Этот долгий путь, полный экзальтации и творчества, художественного и политического морока, в конце концов привел нас туда, откуда мы начинали: на Кубу. Мы все еще на этом – американистском или мундоновистском – этапе истории; на этапе нуэстроамериканизма, который объединил правых и левых интеллектуалов для защиты континента. Прошло шестьдесят четыре года, за которые случилось многое: одна война за независимость, два империалистических вторжения, диктатуры, коррумпированные демократии, восстания, заговоры, литературные авангарды – пока подвиг Хосе Марти не получил наконец достойного завершения в революции Фиделя Кастро. То, чего не смог добиться Сандино, осуществил молодой адвокат. Куба присоединилась к числу стран, в которых победили национально-народные революции. Да, мы были на том этапе истории, когда ни одна успешная революция – за исключением очень короткой революции Мармадуке Грове в Чили – не претендовала на звание социалистической или коммунистической. Все они были националистическими и антиимпериалистическими. Некоторые были правыми, другие левыми; но ни одна не была интернационалистской. Кубинская революция плыла по тем же волнам, двигалась чисто американскими интеллектуальными течениями – модернизмом, ариэлизмом, университетским реформизмом, индоамериканизмом, – но не коммунизмом.
И вскоре они победили, изгнали Батисту, взяли Кубу под контроль. Карибский легион получил новую базу, с которой можно было успешнее бороться с диктатурами. Таков был приоритет исторического момента, Карибы и Центральная Америка были почти одной страной, а Куба представляла собой лишь одну из остановок в более масштабной борьбе за освобождение американского моря. Логично, что на остров стекались революционеры из всех соседних стран, происходила миграция населения: сторонники Батисты и те, кто пострадал от экспроприаций Кастро, уезжали в Доминиканскую Республику и Майами; а доминиканские, никарагуанские и панамские оппозиционеры ехали на Кубу. На этом этапе истории речь шла о том, чтобы освободить все Карибы при помощи новых революционных экспедиций.
Первая из них отправилась в апреле 1959 года в Панаму, где у холма Туте совсем недавно взяло в руки оружие Движение революционного действия, начавшее партизанскую борьбу по примеру кубинских барбудос. «Это была моя родина, принадлежащая гринго, / Олигархам и казармам, / Несчастная всеобщая мать, бродячая побирушка»[396], – писал лидер группы, поэт и студент Полидоро Пинсон. Через два месяца выдвинулись новые экспедиции: одна – в Доминиканскую Республику, другая – на Гаити. Кроме того, в июне два революционера, которые впоследствии стали знаменитыми герильерос, – Томас Борхе и Карлос Фонсека – отправились освобождать Никарагуа. Все четыре экспедиции провалились в первые же несколько дней, показав, что успех Кастро навсегда аннулировал эффективность десанта. Ни один диктатор или правитель уже не собирался легкомысленно относиться к высадке на его берега горстки революционеров, какой бы самоотверженной ни казалась их авантюра, – по прибытии их тут же ждал безжалостный разгром.
В июне или июле 1959 года, после провала этих экспедиций и начала аграрной реформы и кампаний по развитию здравоохранения и борьбе с неграмотностью, отличных от тех, которые проводились в рамках Мексиканской революции, режим Кастро начал все более радикализироваться. Временное правительство под руководством либерала и демократа Мануэля Уррутии стало испытывать давление со стороны партизанского вождя. Авторитаризм был неизменным атрибутом всех латиноамериканских революций, и эта не стала исключением: было очевидно, что под защитой народной молвы о своих героических подвигах Кастро чувствовал себя неуязвимым, и оставалось только надеяться, что чутье его не обманет. Уррутия уже понял, что ему суждено стать декоративной фигурой, полезной для того, чтобы США признали новое кубинское правительство, и только. Его идеи разбивались о коммунистическую стену, выстроенную в Ла-Кабанье (шефство над ней уже взял Гевара), и о ярость Рауля Кастро. Он хотел уйти в отставку, но сделать этого ему не позволяли. Он стал, как сказал Убер Матос, заложником, манекеном: демократическим и либеральным фасадом, скрывавшим от мира подозрительные движения братьев Кастро. Когда он наконец решился настоять на отставке, Фидель Кастро ответил на это спектаклем, достойным Хуана Доминго Перона. 17 июля он объявил прессе, что покидает пост премьер-министра из-за разногласий в правительстве. Эффект от этого заявления был ожидаемым: взрыв, всеобщая наэлектризованность, толпы кубинцев на улицах требовали отставки другого человека, Уррутии, ведь Кастро неприкосновенен. Он был революцией, а революция не могла предать саму себя, ее могли предать только такие враги народа, как Уррутия, на которого теперь обратилась вся ненависть масс. У президента, жизнь которого оказалась в опасности, не было другого выхода, кроме как просить убежища в венесуэльском посольстве. Все его правительство раскололось. Кастро, поддерживаемый массами, знал, что у него достаточно легитимности, чтобы делать с революцией все, что он пожелает. Другие либералы, занимавшие министерские и прочие важные посты, пали и были заменены на коммунистов. Дело приняло серьезный оборот. Недовольные влиянием коммунистов члены «Движения 26 июля», даже такие герои революции, как Карлос Франки и Убер Матос, оказались в шатком положении.
На Кубе начинался новый, знакомый нам этап истории, в котором старые американистские темы пропускались через новую призму. Революция, национализм, латиноамериканизм и антиимпериализм, которые раньше были общим делом правых и левых, теперь перешли к левым, левым радикальным, даже близким к коммунизму, в то время как демократия исчезла из списка их идеалов и превратилась в квинтэссенцию буржуазного и империалистического духа. До этого оставалось еще несколько лет, но такова была идеологическая судьба революции. Что касается практических перемен в революционной борьбе, то, увидев, как молодых идеалистов, высаживавшихся на враждебных берегах, поглощала все та же химера, Кастро перестал планировать новые карибские экспедиции. В его голове зародилась другая идея: Куба больше не будет стартовой площадкой – она станет тренировочным лагерем. Отныне молодые люди со всего континента смогут тайно приезжать на Кубу для идеологической и военной подготовки, после которой вернутся домой опытными бойцами. Куба должна стать костром, который разнесет искры революции по всей Латинской Америке, по крайней мере по тем странам, которые, как Венесуэла, относились к ней с подозрением или осмеливались критиковать ее на международных площадках. Революцию нужно довести до логического завершения. Именно об этом говорил Кастро, заявляя, что у революции нет конца. Если в 1900 году правые (испанисты и католики) убеждали молодежь, что судьба Латинской Америки – не саксонская демократия, а правление возвышенных элит, то, что Гарсиа Кальдерон называл «латинской демократией» и идеальный пример чего являл собой Парагвай доктора Франсии; то с 1963 года уже геваристские левые обесценивали демократию и выступали за революцию под руководством партизанской элиты. Элиты вдохновенной и возвышенной, авторитарной и антидемократической. Мы двигались, но оставались на месте. В книге «Вскрытые вены Латинской Америки» Эдуардо Галеано тоже хвалил Парагвай доктора Франсии, «самую прогрессивную страну Латинской Америки», по его выражению, за то, что она замкнулась в себе и строила «свое будущее без иностранных капиталовложений, без займов английских банков и не прося благословения у жрецов свободной торговли»[397]. С 1960-х годов притязания правых реакционеров начала столетия канализировали левые прогрессисты. Парадокс – да, бред – конечно; такова Латинская Америка.