За ниточки потрясшего Чили «танкетасо» дергали не только военные. В попытке переворота участвовала группа молодых людей, придерживавшихся правых, националистических взглядов и являвшихся противниками импортного политического проекта Альенде, как и вообще любой иностранной идеологии. Все они состояли в организации «Родина и свобода» и поддерживали тесные отношения с бизнесменами и военными командирами среднего звена, особенно с полковниками 2-го бронетанкового полка. Последние были наиболее готовы содействовать немедленному военному восстанию, не откладывая его на потом. «Если этого не сделают старшие, сделают младшие», – заявил один из них[462]; именно этих слов так жаждали члены «Родины и свободы». Они знали, что восстание без содействия высшего военного командования может оказаться самоубийством, но начиная с 1970 года, когда они стали ударной силой противников Альенде, молодые правые, как никто другой, надеялись перейти к действию.

Молодежные круги, связанные с национализмом Хорхе Алессандри, стремились к тому же, что и янки: остановить кандидатуру Альенде до того, как она будет ратифицирована Конгрессом. Они ненавидели «Народное единство», потому что оно казалось им явлением, чуждым чилийскому национальному характеру; они ненавидели марксизм как идеологию, чуждую любой патриотической традиции, и, кроме того, они были уверены, что социальное давление исказит народную волю, запечатленную в избирательных бюллетенях. Эту карту разыграл Пабло Родригес Грес – очень близкий к фашизму молодой адвокат с радикальными идеями, основавший гражданско-национальное движение «Родина и свобода»: если поспособствовать уличному насилию и хаосу, армия будет вынуждена совершить переворот, чтобы восстановить общественный порядок.

Старая революционно-националистическая традиция вновь зарождалась в Чили, но уже не под знаменами нацизма 1930-х, а под влиянием идей Хорхе Прата, бывшего министра Карлоса Ибаньеса, и его журнала «Эстанкеро». Родригес Грес и другие члены «Родины и свободы» пытались дистанцироваться от фашизма и нацизма и представить себя настоящими революционерами, но их выдавали стилистика и оправдание насилия. Как и их производный от свастики символ, «паук», как и их гимны с текстами о «восставшем мужественном народе» и молодых людях, марширующих «без страха смерти». Если латиноамериканские левые рвали на себе волосы от того, что их родину продавала империалистам буржуазия, то ультраправые – от того, что ее отдавали СССР коммунисты. Чтобы не допустить этого, те и другие были готовы взяться за оружие.

В сентябре-октябре 1970 года, пока ЦРУ плело заговоры во властных коридорах, члены «Родины и свободы» вышли на улицы, надеясь разжечь пламя. Они хотели спровоцировать конфронтацию с MIR, потому что в условиях беспорядка выбирать придется уже армии – а они были уверены, что армия встанет на их сторону. MIR не было новой организацией. Оно возникло в 1965 году как следствие Кубинской революции и заявило о себе в 1968-м серией террористических актов – «прямых действий», как они их называли, – с десятками бомб (одна в микроавтобусе, другая в офисе газеты «Меркурио», еще одна в консульстве США), убийствами карабинеров и несколькими ограблениями банков, которые они называли «экспроприациями». MIR воспроизводило те самые клише, которые раздавались по всей Латинской Америке и к 1968 году были не более чем неуклюжим оправданием насилия. Согласно их доктрине, отсталость была неизбежным следствием капитализма и вызванных им язв: национальной и международной буржуазии. К такому упрощенному анализу движение добавляло моментальное решение: «Насильственное уничтожение буржуазного государственного аппарата и замена его особым инструментом подавления большинства меньшинством […] – единственный путь, который приведет [пролетариат] к реальной и прямой демократии»[463]. Смертоносные идеи в Латинской Америке имели досадную особенность: они были ужасающе глупы.

И в этом ультраправые мало чем отличались от миристов. «Родина и свобода» тоже легитимировала насилие и бредила собственной корпоративистской версией демократии – разумеется, истинной. Когда Конгресс утвердил Альенде на посту президента, Родригес Грес преобразовал свое гражданское движение в националистический фронт «Родина и свобода», разработав основополагающий текст, Националистический манифест, в котором осуждал либеральную демократию как устаревшую и неспособную представлять чилийский народ. В качестве альтернативы он предложил «функциональную демократию», которая объединила бы все население через профсоюзы, рабочие ассоциации, профессиональные объединения или конфедерации собственников. Как и ультралевые из MIR, Родригес Грес опасался партий и хотел превратить Чили из нации политиков в нацию трудящихся. Если его противники стремились к диктатуре пролетариата, то «Родина и свобода» желала гармонизации интересов всех социальных акторов под авторитарным руководством военного руководства.

Так несчастный Сальвадор Альенде оказался под огнем и врагов, и друзей. Он противостоял натиску филофашистов, прибегавших к насилию и заговорам, и был вынужден творить настоящие фокусы, чтобы его потенциальные союзники из MIR (которых он сам же и амнистировал) могли легально участвовать в политике и не занимались саботажем. В Чили 1970-х годов правительство преследовало не левых революционеров, а правых. MIR имело широкие возможности: могло проникать в рабочую среду, организовывать промышленные кордоны, мобилизовать пролетариат, создавать партизанские лагеря, захватывать земли и заводы, укреплять свои отряды, как если бы вооруженная конфронтация уже ожидалась в будущем. «Родина и свобода» пользовалась поддержкой ЦРУ и симпатиями части военных, но у нее не было ни ресурсов, ни влияния на военное руководство, во главе которого стоял генерал Карлос Пратс, который дорого заплатит за верность чилийской Конституции. Однако обе группы сходились в одном: на Альенде они не поставили бы ни гроша. Они понимали, что президент зашел в тупик, потому что его проект был достаточно революционным, чтобы взбудоражить половину населения, но недостаточно радикальным, чтобы удовлетворить вооруженные левые группы. «Родина и свобода» понимала, что так или иначе Альенде проиграет; понимало это и MIR, члены которого предполагали, что именно им предстоит повести за собой рабочих и народные массы. Тем временем Чили пылало. Правые взрывали опоры линий электропередачи (как позже «Сендеро Луминосо» в Перу), закладывали бомбы, проникали на марши, дрались за стены, чтобы пометить их своим «пауком», и нападали на издательство Quimantú[464], которое специализировалось на марксистских текстах. Словно геваристы, они разбили партизанский лагерь в Аргентине, недалеко от границы, и вступили в сговор с двумя самыми интересными и отвратительными персонажами латиноамериканских фашистских пузырей: гринго Майклом Таунли и чилийкой Марианой Кальехас.

После провала «танкетасо» руководство «Родины и свободы» бросилось за убежищем в посольство Эквадора. Его они выбрали не случайно. Генерал Гильермо Родригес Лара, среди друзей известный под кличкой Бомбочка, в 1972 году оборвал пятый президентский срок Веласко Ибарры и сформировал собственное революционно-националистическое правительство, которое пришлось по вкусу «Родине и свободе». Их бегство в Эквадор, однако, не облегчило ситуацию в Чили. Альенде, возможно, и пережил «танкетасо», но страна по-прежнему находилась в состоянии огромного напряжения. К тому же Карлос Пратс терял поддержку в армии. Военные, участвовавшие в перевороте, освистали его и отказались подтвердить свою лояльность, что вынудило его принять решение, которое еще больше ослабило правительство Альенде: он ушел в отставку и в Министерстве обороны, и в армии. Военный, осудивший «танкетасо» и поставивший Конституцию выше своих пристрастий и фобий, сошел с корабля. Его место освободилось для второго по значимости человека, которому он доверял полностью; человека, уважавшего легальность – доктрину Шнайдера – в той же мере, или же так казалось. Для Аугусто Пиночета.

Пока происходили все эти события, страну парализовала очередная транспортная забастовка, а помощник Альенде по военно-морским делам Артуро Арайя был убит снайпером, предположительно связанным с «Родиной и свободой». Накал противостояния между левыми и правыми усиливался; на улицах гибли люди, раздавались взрывы; Чили вот-вот должно было вспыхнуть. Начальники ВВС и ВМС уже поддерживали идею переворота, в календаре был выбран день – 11 сентября 1973 года, – и была получена поддержка янки. Не хватало только согласия Пиночета. Поначалу он колебался, но за два дня до назначенной даты ответил утвердительно: Альенде должен пасть. Что произошло затем, широко известно: армия атаковала дворец Ла Монеда, и Альенде, надев военную каску, нажал на спуск подаренного Кастро автомата, когда увидел, что все потеряно. Он сделал один выстрел: пуля вышла из автомата, вошла в подбородок, а затем вышла через череп. Он погиб мгновенно. Мечта о социализме в условиях демократии угасла.

С приходом к власти Пиночета фортуна сделала полный разворот: теперь молодежь из MIR была вынуждена уйти в подполье, а члены «Родины и свободы» демобилизовались и легко интегрировались в чилийское общество. Некоторые из них оказались в страшном Управлении национальной разведки (DINA), которое Пиночет создал для охоты на миристов и других противников. Так произошло с Марианой Кальехас и Майклом Таунли – необычной парой, работавшей на «Родину и свободу». Кальехас подпольная деятельность позволяла сочетать ее страсти – убийства и литературу, ведь если она не была в литературной мастерской Энрике Лафуркада, авторитетного романиста поколения 1950-х, то планировала нападения вместе с мужем. К двум этим занятиям она относилась очень серьезно и преуспела в них: она получила различные литературные премии и убила, выследив в аргентинской эмиграции, самого важного чиновника Альенде – бывшего министра Карлоса Пратса, в днище машины которого была заложена бомба.

Ее страсть к писательству, похоже, была не просто прикрытием. Когда Лафуркад закрыл мастерскую, Кальехас перенесла встречи в свою резиденцию – огромный оплаченный ЦРУ особняк в богатом районе Сантьяго-Ло-Курро. Она не пошла бы на этот абсурдный риск, если бы не была искренне заинтересована в культурной деятельности. В ее доме сосуществовали цивилизация и варварство, культурная утонченность самых многообещающих чилийских писателей и глубочайшая коррупция пиночетизма. В верхней части дома вели беседы о литературе, а на нижних этажах гринго Таунли экспериментировал со смертельными газами, готовил бомбы, планировал нападения и, возможно, пытал политических заключенных. Литература и зло – темы Роберто Боланьо – сосуществовали в этом особняке, и, несомненно, именно поэтому он использовал данный образ при написании «Чилийского ноктюрна». Великий гений и великое новаторство Боланьо заключаются в том, что он осознал (и позже написал об этом в книге): в Латинской Америке цивилизация всегда шла рука об руку с варварством; идеи и культура служили не для деактивации насилия, а для оправдания ненависти, разделения, объявления другого чуждым и его отрицания.