Спустя всего девять дней после событий в Перу то же самое повторилось в Панаме. Военные, которые охотились за левыми партизанами, поддерживаемыми Кастро, устроили переворот и, придя к власти, взяли на вооружение левые лозунги, которые ранее выдвигали молодые революционеры. В Панаме переворот не был мотивирован идеологически, по крайней мере вначале. У власти находился главный выразитель панамского национализма Арнульфо Ариас, чьи требования были схожи с теми, которые в конечном итоге отстаивали военные. Они свергли его не потому, что не были согласны с его правлением, а потому, что лидер панамского национализма хотел сменить руководство Национальной гвардии, что, конечно, не устраивало потенциальных отставников. Трое военных во главе с полковником Омаром Торрихосом предвидели любой шаг Ариаса и закончили его третий президентский срок. Лидеру националистов не повезло: два других его правительства также завершились переворотами, а возможности четвертого президентства его лишили военные в результате фальсификации на выборах 1984 года.

Если Ариас был самым популярным политиком Панамы, то об Омаре Торрихосе не было известно почти ничего. Панамцам пришлось подождать, пока раскроется профиль этого народного – «фольклорного», как назвал его один колумбийский президент, – вождя, на которого идеология влияла меньше, чем интуиция, и которому вечно помогали личное обаяние и карибская эмпатия. Гибрид тигра и мула – таков был Торрихос, говорил Гарсиа Маркес, именно так он его и описывал: человек хитрый и проницательный, как кошка, и упрямый и невозмутимый, как лошадь. К тому же, как хороший популист, он очень тонко определял, куда дует ветер. Ему не нужно было на виду у всех облизывать и поднимать палец, достаточно было инстинкта: в 1960-е годы в Латинской Америке дули левые ветры. С 1959 года правые вроде Арнульфо Ариаса выпустили из рук знамена национализма, и теперь все они перешли к левым. Процессы на международной арене, деколонизация Африки и Азии усиливали этот эффект. Любой, кто кричал «Yankees, go home», становился левым, даже если он был скорее националистом, чем социалистом. То была единственная идеология, порожденная Латинской Америкой: национализм; национализм, замаскированный под духовную элитарность, индихенизм, американизм, креолизм, популизм или даже коммунизм, но в конечном итоге национализм и почти ничего другого: любовь к своим и страх и подозрительность к чужим.

Торрихос не был исключением, если не считать одной детали. Он был единственным, кто не боялся, единственным, кто не довольствовался жестами и словами и стремился отстаивать то, что шло на пользу панамцам. Возможно, его «народный национализм», как назвал его Хорхе Тернер, вдохновлялся опытом Перу и Кубы, но он не совершал ошибок и не занимался экстремизмом, как Кастро или Веласко Альварадо. Меры, которые Торрихос стал принимать сразу после того, как его попытались свергнуть в 1969 году, развивались постепенно и закончились смесью этатистского задора и капиталистического прагматизма. Первым делом он отобрал у янки арендованный ими тренировочный лагерь в Рио-Ато, а у компании «Бостон коконат КО», в частности, забрал 180 000 гектаров непродуктивно использовавшихся земель. Аграрная реформа, которую он инициировал в 1969 году и ускорил в 1970-м, привела к созданию трехсот кооперативов вроде тех, что устроил Веласко Альварадо. Учредительная ассамблея 1972 года провозгласила его верховным лидером панамской революции и наделила полномочиями, подобавшими этому помпезному титулу. В Панаме появился «сильный человек», благожелательный и патерналистский диктатор, который чередовал такие меры, как создание сахарных и цементных заводов либо национализация электроэнергетики и производства цитрусовых, с поощрением иностранных инвестиций и международных банковских операций. Он нападал на одни символы империализма и не трогал другие; банки, например, получили свободу действий, но «Юнайтед фрут» была посажена на короткий поводок. Развязав банановую войну, он заставил компанию платить налог размером в один доллар с каждой экспортируемой коробки бананов. «Юнайтед фрут» прибегала к подкупу и шантажу, но в конце концов ей не оставалось ничего, кроме как смириться. Тогда Торрихос перешел к новым действиям. «Борьба за достоинство и национальный суверенитет не окончена, – заявил он, – начался лишь первый ее этап»[456]. Теперь перед ним стояла гораздо более важная цель – канал. Торрихос хотел, чтобы над этим узловым пунктом его страны и всего мира развевался флаг Панамы, а не янки.

С 9 января 1964 года с этим требованием у ограды зоны канала, находившейся под контролем США, стали протестовать студенты. Еще одному очарованному им великому писателю, Грэму Грину, Торрихос сказал, что если молодые люди в конце концов решат вторгнуться в зону канала, то у него останется только два варианта: возглавить их или подавить, и, конечно, на последнее он не готов. Опираясь на это студенческое движение, Торрихос позвонил в Белый дом и сказал Джимми Картеру, что нужно что-то делать. Он прекрасно понимал, что взрывоопасная ситуация в Панаме работает в его пользу; он знал, что народное давление – это бомба замедленного действия и что янки прекрасно понимают уязвимость канала. Один заряд динамита или партизанская диверсия могли разрушить дамбу и вывести из строя систему шлюзов, и никто не сомневался, что совершить такое нападение, чтобы получить желаемое, способен сам Торрихос: тигр и мул. Внезапно Торрихос понял, что все карты у него на руках. Если канал остановится, остановится и половина мировой торговли. Его требования поддержали неприсоединившиеся страны; все лидеры стран третьего мира, от Перона до Кастро, были на его стороне. И благодаря этой поддержке ему удалось уговорить Джимми Картера, стремившегося проводить политику панамериканизма и изменить отношения между США и Латинской Америкой, пойти на переговоры о деколонизации Панамы в 1977 году и передаче канала – в 1999-м. Все, что оставалось Торрихосу, чтобы стать народной латиноамериканской легендой, – это помочь герильеро-сандинистам победить Сомосу и сесть в неисправный самолет. В 1981 году, на пике успеха, он погиб в авиакатастрофе. Пока Боливия готовилась приватизировать все, что было национализировано, пока Куба превращалась в коммунистическую диктатуру, пока Перу превращалось в руины, а Аргентина оставалась в руках Исабелиты, танцовщицы, которую Перон встретил именно в Панаме, в сопровождении самого Торрихоса, панамский лидер сумел изменить баланс сил и переломить ход событий вопреки империализму янки. Из всех левых и националистических революционеров он был единственным, кто добился реальных антиимпериалистических успехов. Его наихудшей ошибкой было то, что слишком близко к власти он оставил Мануэля Норьегу – офицера Национальной гвардии, который в 1969 году бросился ему на помощь и предотвратил переворот. В благодарность за преданность он назначил его главой Службы разведки, не подозревая, что имел дело со старым агентом ЦРУ. Позже Норьега взял под контроль Национальную гвардию и, наконец, в 1983 году – всю страну. Великий парадокс заключается в том, что его преступления, особенно пособничество Медельинскому картелю, дали США повод для новой интервенции в Карибском бассейне.