Наконец на арену истории должен был выйти интеллектуал, индоамериканизм, народные университеты и надклассовый политический проект которого оставили след в истории латиноамериканской мысли. После почти сорока лет борьбы, одной из самых мучительных политических траекторий на континенте, в июне 1962 года Виктор Рауль Айя де ла Торре добился успеха, получив большинство голосов на выборах. Звезды сошлись в пользу АПРА: он получил поддержку народа и даже одобрение со стороны США, которые в то время, пока Куба пылала в огне, с благосклонностью смотрели на лидера национал-популистов, враждовавшего с перуанскими коммунистами и далекого от Гаваны. «АПРА – да, коммунизму – нет!» – таков был его девиз. Но не все было так просто, потому что то, с чем согласились янки, было непереносимо для военных. Они ни за что на свете не допустили бы до власти Айя де ла Торре, их смертельного врага, покуда могли этому помешать, – это они и сделали. Прежде чем он вступил в должность, они вывели на улицы танки, чтобы изгнать из правительства Мануэля Прадо и предотвратить демократические преобразования. И снова – это было уже шестое авторитарное правительство в XX веке – Перу превратилось в диктатуру.

После прихода к власти военных мобилизовались левые. В сельских районах говоривший на кечуа крестьянский вождь и троцкист Уго Бланко призывал крестьян захватывать крупные имения близ Куско. Кубинская революция вновь поставила вопрос об аграрной реформе в Перу – стране, где крупные землевладельцы обладали огромными наделами, почти целыми провинциями с железными дорогами, портами и городами, и где необходимость более эффективного распределения земли обсуждалась еще со времен Мариатеги. Молодые интеллектуалы, в свою очередь, отправлялись на Кубу, чтобы обучаться партизанскому делу. Возможно, пример Ильды Гадеа, одной из лидеров АПРА, вышедшей замуж за Че Гевару, оказался заразительным: некоторые апристы тоже променяли Айю на Гевару и под руководством Луиса де ла Пуэнте Уседы сформировали Левое революционное движение.

Нечто подобное произошло и с некоторыми коммунистами, которым к тому времени, должно быть, надоели бесплодные предвыборные кампании и статус находящейся вне закона и преследуемой страшной угрозы, хотя в действительности они ничего не делали: настоящие восстания всегда начинали левые и правые националисты. На этом континенте революций коммунисты не совершили ни одной, ограничиваясь незначительными стычками. Но вдруг произошло кое-что, что все изменило: национализм Марти превратился в кубинский коммунизм, и эта трансформация покончила с вечными партийными дискуссиями и терпеливой работой с массами. Теперь лозунгом стали акция и очаг – два этих слова на деле значили одно и то же, потому что фокисты знали: никаких оправданий нет, десяти человек с винтовками достаточно, чтобы изменить мир. Эта соблазнительная формула привела группу молодых людей, в которой был и студент факультета изобразительных искусств Эктор Бехар, к созданию Армии национального освобождения.

Они и начали действовать первыми. В своем авантюрном путешествии они отбыли с Кубы в Бразилию, оттуда – в Боливию, а после контакта с местной нерешительной Компартией, боявшейся поддержать перуанских герильерос, пешком по джунглям пересекли границу и вошли на территорию Перу. Среди горстки бойцов были и поэты. Одним был Эдгардо Тельо, другим – Хавьер Эро. Эро изучал право и литературу и был членом Социал-прогрессистского движения братьев Саласар Бонди. Но внезапно с ним произошло то же самое: он узрел великую молнию, разделившую поколения 1950-х и 1960-х, – Кубинскую революцию. Старшие продолжили политическую работу, а шестидесятники стали подражать барбудос. «Не думаю, что достаточно называть себя революционерами, чтобы быть таковыми», – написал он в своем заявлении о выходе из движения. Революционер – это тот, кто вершит революцию, а не тот, кто стремится к «газообразному [по определению Эро] гуманистическому социализму», продвигаемому прогрессистами. Эро взял на себя обязательство перед своей эпохой и согласился на кубинскую стипендию для левых студентов. Целью стипендии было изучение кино, но все знали, что с Кубы возвращаются не для того, чтобы заниматься буржуазной профессией, а для того, чтобы делать революцию.

«Я никогда не смеюсь / над смертью. / Просто / вышло так, / что я / не / боюсь / умереть / среди / птиц и деревьев»[433]. Эти стихи Эро написал в 1961 году, перед тем как уйти к герильерос. Несомненно, они напоминают стихи Хосе Марти: торжественное и восторженное предвкушение собственной гибели. А ведь уже во время того перехода через джунгли в 1963 году, едва они пересекли границу и сделали первые шаги по перуанской земле, их засекла полиция: их приняли за контрабандистов и арестовали. По дороге в комиссариат один из герильерос убил полицейского. Воспользовавшись неразберихой, молодые герильерос беспорядочно врассыпную разбежались; никто из них не отдавал себе отчета в том, что делает. Полиция без труда их выследила – по крайней мере Эро и Алаина Элиаса, которые как раз пытались переправиться через реку Мадре-де-Дьос. Они сумели забраться в каноэ, но попали под огонь. Алаин был ранен; Эро, спускавшемуся среди птиц и деревьев по этой реке, которую он так часто вспоминал в ранних стихах, повезло меньше. Полученные им ранения оказались смертельными, как и раны Эдгардо Тельо, его товарища-поэта, погибшего два года спустя в горах Аякучо. Вашингтон Дельгадо сказал о том поколении, что оно отличалось «необузданным воображением, свежей невинностью, смелым и улыбчивым оптимизмом»[434]. Да – как и все, кто запутался в лопастях ветряных мельниц.

Другой поэт этого поколения, Родольфо Иностроса, едва не повторил судьбу Тельо и Эро. Он тоже приехал на Кубу по одной из тех стипендий, под прикрытием которых Кастро вербовал молодых людей со всего континента; и вот, ожидая этого меньше всего, он с винтовкой на плече оказался на тренировочном полигоне, где учился вести герилью. Будучи поэтом, он, возможно, считал, что художественный авангард нельзя отделить от авангарда вооруженного, и поэтому решил примкнуть к революционерам. Но оказавшись на Кубе, и особенно после гибели Эро, он понял, что это не его революция. В стихах, которые ему удалось написать на острове и которые позже были опубликованы в книге «Советник волка», он признался, что его не убеждают ни утопия, ни требования революционных чистоты и аскетизма. Находясь под влиянием сюрреализма, соблазнившись наслаждениями, влекущими расстройство чувств и недисциплинированность тела, Иностроса не желал принимать бессмысленного мученичества. Инстинкт выживания позволил ему преодолеть шантаж кубинских властей, покинуть остров и поселиться в Париже 1960-х, полном молодых гедонистов. «Этот век катастроф и трагического величия / повиснет перед моими глазами, видевшими сияние / бойни. Тогда / я захочу сказать, что не участвовал в ней и что моя любовь была глубже, / чем грядущее зеркал и природных сфер»[435], – написал он.

Лучше утратить чистоту, но остаться в живых; лучше не вносить свой вклад в катаклизм. Нечистые, ощутившие слабость своего эгоизма, интуицию любви или чувственного порыва, должны были признать свое несовершенство. Для них не было ни социалистического рая, ни партизанского бунта. Для поэтов, проецировавших на остаток XX столетия наследие сюрреализма, существовал альтернативный путь: несовершенная, умеренная и колеблющаяся демократия. Они пришли к ней не по своей воле, ибо не переставали ненавидеть ее буржуазные уступки и капиталистические компромиссы. Они не жалели в отношении ее никакой критики, но в конце концов, прочувствовав опыт тоталитаризма и последствия идеологического фанатизма, они ее пощадили. Плюралистическая система, открытая для различных потребностей, наклонностей и политических фантазий, лучше системы, в которой может ужиться только один – лидер, каудильо, навязывающий свою волю при помощи оружия. Иностроса был не единственным поэтом того поколения, который променял тоталитарную революцию на ее более анархистские, сюрреалистические и либертарианские варианты. То же произошло с чилийцем Энрике Лином. Он тоже приехал на Кубу в середине 1960-х годов, но не как стипендиат, а как авторитетный поэт, лауреат премии Дома Америк. Там он стал работать на благо революции, женился на кубинке и верил, что посвятит этому делу всю жизнь… но ему надоело. Ему надоело, что за ним следят, а единственным, кто мог свободно думать и говорить, был вечно окруженный интеллектуалами Фидель. В 1969 году Лин вернулся в Чили и опубликовал эти строки, столь же откровенные, как и у Иностросы: «Революции я предпочитаю необходимость беседовать с друзьями, / пусть даже по самым несерьезным поводам, / пусть даже по-дилетантски; как видите, я неприкрытый мелкий буржуа, / который уже в тридцать с чем-то подозревает, что за любовью к святым бедным сердцам / кроется чудовищная двойственность»[436].

На Кубе что-то происходило. Многие, возможно, знали об этом, но отказывались это принять: сотни молодых людей начинали погибать во имя смутно понимаемого освобождения своих стран, а сама Куба становилась клеткой для собственных поэтов.