В 1960-е годы в плане неравенства Перу было одним из лидеров Латинской Америки. 85 % пахотных земель были сосредоточены в руках 2 % населения[448] – это колониальное наследие увековечивало вассальную зависимость и было оскорбительно для любого модерного ума, особенно для десаррольистских, национально-народных и левых кругов. На повестке дня Народного действия и АПРА стояла аграрная реформа – они агитировали за нее на избирательных кампаниях, но, приближаясь к власти, ставили ее на полку. Айя де ла Торре даже не пробовал защищать – скорее наоборот – попытку аграрной реформы, которую предпринял Белаунде Терри, возглавив правительство. Шел XX век, в Боливии и на Кубе происходили националистические революции, а эта капсула времени, перенесенная из эпохи вице-королевства в десятилетие хиппи и рока, становилась анахронизмом, мешавшим Перу войти в современность. Даже военные поняли это в середине 1960-х годов, когда ликвидировали лидера MIR Луиса де ла Пуэнте Уседу и поставили окончательную точку в партизанской борьбе. То был один из тех неожиданных и бредовых феноменов, которые показывают, что в Латинской Америке никто не знает, на кого работает. Можно вообразить, как военные изымают материалы герильерос, их брошюры, документы, тайком их листают, затем, возможно, изучают, чтобы понять мировоззрение врага, и вот уже, к собственному удивлению, кивают, соглашаясь с тем, что там написано. После разгрома герильи в 1965 году один армейский майор сказал, что феномен подрывной деятельности был следствием реальной проблемы. Оставался вопрос: что теперь делать с причинами?[449]

Невольно герильи заставляли армию задуматься о реальности, в которую она вмешивалась своим оружием, и вывод, к которому приходили военные, заключался в том, что в Перу действительно существует очень серьезная проблема – проблема, которую могли обнаружить и они со своим военным и патриотическим чутьем. Не читая Маркса, они пришли к тому же выводу, что и социологи вроде Хулио Котлера: развитие страны сдерживалось «олигархическо-империалистической коалицией». Внезапно военные стали мечтать о том же, о чем мечтали ELN и MIR: вернуть контроль над экономикой, покончить с иностранным влиянием и ослабить политическую власть крупных землевладельцев. Военные были выходцами из народных слоев, а не из землевладельческой элиты, и они тоже стали испытывать отвращение к тем сеньорам, что жили среди индейцев, что ими управляли, словно частью вотчины. Они ждали шанса взять власть в свои руки, и подходящий момент наступил в октябре 1968 года, когда Белаунде Терри вернулся в Перу после неудачной попытки перезаключить контракты с «Интернэшнл петролеум корпорейшн». Скандал с отсутствием одного листа в контракте, с которым приехал президент, и возможность победы Айя де ла Торре на следующих выборах подтолкнули генерала Хуана Веласко Альварадо к перевороту. Как и в Аргентине, Эквадоре, Бразилии и Боливии, в Перу начался новый период военной диктатуры. Смущало то, что перуанцы, хотя и были авторитариями, не проводили правую политику и не объявляли войну студентам или левым движениям. Правда, таким марксистам, как Хулио Котлер и Анибаль Кихано, пришлось отправиться в изгнание, но в тюрьму левых новое военное правительство не сажало. Напротив: оно вытащило из тюрем и пригласило работать на новое военно-революционное государство троцкиста Уго Бланко и немногих прокубинских герильерос, переживших 1965 год, вроде Эктора Бехара. После Мексики, Боливии и Кубы наступила очередь Перу: военные пришли к власти, чтобы развивать собственную национал-народную левую революцию.

В 1971 году Фидель Кастро с официальным визитом посетил Перу. Туда он был приглашен военными, которые ликвидировали обученных кубинцами партизан, – и, конечно, он не испытывал никакой ностальгии по MIR и ELN. Генерал Веласко Альварадо и военное руководство осуществляли меры не менее радикальные, чем те, что он и его барбудос на Кубе. Была национализирована «Интернэшнл петролеум корпорейшн», а также горнодобывающие предприятия Серро-де-Паско, банковская и рыболовная отрасли. Военные создали около двухсот государственных компаний и загнали частное предпринимательство в регулируемую экономику. Кроме того, они начали самую агрессивную во всей Латинской Америке земельную реформу, в рамках которой экспроприировали крупные поместья и превращали их в государственные кооперативы. И все это, как ни странно, с одобрения США, для которых было важно не то, чтобы латиноамериканские президенты не перевернули свои страны с ног на голову, а то, чтобы у них не было коммунистических поползновений – а у Веласко их не было. «Откуда мне быть коммунистом? Я всю жизнь был военным. […] У меня имелись определенные симпатии к христианской демократии. […] Остальное – чистое бла-бла-бла»[450]. Это правда. Для марксистов вроде Котлера то, что сделал Веласко Альварадо, было не более чем трансформацией сверху, которая отрицала роль народных организаций и гражданского общества и которая не просто не революционизировала социальные структуры, но синхронизировала их с десаррольистскими проектами ЭКЛАК. И да, Веласко отстаивал не марксизм, а корпоративистский национализм. Он выступал за примирение социальных классов, а не за кровавую борьбу между ними; он хотел устранить олигархию, чтобы сделать нацию более равной, а не чтобы поддразнить пролетариат. В его фантазиях это был путь к долгожданному союзу армии и народа, который привел бы ко второй независимости, главным копьем которой после Тупака Амару Веласко считал себя. «Крестьянин! Патрон больше не будет есть от твоей бедности», – эта фраза вождя индейского восстания стала одним из лозунгов его правительства.

Под влиянием теории зависимости Веласко Альварадо поверил, о чем он заявил в своей речи 28 июля 1969 года, что Перу и Латинская Америка финансируют развитие индустриализованных стран. Все идеи, которые Эдуардо Галеано позже обобщил в книге «Вскрытые вены Латинской Америки»[451], уже были частью дискурса перуанских военных. И задолго до того, как эта книга стала общепринятым способом объяснения латиноамериканской отсталости, Веласко самым радикальным образом действовал, чтобы каждую из этих вен зашить и лишить развитый мир хотя бы капли перуанского богатства. Если этатистские рецепты, конфискация земли и национализация предприятий и банков – это путь к развитию, то Перу все делало правильно, с военной пунктуальностью и революционным радикализмом. Если импортозамещение, возвращение природных ресурсов государству, национализация СМИ (чтобы олигархия не могла обманывать народ), превращение государства в двигатель десаррольистского капитализма и демонтаж демократии (еще одного, по выражению Веласко, вопроса «привилегированного меньшинства») были противоядием от бедности, то выход страны из отсталости должен был быть лишь вопросом времени.

Эта революция имела немедленные и неизбежно положительные последствия: например, она положила конец элите, которая продолжала жить в XVIII веке и сохраняла полурабовладельческую систему. Но, отказавшись от крупных асьенд, государство не передало землю индейцам и крестьянам. Оно просто заменило патрона и гамоналя государством, добавив очередной винтик в корпоративную систему, которую так любили фашисты и популисты всех времен. Да, крестьяне больше не должны были страдать от гнета землевладельца, но они и не стали значимыми политическими акторами. Что касается кооперативов, то они проработали первые два года. Затем, примерно в 1971 году, начались крестьянские протесты и восстания. Армия попыталась канализовать это недовольство посредством Национальной системы поддержки социальной мобилизации (SINAMOS), созданной в том же году в качестве посредника между государством и крестьянами, но этот институт вскоре забюрократизировался и не сумел убедить народ покорно исполнять приказы военной верхушки. Популистская стратегия больше не работала, а знаменитый союз между народом и вооруженными силами превратился в фикцию, в которую никто не верил. Недовольство рабочих росло, кооперативы разорялись, усиливался ропот среди крестьян, и в конце концов проект Веласко полетел ко всем чертям. Асьенды разграбили, от кооперативов отказались, а землю разделили на микрофундии, которые каждый стал обрабатывать как мог.

Ни прогнозы ЭКЛАК, ни теория зависимости, ни революционный национализм так и не превратили Перу в обещанную развитую страну. В 1975 году рецессия и инфляция вышли из-под контроля. К 1980 году последняя уже вышла из берегов и превысила 59 %, и с тех пор ее рост не прекращался. Десять лет спустя, в годы популистского правительства Алана Гарсиа, она превысила неправдоподобную цифру в 7500 %. Аграрная реформа позволила Перу исправить аномалию, которая порождала чудовищную несправедливость, но в безудержном националистическом и этатистском порыве революция уничтожила по меньшей мере половину производственного потенциала и всю демократическую систему. Военный эксперимент продлился двенадцать лет. Первый этап, с Веласко во главе, продолжался до 1975 года, а второй, начавшийся с переворота внутри переворота, который возглавил Франсиско Моралес Бермудес, попытался привести в порядок разрушенную экономику, но был вынужден вернуть власть гражданским в 1980-м.

Коренная трансформация жизни в провинциях имела глубочайшие среднесрочные последствия – не совсем очевидные, но заметные проницательному глазу политолога Альберто Вергары. Военные избавились не только от землевладельцев и помещиков, но и от антиолигархических политических партий – АПРА и Народного действия, – которые на протяжении двенадцати лет диктатур Веласко Альварадо и Франсиско Моралеса Бермудеса не могли участвовать в выборах и полностью утратили былое общественное влияние. Провинция, лишенная самостоятельной политической деятельности, экономической мощи и народного представительства, потеряла всякую политическую, культурную и экономическую значимость. Двумя последствиями этого явились постепенная депопуляция и централизация страны. В свою очередь, это привело к внезапному повышению важности провинциальных университетов, которые оказались единственным противовесом централизму и авторитаризму военной диктатуры. Именно в эти университеты, особенно в Национальный университет Сан-Кристобаль-де-Уаманга в Аякучо, поехали радикально настроенные интеллектуалы, которым не осталось места для участия в общественной жизни. Там они читали изданные в СССР учебники, которые широко расходились в 1970-е годы, превращали вводные курсы по общественным наукам в семинары по диалектическому материализму, а к марксизму-ленинизму прибавляли маоизм – доктрину, распространявшуюся радикально настроенными профессорами и усваивавшуюся студентами из горных районов как новая истина освобождения. Она утверждала, что порабощенная провинция освободится через уничтожение угнетающего ее государства. Социализирующая революция военных привела к обнищанию жителей горных районов и концентрации экономической активности в Лиме; акт справедливости спровоцировал новые обиды, расплачиваться за которые пришлось серой массе из самых глубин ада. Начать с нуля – таков был лозунг. «Снести, снести», как пели «Лос Сайкос», первая в истории панк-группа, в 1965 году. Снести, чтобы основать новое общество; снести, чтобы начать с нуля; снести, чтобы совершить настоящую экономическую и культурную революцию, которая создаст новый мир и нового человека. Абимаэль Гусман, лидер самой апокалиптической латиноамериканской герильи всех времен, «Сендеро Луминосо», популяризовал этот рефрен в университетской среде Аякучо.