Ровно шестьдесят лет спустя после публикации «Ариэля» Родо Че Гевара предложил латиноамериканской молодежи текст, достойный занять его место в ее утопических фантазиях: «Партизанская война». Это был не теоретический или философский трактат, а руководство, почти практическое пособие, в котором просматривались элементы идеализма, страстного латиноамериканизма и недоверия к США. Его цель уже не сводилась, как у Родо, к тому, чтобы установить санитарный кордон против англосаксонского утилитаризма и эгалитаризма; он стремился показать конкретные шаги, которые помогут искоренить силы угнетения. Кроме того, он не ставил перед собой задачу реформировать или обновить латинский дух. Скорее он хотел создать нового человека, существо более благородное и чистое, – герильеро. Если Родо говорил, что нужно «ждать реальности желаемого идеала с новой верой, с упорным и трогательным безумием»[398], то Гевара писал, что нужно быть готовым «умереть, но умереть не во имя защиты какого-то идеала, а за то, чтобы своей смертью претворить этот идеал в действительность»[399]. Родо говорил о «сражениях за дело духа», о мужественной энергии молодежи, о ее активной роли «обновления и завоевания»; Гевара описывал герильеро как вооруженный авангард народа, как аскета, как человека морально более высокого, имеющего право убивать врага. Книга Гевары не только объясняла, почему нужно восстать, но и рассказывала, как восставать, раскрывая стратегию и тактику ведения боя, показывая, как должен быть организован герильеро, как планировать засаду, как организовывать снабжение, что носить в рюкзаке, как поддерживать дисциплину отряда… то есть все. Его книга не допускала никаких отговорок. Прочитав «Партизанскую войну», сторонники антиимпериализма и социальной справедливости оказывались перед серьезной дилеммой: на чьей они стороне – угнетенных или угнетателей? Геваризм, новая доктрина или жизненная позиция, возникшая в Сьерра-Маэстре и обретшая законченную форму в этой книге, лишал оснований любые возражения или теоретические оправдания бюрократов из компартий. Не спасся от выволочки даже Маркс. Нет, ждать условий для революции не нужно – их может создать партизанский очаг; нет, революция не требует участия городского пролетариата – в слаборазвитых странах главным актором восстаний должно быть крестьянство; нет, не нужно бояться профессиональных армий – народные силы могут их громить. Короче говоря, не оставалось никаких оправданий, чтобы не участвовать в авантюрах, в восстаниях, в создании условий для формирования нового общества. Партизанский очаг оказался волшебной формулой, с помощью которой справедливую революцию можно было разжечь в слаборазвитых странах.

В книге 1960 года Гевара выдвинул одно условие, от которого позже, в 1963-м, отказался. Партизанская война, по его словам, может быть успешной лишь в обществе под властью тирана. Президент, избранный всенародным голосованием, имеет право реализовать все возможности гражданской борьбы. Однако три года спустя Гевара совершил сальто мортале, результатом которого стала радикализация его мышления и предательство идеалов Карибского легиона. В книге «Партизанская война: метод» он пересмотрел некоторые из своих идей 1960 года и пришел к выводу, что буржуазная законность – это фасад, который скрывает диктаторский порядок, навязанный правящими классами. Гевара имплицитно утверждал, что между демократией Бетанкура и тиранией Сомосы нет никакой разницы. Бороться нужно и с тем и с другим, и против обоих законно применять оружие. «Мы не должны бояться насилия – насилие является повивальной бабкой нового общества»[400], – писал он и тем самым делал работу священников-фашистов наподобие аргентинца Хулио Мейнвьеля. Теперь не они легитимировали насилие, а такие аскетичные герильерос, как Гевара: два этих совершенно разных лика вдохновлялись одним и тем же фанатичным и стремящимся к очищению сердцем. Следуя по этому пути огня, идеалов и крови, молодежь Латинской Америки уже не соблазнялась фашистским насилием, но сдавалась на милость насилия революционного. Империализм или любая другая ветряная мельница становилась поводом для убийства, и уже не убийства янки, которые лишь недоуменно наблюдали, как с их именем на устах, чтобы покончить с ними, чтобы устранить их влияние на мир, мы, латиноамериканцы, убивали и уничтожали друг друга.

По сути, началось абсурдное самозаклание тысяч молодых людей по всему континенту. Кубинская революция и ее решительная попытка вызвать антиимпериалистические восстания в соседних – демократических или диктаторских – государствах ознаменовали начало новой эры для Латинской Америки.