Время в Латинской Америке словно не двигалось вперед, одни и те же циклы словно повторялись снова и снова. Теперь пришел черед священника Камило Торреса, пробиравшегося с револьвером в руке по лесным тропинкам Сан-Висенте-де-Чукури. Религия и революционное насилие смешивались не только в Аргентине. В Колумбии Торрес стал первым священником, кто откликнулся на призыв герильерос, убежденный, что оружие сотворит чудо, которое не смогла совершить христианская любовь. В Армии национального освобождения (ELN) – партизанском отряде, который Фабио Васкес, глава группы колумбийцев, финансируемых Фиделем Кастро, сформировал в 1964 году, – он пробыл всего несколько месяцев. Камило уже не был священником и даже не назывался Камило. Он был изгнан из церкви, а в герилье взял имя Архемиро, но, несмотря на это, оставался христианином до глубины души. Собственно, именно размышления о христианстве и привели его к тому, чтобы стать герильеро. Самая известная фраза, которой он запомнился, была совершенно однозначной: «Долг каждого христианина – быть революционером, а долг каждого революционера – творить революцию». Каждый священник, считал Торрес, рано или поздно должен стать герильеро, и сотни верующих по всему миру, от испанцев до янки, последовали его примеру.

Еще до вступления в ELN Камило был известен и любим в Колумбии как политический деятель. Несколько лет он со студентами Национального университета проводил социологические исследования, а также организовал Объединенный фронт – политическую платформу, с помощью которой пытался объединить все народные слои и партии, исключенные из двухпартийного Национального фронта. Она включила в себя либеральные фракции Революционно-либерального движения, Коммунистическую партию, Национально-народный альянс экс-диктатора Рохаса Пинильи и Рабочее, студенческое и крестьянское движение – первую в Колумбии группу, увлекшуюся Кубинской революцией. Если либеральная и консервативная элита создала Национальный фронт, то исключенные из него слои противопоставили им Объединенный фронт. Или, как сказал Камило, если интересы олигархии уже представлены, настало время для того, чтобы свои требования озвучили и оказали давление снизу народные классы. Отголоски Хорхе Эльесера Гайтана были очевидны, но только в дискурсе, а не в программе. В Объединенном фронте доминировал торресовский догматизм – смесь христианского ужаса перед богатством и императива построения планового социализма. Священнику было далеко до политика. Он хотел, в частности, конфисковывать второй дом, если его владелец не сможет доказать, что рента является его единственным доходом; штрафовать людей за пустующие комнаты в их домах; ввести ограничения на индивидуальную прибыль; национализировать СМИ, транспорт, природные ресурсы, банки и здравоохранение; провести импортозамещение и индустриализацию, аграрную реформу без возмещения за конфискованные земли, а затем – кооперативизацию крестьян.

Трудно сказать, всерьез ли Торрес относился к Объединенному фронту или то была простая импровизация, потому что всего через несколько месяцев после начала работы над его политической платформой он в одночасье оставил фронт, чтобы присоединиться к ELN. До этого момента он верил, что христианство – его любовь, его ценности – способно гуманизировать самые гнилые структуры любой, даже капиталистической системы, но после того, как он на практике понял, что этот бальзам Фьерабраса[408] не помогает, а капитализм не начинает работать на благо бедных, его мысли пошли по другому пути. Люди не гуманизировались, структуры не смягчались; для социальных перемен требовалось нечто иное, и, пытаясь понять, что же это и где оно находится, он с удивлением и даже чувством вины вдруг обнаружил, что держит в руках книгу Маркса. Он не мог назваться коммунистом, это было бы чересчур, но уже после нескольких страниц он был уверен, что изложенные там идеи дадут ему полезные инструменты для борьбы. Подобно святому Франциску, который заставил оленя и льва есть из одной тарелки, Камило смешивал Маркса с Библией, и прошло совсем немного времени, прежде чем у него получилось еще одно чудо латиноамериканской алхимии: фантазия об Иисусе Христе с ружьем на плече и о том, что Библия – это протомарксистский текст. Даже сам немецкий идеолог не мог такого предположить: в Латинской Америке, на континенте без рабочего класса, которому он никогда не придавал значения, самыми эффективными пропагандистами его идей оказались священники.

Из марксизма Камило вынес два четких вывода: без экономического планирования общественной жизни все благие намерения христианства остаются лишь энтелехиями, лопающимися, как мыльные пузыри, при соприкосновении с реальностью; для того, чтобы повлиять на экономику такой слаборазвитой страны, как Колумбия, необходимо сначала полностью изменить структуру власти. Помощь марксистов становилась здесь необходимой: они были Ахавом, который боролся с белым китом; единственными, кто намеревался совершить революцию в социальных структурах. Камило был окрылен. «Если это благо, – говорил он, – может быть достигнуто только путем изменения временных структур, то христианину было бы грешно противиться переменам». Марксизм давал инструменты для воплощения замыслов христианства, а потому становился практическим руководством католицизма.

Так падре Торрес прибыл в лагеря ELN в департаменте Сантандер. Он еще не был в бою, и поэтому у него не было винтовки – этот трофей каждый герильеро должен был добыть сам, забрав ее у врага. Они знали, что их преследует армейская колонна, и в первые дни 1966 года их целью было уничтожить ее в засаде. Фабио Васкес не хотел, чтобы Камило участвовал в операции. Он все еще считал его зеленым и не хотел раскрывать свой самый ценный пропагандистский актив. Однако священник-герильеро, как всегда, хотел действовать и отказался оставаться в арьергарде. Вместе с другими он рыл окопы, проводил бессонные ночи и наконец увидел первого солдата. Он был рядом с Фабио, когда началась стрельба, и в бою священник опустошил весь барабан револьвера. Когда пыль и дым рассеялись, он увидел лежавшего на дороге солдата. Он ли его убил? Трудно сказать. Но он точно знал, что винтовка рядом с телом была его трофеем. Тогда он выбежал на открытое пространство. Броситься вперед его побудила та же неопытность, что вела Хосе Марти, и через несколько шагов он был ранен в плечо. Эта пуля оставила его на волю другого солдата, который прикончил его, когда он пытался вернуться в траншею. Камило Торрес умер, став еще одним мифом, еще одним мучеником, который позвал священников погибнуть за американскую революцию, как сделал это Марти с поэтами.

В том же году, когда была основана ELN, в Боготе активно обсуждалась проблема, унаследованная от эры насилия и обострившаяся под влиянием Кубинской революции. Очаги крестьянского сопротивления, возникшие в результате борьбы либералов и консерваторов, так и не были реинтегрированы в гражданскую жизнь. Они сохранились, жили по своим законам и устанавливали свою власть на небольших территориях, хотя никто на них не заходил: ни полиция, ни судьи – только коммунизм. Термин «независимые республики», как называл их Альваро Гомес, сын Лауреано, был слишком сложен для того лоскутного одеяла, в которое превратилась Колумбия, полная невидимых границ, установленных гамонализмом, бандитизмом и коммунизмом. Эта серьезная, вне всякого сомнения, проблема требовала кардинального решения. Должно ли государство воспользоваться силой, чтобы навязать свою власть и восстановить контроль над территорией, или же оно должно вести переговоры и вернуть доверие крестьян, которые уже десять или пятнадцать лет жили в лесу? Первое означало выдвинуть на усмирение повстанцев армию; второе, вероятно (это так и не было сделано), заставило бы страну признать, что ее институты, хотя и прочные, не охватывают все население – они представляют собой прекрасный костюм, подштопанный культурной элитой, но доходящий только до икр. Выше пояса – красота, ниже – ужас.

В 1964 году власти наконец решились на вооруженное выступление, и более двух тысяч солдат атаковали одно из этих поселений, Маркеталию, с земли и с воздуха. Но этой попыткой подавить восстание они лишь разворошили осиное гнездо: преследуемые крестьяне ушли в лес, чтобы сгладить идеологические разногласия, принять покровительство Коммунистической партии и основать Революционные вооруженные силы Колумбии (FARC). Было очевидно, что эта партизанская группа в силу своего происхождения, в силу того, что состояла она из крестьян, а не молодых интеллектуалов, мало чем была обязана Кубе. По этой же причине она стала доказательством того, что теория партизанского очага была волюнтаристским вздором, ведущим к абсурдному самозакланию. Если FARC и пережили милитаризм 1960–1970-х годов, то только потому, что они были полностью интегрированы в территорию страны задолго до того, как пришло известие о Кубинской революции. И если ELN удалось пережить крушение других геваристских герилий, то по той же причине – потому что она пошла по стопам FARC. Возможно, никто из этих крестьян не читал Альтюссера или Режиса Дебре, а тем более Родо или Мариатеги, но ненастья задубили их кожу и закалили терпение: они могли победить и комаров, и скуку.

Со временем к этим двум партизанским структурам присоединились маоистская Народная армия освобождения (EPL), индихенистская группировка Кинтин Ламе и националистическая М-19. С их появлением насилие мутировало, перестало быть партийным и парагосударственным и превратилось в революционное и контргосударственное – несомненно, то была гигантская перемена, но в дурном направлении. Ибо страна осталась там же – в гражданской войне или необъявленном внутреннем конфликте, когда часть сельских районов подчинялась праву сильного, а жизнь в городах регулировалась относительно прочными институтами. Этот шизофренический контраст так и не устранен до сих пор.