«Вот сукин сын! Вот сукин сын!» Только это и смог пробормотать Ричард Никсон, когда ему сообщили, что Сальвадор Альенде победил на выборах 1970 года. Это было уже слишком: сначала MNR, потом Арбенс, Кастро, Гуларт, перуанские военные, Торрихос… Что происходит в Латинской Америке? Всего три десятилетия назад янки приходилось отгонять фашистов от правительственных дворцов, как мух, а теперь на демократических выборах побеждает марксист? Так не может быть. Не бывать этому!

Никсон срочно встретился с государственным секретарем Генри Киссинджером, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Альенде, сказал ему Киссинджер, раскрыл все свои карты. Это серьезный марксист с большим политическим багажом и даже опытом работы в правительстве в качестве министра здравоохранения при Педро Агирре Серде. Он не выскочка или оппортунист. Как и его друг Ромуло Бетанкур, Альенде – политик, искушенный в политических и идеологических спорах Латинской Америки XX века. За его плечами несколько президентских кампаний, и все они были демократическими, потому что и Чили, и Альенде верили в демократию. Его отличие от Бетанкура заключалось в том, что венесуэлец отбросил догматизм и освободился от теории. Альенде же, напротив, остался верен взглядам молодости. «Я не великий марксистский теоретик, – признавался он, – но я верю в важнейшие основы, в столпы учения, в исторический материализм, в классовую борьбу»[457].

В предвыборную кампанию 1970 года он вступил с программой, разработанной коалицией левых партий «Народное единство», в которой очень четко излагал, что сделает, если станет президентом. Он заявлял, что Чили – страна с огромными природными богатствами под управлением экономической системы, не соответствующей своему времени. Убежденный в правильности неомарксистского диагноза, поставленного теорией зависимости, он предложил переформулировать правила международной торговли и иностранных инвестиций. Для начала Альенде хотел провести весьма радикальные реформы; по его собственным словам, он предлагал «изменить нынешнюю экономическую структуру, покончив с властью национального и иностранного монополистического капитала и латифундий, [и] начать строительство социализма»[458]. Не больше и не меньше, и все это самым исключительным образом, без единого выстрела, без революций или военных переворотов – ничего подобного, всенародным голосованием. Беспрецедентно: Альенде был первым амбициозным радикальным политиком, который мечтал не о захватах, засадах, десантах и восстаниях, а только о том, чтобы избиратели опустили в урны бюллетени. Он прекрасно понимал, что столь амбициозный проект нуждался в поддержке подавляющего большинства чилийцев. Он так и написал в своей программе, потому что его демократическая революция могла сработать только в том случае, если он сумеет убедить многих, очень многих в том, что социализм – наилучший путь для Чили. Именно это и делало Альенде таким интересным. Он искренне верил, что перемены такого масштаба, такого значения могут произойти только при полном сохранении имеющегося уровня демократических свобод, плюрализма и законности. Задача была титанической: объединить две традиции, либеральную и коммунистическую; поставить под контроль государства весь экономический аппарат, не закрывая рот прессе и не уничтожая политическую оппозицию; создать единую систему образования, не отменяя плюрализм и свободу вероисповедания; перестроить государство таким образом, чтобы оно не препятствовало прогрессивным мерам, но при этом не выворачивая руки судьям, сенаторам и чиновникам. Задача не просто титаническая – фараоновская. Это было настолько невероятно, настолько несовместимо, что христианские демократы решили поддержать Альенде только после того, как он принял Статут о конституционных гарантиях. Он убедил чилийских христианских правых, но, конечно же, не янки, которые ни на секунду не поверили в демократический дух Альенде.

«Херня!» – сказал Киссинджер. Никто не будет выступать за то, чтобы полностью перестроить экономическую систему, устройство общества и государства, а затем, по истечении президентского срока, уйти с поста и позволить новому президенту разрушить все, что было сделано. «Это будут последние демократические выборы в Чили», – сказал он, и Никсон закрыл лицо руками. Он не хотел еще одного Кастро, Альенде нужно было остановить до того, как чилийский Конгресс примет у него присягу, и любой ценой. Нужны деньги? Он положил на стол десять миллионов долларов. Если нужно, будет больше. Он хотел, чтобы Альенде занялись лучшие специалисты, чтобы они его остановили, а если ему удастся занять пост, то чтобы чилийская экономика завизжала. Он так и сказал: «завизжала», что значило: чтобы никто не дал ни доллара, когда Альенде пойдет просить кредиты на финансовом рынке.

Первый план, разработанный Киссинджером и ЦРУ, – TRACK I – провалился. То была дворцовая интрига, целью которой было надавить на Конгресс, чтобы он избрал не Альенде, а Хорхе Алессандри, занявшего второе место на выборах; затем Алессандри должен был уйти в отставку, а Эдуардо Фрей – вновь столкнуться с Альенде на избирательных участках. Фрей благоразумно не стал участвовать в этом фарсе. Конгресс никогда прежде не отказывался утвердить победившего на выборах кандидата, и было бы нелепо делать первое исключение для Альенде. TRACK I был завершен; теперь ЦРУ предстояло активировать TRACK II.

Этот план был сложнее и задействовал (или, по крайней мере, пытался инструментализовать) военных. С помощью генерала Роберто Вио, уволенного год назад за неповиновение, они решили похитить высокопоставленных офицеров. Таким образом, по их мнению, можно было обмануть армию, заставить ее поверить, что за нападением стоят левые и что единственным правильным ответом будет вмешаться и предотвратить инаугурацию Альенде. Им помогали другие ультраправые военные и даже принадлежавшая янки телекоммуникационная транснациональная корпорация ITT, которая годами под столом раздавала деньги всем, кто вступал в заговор против Альенде. В конце концов Вио решил похитить главнокомандующего армией Рене Шнайдера при помощи (это только подозрение) нескольких ультраправых молодчиков из организации «Родина и свобода». Они схватили Шнайдера на улице 25 октября, за три дня до заседания Конгресса. Военный увидел, как они приближаются, он понял, что попал в засаду, успел выхватить оружие и открыть огонь, но через несколько секунд и несколько выстрелов, когда рассеялся дым, а похитители скрылись, лежал смертельно раненным в своей машине.

Провал заговорщиков, Никсона и ЦРУ укрепил позиции Альенде, а главное – скрыл или отвлек внимание от очень важного факта: «Народное единство» победило Алессандри с крошечным перевесом в 39 000 голосов. За Альенде проголосовали 36,63 % населения, чуть больше трети избирателей, что далеко не соответствовало «подавляющему большинству», необходимому для смены системы демократическим и мирным путем. Стартовая точка была неудобной, бесперспективной, потому что результаты никого не обманули: более половины чилийцев не доверяли его планам. Возможно, именно поэтому он начал президентский срок импульсивно, увеличив государственные расходы, чтобы простимулировать экономику. Национализировав медь и компании, увеличив численность рабочей силы и повысив заработную плату, он сумел возвратить к работе все население и оставить у него в карманах больше денег, чем было раньше. Эти меры были вознаграждены – хотя и не в достаточной степени – на местных выборах в апреле 1971 года. Результаты были близки к 50 % – рост замечательный, но недостаточный. Разумно ли превращать капиталистическую страну в социалистическую при поддержке 36,40 или 49 % населения? Можно ли это сделать без применения силы? Эти вопросы были так же сложны, как попытка – если взять современный пример – добиться независимости Каталонии от Испании при поддержке менее чем половины каталонских избирателей. Столь радикальный шаг при такой нелегитимной поддержке гарантировал не системные изменения, а ужасающий социальный конфликт, превращение социалистического рая в ад социального противостояния: забастовки, паралич, поляризацию и насилие. Чувствуя, что так и будет, Альенде испытывал искушение объявить референдум, который позволил бы ему организовать вместо двухпалатного однопалатный парламент, Народную ассамблею, и таким образом избежать вето со стороны сенаторов Алессандри. Он этого не сделал и упустил свой шанс: с этого момента его популярность только падала.

Альенде не повезло еще и потому, что, экспроприировав у янки горнодобывающие компании без выплаты компенсаций – по его словам, абсурдно высокие прибыли, полученные в предыдущие годы, были достаточной компенсацией сами по себе, – он ожидал экономического процветания, которое так и не наступило. Цены на медь упали в самый неподходящий момент, когда Альенде уже израсходовал чилийские резервы на увеличение зарплат и окладов в новообразованных государственных компаниях. Экспорт терял рентабельность, импорт оставался дорогим, резервы заканчивались, кредитов не было, и ни один капиталист в мире не был настолько глуп, чтобы вложить хоть цент в гордую социалистическую страну. Сами чилийцы также не были заинтересованы в увеличении производства. Зачем – ведь они уже начинали понимать, в чем заключался путь к социализму; они уже понимали, как он перевернул привычную им логику: успешные предприятия не вознаграждались, а национализировались, успешный капиталист наказывался тем, что у него отбирали компанию, и поэтому рациональнее всего было иметь минимальную прибыль, не вкладывая ни сентаво в технологии и не нанимая ни одного нового работника. Землевладельцы оказались в той же ситуации: они ожидали агрессивной аграрной реформы, гораздо более масштабной, чем та, что была инициирована Фреем в предыдущий срок, и поэтому, пока к ним для нового межевания ехали чиновники, они продавали все, что можно, и переставали инвестировать в землю. Конечно же, экономика начала визжать, выть и стонать, но не столько из-за Никсона и империализма, сколько из-за марксизма. Точнее, из-за того, что марксизм и империализм объединили усилия, чтобы сорвать каждую из инициатив Альенде. Национализированные компании увеличивали расходы, имели огромный штат сотрудников и работали в условиях контролируемых цен, которые не позволяли им покрывать производственные затраты. Альенде был обескуражен, обнаружив, что конфискованные активы переставали быть активами и путем обратной алхимии превращались в бюджетный дефицит. Теперь ему нужен был кредит, чтобы поддерживать работу предприятий, которые сами должны были приносить доход, но кто его даст?

Конечно же, СССР, если бы только русские не отказались от экспансии своего эксперимента и забыли, что Альенде, в отличие от Кастро, осудил советское вторжение в Чехословакию в 1968 году. Кроме того, Альенде носил элегантные костюмы, ему нравилось душить письма и тайно сбегать от дел к любовницам – все это, по мнению Советов, выдавало в нем неисправимого буржуа. И хотя теория зависимости обходила Кубу молчанием, русские прекрасно знали, что самая зависимая страна в мире – та, которой правит Кастро, и теперь Альенде приходил к ним с тем же самым. Неужто Советы хотели финансировать еще одну латиноамериканскую революцию? «Да пошли они на хрен!» – должно быть, подумали они. Еще чего. В декабре 1972 года, когда Альенде, увязнув по уши, поехал в Россию, он получил только припарки в виде кредитов на покупку советской техники: ему нужно было спасать экономику, а ему предлагали «Жигули».

Если в Альенде не верили Советы, то уж Фидель Кастро тем более. В ноябре 1971 года он посетил Чили и в одной из своих обычных речей сделал с Альенде то, что уже делал с Бетанкуром. Прибегнув к своей выдающейся способности оскорблять и льстить одновременно, Кастро сказал, что во время визита в Чили он многому научился. Но не тому, о чем говорили реакционеры – будто он должен учесть чилийский опыт и демократизировать кубинский социализм. Демократия, заявил он, конечно, хорошая вещь, но только если поместить ее в историческое русло и сравнить с более ранними системами, такими как феодализм или рабство. Совсем другое дело – защищать демократию сегодня, когда мир сделал эволюционный шаг к социализму. Тот, кто вооружен «правильной интерпретацией научных законов, управляющих ходом развития человеческого общества»[459], прекрасно понимает, что чилийская модель, которую пытался строить Альенде, позволяя врагам участвовать в политике, не даст результатов. Мы знаем, что происходит, «об этом говорит закон истории, – добавлял он. – Отчаявшиеся реакционеры, эксплуататоры, поддерживаемые по преимуществу из-за рубежа, порождают и развивают это политическое явление, это реакционное течение, которое называется фашизмом»[460]. Смешивая в свойственной ему манере грубый историзм и сверхразвитое политическое чутье, Кастро шаг за шагом предсказывал грядущие события. Если Альенде не прибегнет к насилию, чтобы уничтожить врагов, то в итоге они уничтожат его. Короче говоря, социализм в условиях демократии – детская сказка, и лучше бы Альенде перестать верить в фей, пока не стало слишком поздно.

Кастро уехал, а на улицах Сантьяго остались домохозяйки с кастрюлями и сковородками, протестовавшие против экономического кризиса, который они уже ощущали. В парламенте «Народное единство» растеряло поддержку христианских демократов, и молодежные фракции этих двух партий разбивали друг другу головы на улицах. Внутри поддерживавшей Альенде коалиции на первый план стали выходить наиболее радикальные левые группы. Лидер Социалистической партии Карлос Альтамирано призывал рабочих захватывать заводы; министр экономики Педро Вускович был готов завести Чили в последний круг ада, следуя марксистской ортодоксии; а молодые радикалы из MIR, гораздо более близкие к Кастро, чем к Альенде, хотели действовать, вооружать народ, формировать вместе с рабочими промышленные кордоны и, засев в окопах, ждать наступления фашизма. Стала распадаться не только страна, но и сама правящая коалиция.

В 1972 году критического уровня достигла экономическая ситуация. Стоимость жизни выросла на 163 %, а Вускович продолжал национализировать все на своем пути. Он стремился уничтожить экономические основы империализма и правящих классов, и если это означало разрушение всей экономики, то тем хуже для нее. Его война против частной собственности вела не к социализму, а к нищете. В июне чиновник был окончательно смещен со своего поста, но его политика не была отменена. Напротив, в отдаленном южном регионе Айсен было объявлено, что региональное правительство готовится создать государственную транспортную компанию, и эта новость вызвала огромные волнения среди дальнобойщиков. Опасаясь потерять независимость, они начали протест, который через несколько дней перерос в общенациональную забастовку, поддержанную владельцами магазинов, таксистами, ремесленниками и мелкими промышленниками. Не замедлили присоединиться к ним профсоюзы и янки, решившие воспользоваться недовольством: забастовщики могли протестовать сколько угодно – их протест оплатит ЦРУ. Альенде оказался посреди идеального шторма: янки вступили в союз не с продажной олигархией, а с дальнобойщиками из чилийской провинции. Правительству был нанесен такой сильный удар, что Альенде пришлось перетасовать кабинет. Приняв рискованное решение, он включил в него трех военных, в частности Карлоса Пратса, сменившего Шнайдера на посту главы армии.

Уверения, что ни транспорт, ни мелкая торговля не будут национализированы, успокоили протесты, но стоило завершиться им, как возникла новая конфликтная мера – реформа образования. Образовательная программа Альенде была направлена на «полное развитие своеобразия человека и социума, а также целей социалистического проекта чилийской нации»[461]. Это подразумевало работу школьников на государственных предприятиях, уравнивание всех учащихся страны и их постоянное погружение в ценности «Народного единства». Церковь опротестовала эту реформу первой, что вполне предсказуемо, но не единственной. Она не понравилась и христианским демократам, а еще меньше – Федерации студентов Католического университета, которая осудила индоктринацию, заложенную в планах государства, и выступила за плюрализм образовательной системы.

После того как в марте 1973 года прошли парламентские выборы, перед оппозиционерами открылись новые возможности. Набрав три четверти голосов, они могли добиться законного импичмента президента, что превращало избирательную кампанию в вопрос жизни и смерти. Чилийское общество теряло рассудок, напряженность усиливалась, а раскол между сторонниками и противниками Альенде становился все более заметным. Выборы, однако, совершенно ничего не решили. Альенде улучшил результаты по сравнению с 1970 годом – с 36 до 43 %, – но получил меньше, чем в 1971-м, и он все еще был далек от долгожданного «огромного большинства». Оппозиция, со своей стороны, тоже не могла законным образом инициировать процесс импичмента в Конгрессе. Политическая и экономическая ситуация обрекала страну на крах.

Окончательным доказательством того, что недовольство распространилось по всему обществу, стало то обстоятельство, что следующими протестовать против снижения зарплаты стали шахтеры – главный символ альендизма. Они прошли маршем до Сантьяго, где к ним присоединились учителя, студенты, врачи, дантисты, медсестры и представители других профессий. Именно в те дни, в конце июня 1973 года, мятежные военные и ультраправые заговорщики предприняли первую попытку переворота, «танкетасо», в результате которой на улицах Сантьяго погибли двадцать два человека. Армия под командованием Карлоса Пратса самостоятельно разгромила мятеж и вернула танки в ангары. Тем временем на улицах говорили если не о гражданской войне, то о новом государственном перевороте. Демократический путь к социализму вел в никуда. За три года до окончания мандата мало кто мог поставить на то, что президент досидит до конца срока.