разжигания иллюзий о мнимых преимуществах либерализма и капитализма».

Левые, которые после обращения Кубы в коммунизм стали просоветскими марксистами, вернулись к националистическим, народным, нуэстроамериканистским и антиимпериалистическим истокам и даже добавили к ним гендерные и этнические требования. Их главным врагом стал уже не прямой интервенционизм янки силами ЦРУ или морской пехоты, а неолиберализм – комплекс экономических мер, к которым вынуждены были обратиться некоторые латиноамериканские страны, чтобы отыграть экономический провал этатистских мер 1970-х годов. Так как за рефинансированием внешнего долга и за навязыванием экономических реформ, уменьшавших роль государства и либерализовавших рынки, стояли Всемирный банк и Международный валютный фонд, неолиберализм стал для латиноамериканских левых новым дьяволом. Для них он представлял собой просто механизм господства, который заставлял латиноамериканские страны поддаваться давлению и соглашаться на компромиссы, приковывавшие их к экономическим принципам США. Они умалчивали о том, что инфляционный и долговой кризисы 1980-х годов требовали срочных мер и что эта срочность ограничивала возможности латиноамериканских лидеров. Доказательство этого – тот факт, что первыми неолиберальные меры приняли не либералы, не защитники капитализма и даже не демократы. Это сделали противоположные им фигуры – националисты правого и левого толка: в Чили – фашист Пиночет; в Боливии – националист Пас Эстенссоро; в Мексике – приист Карлос Салинас де Гортари; в Аргентине – перонист Карлос Менем; в Перу – авторитарный популист Альберто Фухимори.

Неолиберализм стал рабочей лошадкой, несмотря на то, что сам основатель Форума Лула, став президентом, уважал либеральное наследие социал-демократа Фернанду Энрики Кардозу. Как пишет Майкл Рид в книге «Забытый континент», даже если Лула и произносил пламенные речи, то как только дошло до дела, он договорился с Кардозу проводить ответственную фискальную и монетарную политику – таково было условие, выдвинутое МВФ для получения кредита. Таким образом, Форум Сан-Паулу отнюдь не был однородным блоком тоталитарных левых. По крайней мере в первое десятилетие его существования напряженность между демократами и революционерами породила множество расколов, которые едва не разорвали эти съезды на части. Не все были готовы принять демократические правила игры, и все же именно таков был самый важный результат форума: он демократизировал левых в целом. По стратегическим причинам он заставил их отказаться от старой антидемократической риторики и навязал им обязательство добиваться народного волеизъявления. Самым заметным его итогом стало то, что Кастро перестал быть для левых примером; теперь они должны были учиться у настоящего мастера – Хуана Доминго Перона. Кто бы мог подумать. Инициатива Кастро закрепила за ним место неприкосновенного символа народного американизма, но в конечном счете показала, что не он, а именно аргентинец мог запустить левых в мир, который относился к коммунизму с отвращением и ужасом. Отвергнув пример Кубы и скопировав пример Перона, с 1999 года левые лидеры начали добираться до президентских постов в Латинской Америке; некоторые из них занимали их на неопределенный срок или, по крайней мере, пытались это сделать.

Стратегия Форума Сан-Паулу смешивала зерна с плевелами, и то, что демократические левые не осудили ее, решили действовать единым блоком, не порицая злоупотреблений популистов, и принять лидеров, в итоге разрушивших демократию в своих странах, было их большой ошибкой. Это нежелание критиковать экстремизм в собственном лагере отдалило латиноамериканских левых от европейской социал-демократии и создало идеальные условия для поляризации последнего десятилетия. Левые, склонные или толерантные к популизму, действовали континентальным блоком и противостояли правым, которые с начала 1990-х годов, со времен Альберто Фухимори, приобрели те же пороки демагогов и ту же популистскую экзальтацию. В этом контексте прошло совсем немного времени, и традиционные партии взорвались. Латиноамериканская социал-демократия, как и либеральный центр, практически исчезла, и все внимание оказалось приковано к левым националистам, народникам, идентитариям и блюстителям справедливости, решившим освободить континент от старого зла международного капитализма, колониализма и традиционных элит, а также к правым сторонникам жесткой руки, патриотам, экономицистам и спасителям отечества, боровшимся со столь абстрактными и страшными пугалами, как кастрочавизм. Произошел возврат к прошлому, к противостоянию левых и правых ариэлистов, к войне между национал-популистами и национал-авторитаристами, которая полностью подрывала социальное общежитие.