После смерти Камило Торрес, что неудивительно, стал мощным символом как внутри церкви, так и за ее пределами. В стране бедности и неравенства его мученическая гибель объединила множество элементов, которые напрямую взывали к совести элиты: призвание к служению; заботу об обездоленных; отказ от привилегий, принадлежности к высшему социальному классу и церкви, оторванной от материальных нужд верующих. Все это совпадало с мифическим ореолом, окружавшим Кубинскую революцию и Второй Ватиканский собор 1962 года – попытку церкви взглянуть на себя со стороны и наверстать упущенное. Подобно поэтам 1920-х, теперь священники должны были покинуть башни из слоновой кости, чтобы наполнить не стихи, но Евангелие проблемами, раздиравшими улицы. Больше никакого эскапизма, никакого модернистского уклонизма, к которым тяготела традиционная пастырская работа. Теперь необходимо было преобразовать настоящую реальность здесь и сейчас: освободить, эмансипировать. Если художники 1920-х годов часто использовали слово «действие», то священники начали говорить о «праксисе» и, следуя примеру Камило Торреса, стали читать Маркса, чаще оказываясь в герилье, чем в аду. Нужны были новые, теоретико-практические, инструменты воздействия на реальность. Необходимо было засучить рукава сутаны и броситься в грязь, поплескаться в политике и поставить под сомнение существующий с колониальных времен союз церкви и институциональной власти. Если христианство подразумевает служение бедным, значит, с ними и нужно быть, а если христианский праксис должен быть преобразующим, то нельзя отвергать самый преобразующий праксис из всех – марксистский.

У священников была возможность высказать все эти сомнения и опасения на конференции латиноамериканских епископов, состоявшейся в Медельине в 1968 году. Ряд идей, выдвинутых на ней, через три года, с публикацией книги перуанского теолога Густаво Гутьерреса «Теология освобождения. Перспективы», стали общей программой вмешательства в мир в христианских и революционных целях. Пример богословов заразил философов, и в 1972 году они провели конгресс в Кордове, отвечая на схожий вопрос: как развивать латиноамериканскую философию освобождения? Словно девиз времени, всюду стали звучать одни и те же слова: «освобождение» и его противоположности, «угнетение» и «рабство». Для борьбы со вторым во имя первого бразильцы, педагог Паулу Фрейре и драматург Аугусту Боал, изобрели особые образовательные и культурные практики. После эйфории десаррольизма 1950-х годов самые смелые умы пытались понять, почему урбанизация не привела к реальной индустриализации и почему экономические показатели Латинской Америки оставались такими низкими. К дискуссии подключились и экономисты с теорией зависимости – концепцией, отсылающей к аналогичной дискуссии: подчинению слабых экономик мощным экономикам Европы и Северной Америки.

Повсюду, казалось, были веревки, цепи и ярмо: зависимость, угнетение, рабство и подчинение. После националистической эйфории, обуревавшей десаррольистов, социальная теория 1960-х годов стала великой эпопеей садомазохизма. Из континента, который мог закрыть границы и расти внутри себя за счет собственных питательных соков, Латинская Америка превратилась в покорного раба, который с иррациональным наслаждением зависел от хозяина из первого мира, позволяя себя эксплуатировать. Начиналась генерализованная виктимизация всего континента, рождалась латиноамериканская жертва. Проблема заключалась не в отсталости, как считали экономисты из CEPAL, а в господстве, чем-то совершенно отличном, поскольку оно действовало при соучастии жертвы, как будто страшное зло гнездилось глубоко в ее сознании или душе. Это была проблема не экономическая или уж точно не только экономическая, но и духовная.

И именно здесь в публичную дискуссию со всем своим авторитетом вступили религиозные деятели, ведь если Латинскую Америку нужно было освободить от зла, от Зла в чистом виде, то специалистов лучше их не было. Анализ Гутьерреса и его коллег был направлен именно туда – на человека и его душу. Он утверждал, что освобождение человека должно быть достигнуто путем осознания им реальности и своего положения в ней, а также путем борьбы с пороком, препятствующим реализации планов Христа в мире. Недостаточно просто указывать перстом на другого, нужно на примере собственной души исследовать, как проявляются зависть, презрение к другим и эгоизм. Прежде всего эгоизм, главнейший из грехов, потому что он предполагает обращение к самому себе и отказ возлюбить Христа. «Христос Спаситель, – пишет Гутьеррес, – освобождает человека от греха, последнего корня всех обрывов дружбы, всей несправедливости и угнетения, и делает его автоматически свободным, то есть способным жить в общении с Ним, что является основой всего человеческого братства»[409]. Это и был новый человек теологии освобождения – существо, освобожденное от греха и эгоизма. Делая акцент на духовных вопросах, Гутьеррес не отрицал существования структурных причин и объективных условий угнетения. Он говорил, что за каждой структурой и каждым условием также скрывается грех. Маркс, конечно, был прав, но и Бог – тоже. Освобождение от греха происходит на двух уровнях: материальном и духовном. С теологической точки зрения, неизбежно единение с Богом и всеми людьми, всеобщая любовь и Царство Небесное; с марксистской – социальная революция, конец эксплуатации и установление справедливости на Земле. Без эгоизма человек освободится от греха, общество – от угнетения, а Латинская Америка – от зависимости. От микроуровня – к макроуровню. От духовного – к материальному. От теологии – к марксизму. От десаррольизма – к революции.

Теология освобождения оставила в латиноамериканской мысли неизгладимый след, который еще более усилился после прихода Мишеля Фуко – другого мыслителя с садомазохистскими и христианскими нотками, для которого за каждой социальной проблемой скрывался грех, еще одно Зло, только уже не эгоизм, а власть. Эта школа искала абсолютную конечную причину всех зол, изначальный порок, скрывающийся за социальными структурами, массовыми взрывами насилия и повседневной микроагрессией, и поэтому всегда приходила к схожим библейским выводам: Зло нас преследует; воля к власти, колониализм, привилегии или эгоизм – там, в душе каждого из нас, они нас покоряют, превращая в грешных рабов. Единственный путь к освобождению – самоанализ, признание вины, публичное признание своих привилегий, деконструкция маскулинности, полная самоотдача жертвам, отказ от заразы колониализма. Освобождает только спасение.

Теологически-марксистский диагноз Гутьерреса, как и все другие философии абсолюта, требовал второго шага – заставить людей понять проблему, осознать, как стали говорить в те годы, что они рабы и порабощены грехом, который некто злонамеренный – колониализм, США, капитализм, Сатана – вписал в их душу или в их разум. Затем Гутьеррес обратился к Паулу Фрейре и его педагогике угнетенных, которую счел весьма полезной, поскольку она пытается заставить людей осознать, что они действуют в интересах тех, кто их угнетает. И он, и Боал, и теоретики зависимости, и теологи, и кордовские философы пытались показать латиноамериканцу, что он порабощен, что он не свободен. Гутьеррес выражался примерно такими словами: «Характеристика Латинской Америки как подчиненного и угнетенного континента естественным образом приводит к разговору об освобождении и, прежде всего, к участию в процессе, который к нему ведет»[410]. Сначала цепи надо было найти, потом – разорвать. А они были повсюду. Один философ сказал на Кордовском конгрессе, что нам навязана «странная доместицирующая культура», которая привела к «анестезии сознания наших народов»[411]. Наше сознание интеллектуально колонизировано, и кроме того, условия, в которых мы живем, находятся под гнетом того, что другой кордовский философ назвал «экономико-социальной, политической и культурной структурой господства».

Здесь происходили крайне интересные вещи: если индихенизм выдвигал на первый план индейца и крестьянина как жертву общества, то эти философия, теология и педагогика стирали разницу между представителями простого народа и остальным населением. Начиная с 1970-х годов латиноамериканец приобрел официальный статус жертвы (многие, не теряя времени, стали жертвами профессиональными), ведь за исключением олигархов и элит, связанных с иностранными интересами, все мы были подвержены логике колонизации и угнетения. Настоящий латиноамериканец должен осознавать, что и экономические условия, и ментальные структуры, и интеллектуальное и культурное влияние, которые господствовали в нашей жизни, были чуждыми и угнетающими. И что все они, конечно же, греховны. «Мы считаем своим правом и долгом, – заявила группа бразильских священников, – обличать как знаки зла и греха несправедливость заработной платы, лишение хлеба насущного, эксплуатацию бедных и нации, угнетение свободы»[412].

Дело было серьезным, важнейшим. Мы сражались в битве со Злом, в битве духовной и материальной, которая оправдывала другой, более радикальный путь к спасению, не ограничивающийся самоанализом или признанием вины. Гутьеррес это высказал и объявил: с одной стороны, он решительно осуждает насилие угнетателя, а с другой – оправдывает насилие угнетенного. Как и их фашистские коллеги, левые священники тоже сняли запрет на насилие. Жертвы могли вооружаться, чтобы разрушать структуры, в которых гнездился грех. Садомазохистские отношения не изменились, но роли – да: настал черед жертвы взяться за хлыст.