Рассказывают, что Гоген […] однажды, рисуя на столике кафе, заметил, что формы всех предметов можно перевести в геометрические формы. Та же идея была у Сезанна. И немного у древних. И у негров. И у инков. И т. д. У нас та же идея.

Латиноамериканская культура стала универсальной, следуя по пути антропофагии, изучения человеческих страданий и желаний, метафизики, как видно по творчеству Маседонио Фернандеса, некоторым рассказам эквадорца Пабло Паласио и, прежде всего, геометрической абстракции, которой дал начало своим креационизмом Уидобро. Этот след, оставленный чилийцем в области поэзии, нашел плодотворных продолжателей в области пластического искусства. Универсалистские поиски, основанные на принципе рациональной геометрической композиции; идея, шедшая от Сезанна и кубизма и покорившая Уидобро, получила наиболее яркое развитие в латиноамериканском конструктивизме, основанном уругвайским художником Хоакином Торресом Гарсиа.

Так и должно было случиться, ведь с самого начала карьеры в Барселоне на рубеже веков уругваец хотел понять не видимость мира, а структуру мироздания. Он не хотел изображать поверхность – он хотел открыть язык бога, невидимую основу, из которой происходят все формы Вселенной. Каталонский новесентизм[148], с которым он был связан, стремился именно к этому: к спасению греко-латинской и средиземноморской традиций, к платоновской форме – идеальной и универсальной, – которая определила все вещи мира. В это время Торрес Гарсиа был европейским художником, лишь отдаленно связанным с латиноамериканским модернизмом. Но затем произошло то, что должно было произойти, – по крайней мере то, что происходило со всеми латиноамериканскими художниками, творившими в Европе, – он попал в музей и открыл для себя доиспанское искусство Латинской Америки. На самом деле он открыл его в Нью-Йорке, где жил с 1920 по 1922 год. Именно там он впервые соприкоснулся с пластическими традициями прошлого, которые оказали на него сильное влияние; они практически открыли ему глаза, позволив впервые увидеть мир. Он понял, что универсализм – это не только и не столько платоновская идеальная форма; универсализм – это нечто иное, геометрия, и первыми это поняли древние жители Америки, ювелиры-кимбайя, ткачи культуры Наска, гончары-сапотеки.

Как и сюрреалисты, Торрес Гарсиа открыл для себя магнетизм этих далеких произведений, но не потому, что почувствовал в них бо́льшую инстинктивную свободу или спонтанность, как Бретон и его последователи, а благодаря тому, как архаичные культуры умели воссоздавать объекты мира из базовых фигур. Подлинными гениями абстрактного искусства были древние перуанцы, колумбийцы и мексиканцы. Их храмы, керамика, гобелены, золотые и серебряные изделия были украшены геометрической символикой, в некоторых случаях полностью абстрактной, изощренность и изобретательность которой превосходила все, что делал модерный европеец. Торрес Гарсиа убедился в этом в 1928 году в Париже, где увидел первую крупную выставку доколумбового искусства, организованную в Европе, «Древние искусства Америки», спонсированную Музеем декоративного искусства. Посещение этой выставки все переменило. «Началось что-то другое, – писал он, – архитектурный конструктивный смысл [моей] живописи»[149].

Бог не говорит на языке платоновских идеальных форм, как он считал раньше. Бог говорит на языке геометрии, и первыми его интерпретаторами были доиспанские культуры. Их художники понимали, что природа состоит из кубов, цилиндров, сфер, пирамид, и поэтому использовали все эти элементы в искусстве. Торрес Гарсиа заключил, что в истории существовали две живописные традиции: натуралистическая и конструктивная. Первая была недолгой и ограничивалась эпохой Возрождения и ее наследием; вторая – многовековой и была традицией Человека с большой буквы, Абстрактного Человека, который всегда умел выражать истины через символы; ее модерной западной реинкарнацией стал Сезанн. Натуралистическое искусство пыталось имитировать реальность; конструктивное искусство пыталось имитировать природу. Как и Уидобро, Гарсиа тоже считал, что художник должен быть маленьким богом. Его картины должны быть актами творения, священными ритуалами, потому что пластические конструкции, которые выходили из-под его рук, добавляли что-то к реальности таким же образом, как и креасьонистские стихи: они прибавляли новые элементы, которые природа сама не могла произвести. Не стоит удивляться тому, что Уидобро с большим энтузиазмом отзывался о творчестве уругвайца, как и тому, что Торрес Гарсиа проиллюстрировал его сборник стихов 1925 года «Внезапно».

Поэт и художник стали пионерами нового латиноамериканского искусства, основанного на геометрических фигурах и символах; они первыми пропагандировали абстрактное искусство, апеллирующее к универсальным человеческим талантам, таким как способность конструировать, а не к конкретным элементам расы, культуры, национальности или класса. Проект, над которым Торрес Гарсия работал с 1928 года, – конструктивный универсализм, – состоял из таких элементов: творческое влечение, структура, геометрическая абстракция, символ. Этот символ подобен символам Ксул Солара: несколько мистический, без какой-либо привязки к реальному миру. Формы обладают магической ценностью, способны «работать над нашим духовным чувством напрямую, без необходимости интерпретации или чтения»[150].

Пожив в Париже, где он был связан с Мондрианом и основал вместе с Тео ван Дусбургом и Мишелем Сейфором новое конструктивистское движение «Круг и квадрат», художник решил вернуться в Монтевидео. Он провел сорок три года за границей, но теперь, после американского откровения, хотел стать великим представителем конструктивистского искусства на континенте. Только ступив на землю Уругвая, он развил бешеную деятельность: читал лекции, собирал художников, интересовавшихся абстракцией, теоретизировал и писал о своей жизни и живописи. На картинах, написанных им в те годы, стали появляться ламы, змеи и даже слово «Индо-Америка». Торрес Гарсиа хотел установить эмоциональную космическую связь с этим древним обитателем континента – индейцем доиспанского периода. Не потому, что тот был первобытным коммунистом, как считал Мариатеги; не потому, что он олицетворял героические и мужественные добродетели, как думал Лугонес о гаучо; и не потому, что был предтечей народных классов, как стремился доказать Айя де ла Торре. А совсем по другой причине: потому что никогда не было человека более универсального, чем американский индеец.

Именно по этой причине конструктивизм Торреса Гарсии разительным образом отличается от индихенизма Сабогаля, креолизма Фигари и даже антропофагии Тарсилы. Можно сказать, что его сетки и геометрические композиции более народные, чем их произведения, пусть даже нигде на них не встретишь индейца или коренного жителя (например, картина Торреса «Конструктивная живопись», “Pintura constructiva”). Уругвайца интересовал не сюжет, не представление американца как жертвы или героя национальности, а его логика, его способ видеть мир и представлять его пластически: его абстрактный ум. Торрес Гарсиа подхватил эту традицию, чтобы сформировать чисто американское пластическое течение, Школу Юга, обладающую силой и универсальностью египетского или классического искусства. В 1935 году он требовательным жестом перевернул карту Америки и заявил, что отныне нашим Севером будет Юг. Мы не должны ждать ответов на наши художественные вопросы из Европы или откуда-либо еще. Мудрость, ведущая к конструктивному универсализму, – американская, нужно лишь «вернуться к ее вечным принципам»[151].

Торрес Гарсиа совершил великий подвиг, которого так многие ждали в Латинской Америке. Он основал авангардную и универсальную школу искусства, полностью соответствующую самым передовым тенденциям европейской культуры и в то же время уходящую корнями в американскую почву. Он по-новому разрешил то великое противоречие между национальным и универсальным, с которым сталкивался авангард. Он не стремился универсализировать американские черты или ценности, как это делали креолисты или антропофаги. Он не стремился и американизировать остальной мир, как Хирондо, или акклиматизировать кубизм, абстракцию и сюрреализм в тропических странах. Он сделал нечто иное: показал, что доиспанские мужчины и женщины были создателями первобытного языка, а значит, современниками мужчин и женщин всех времен. Он модернизировал самую архаичную американскую пластическую традицию – геометрическую абстракцию – и привел ее в соответствие с современностью. Кроме того, он сделал еще кое-что, что имело далеко идущие политические последствия: он положил начало радикально антинационалистической школе мысли. Сколько бы ни превозносили Америку Уидобро и Торрес Гарсиа, креасьонизм и конструктивное искусство, как и их ответвление, конкретное искусство, были выражениями культуры, чьи фигуры и символы, даже если они были американскими, не могли быть присвоены никаким патриотическим или персоналистским проектом. Совсем иначе обстояло дело с гаучо, индейцами, крестьянами, чернокожими или жертвами истории из низших классов в целом. В 1940-е, десятилетие, когда в Латинской Америке закончился национализм и был изобретен популизм, геометрическая абстракция стала убежищем художников, отказавшихся служить им. Она своим влиянием очистила культурную атмосферу от идентичностных элементов, которые были в моде как в те далекие 1920-е, так и сегодня, и стала одним из культурных течений, которые с наибольшей силой направили Латинскую Америку к новому горизонту – модерному и универсальному.