Взяв на себя приятную работу по очистке интеллектуального поля от амореев, ханаанеев и филистимлян и зная по отзывам, что в данном слое хранятся самые именитые окаменелости, эта группа будет благодарна, если вы пришлете нам список таких «славных неизвестных». Цель данной просьбы – узнать имена людей, образующих этот приют для душевнобольных, многие из которых будут заколоты и задушены безо всякого сожаления.

Авангард и новые идеи прибыли в Колумбию через порт Барранкилья, проплыли вверх по реке Магдалена до Онды, а затем поднялись в Анды, чтобы достичь отдаленного плато, где Хименес де Кесада основал – а по существу, спрятал – столицу этой страны. Правда, путешествие лишило их бодрости и свежести, и к тому времени, когда они попали за столики кафе «Виндзор» на углу 13-й улицы и 7-го шоссе, в самом центре Боготы, они представляли собой только слабое эхо раскатов и манифестов модернизма, гремевших в самых космополитичных городах континента.

Но отсутствие футуристских криков или дадаистских выходок не должно вводить нас в заблуждение. К 1920 году стало ясно, что в Колумбии что-то происходит. Рамон Виньес, каталонец, который впоследствии будет увековечен в «Ста годах одиночества» Гарсиа Маркеса, с 1917 года стал издавать журнал «Восес», который знакомил публику Барранкильи с именами Аполлинера, Реверди, Клоделя и Жида. Новое находило небольшие пространства для самовыражения, и молодые люди пользовались этими открытиями, чтобы обрести интеллектуальную независимость от предыдущего поколения, поколения столетней давности. Несмотря на расстояния, вот-вот должно было произойти нечто подобное тому, что случилось в Бразилии в 1922 году. Не Неделя современного искусства или что-то в этом роде, но пересечение небольших групп молодых людей разных политических наклонностей, стремящихся встряхнуть страну, избавить ее от традиционализма и спячки, выступив против прошлого с разгоряченной и нередко жестокой риторикой.

Наиболее левые среди них хотели, чтобы Либеральная партия занялась социальными вопросами и секуляризмом и взяла курс, соответствовавший народным чаяниям и аргентинской университетской реформе. Более правые хотели встряхнуть старых представителей Консервативной партии, кротких и измученных рутиной республиканизма и парламентаризма, заставив их пойти по стопам Муссолини в Италии. И те и другие сходились в одном: Колумбия – это страна-музей. Она зависит от столицы, затерянной в Андах, отрезанной от мира и поглощенной играми в грамматику и грезами о классической древности. К этому непреодолимому цеплянию за прошлое добавлялось действие старой Конституции 1886 года, которая вписывала в структуру государства католические и консервативные догмы. Альберто Льерас Камарго, один из представителей нового поколения, говорил, что весь жизненный путь колумбиец проходит под надзором церкви. От колыбели до могилы ничто не ускользает от ее внимания. В то время как на большей части континента в результате подъема авторитарного позитивизма или либеральных режимов вроде эквадорского правительства Элоя Альфаро происходило переосмысление социальных ценностей, Колумбия продолжала находиться под опекой таких деятелей, как Мигель Антонио Каро – возможно, самый образованный человек, когда-либо занимавший президентское кресло, переводчик «Энеиды» и друг Менендеса-и-Пелайо, неизбежным образом, однако, не желавший перемен, пришедших с XX веком.

Кафе «Виндзор» стало местом встречи молодых людей, съезжавшихся со всех уголков Колумбии, чтобы учиться в Национальном университете или попытать счастья на страницах газет. Из Медельина приехал Леон де Грейфф, поэт, уже имевший за плечами плодотворную карьеру антиклерикального смутьяна. Вместе с двенадцатью другими писателями, исключенными из различных учебных заведений, он устроился за столиками кафе «Эль Глобо», чтобы своим журналом «Панида» выступить против ценностей консервативного Медельина. С февраля по июнь 1915 года де Грейфф дебютировал как мятежный ночной певец сатирических баллад, меткими дротиками поражавших пьяное сердце колумбийской богемы. Если модернисты поклонялись лебедю, то де Грейфф – сове, животному лунатическому и мудрому, другу веселья и ночного экстаза. Этот выход за пределы себя был типичен для поэта. Де Грейфф называл себя множеством имен: Лео Ле Грисом, Матиасом Альдекоа, Серхио Степански, Гаспаром фон дер Нахтом, Эриком Фьордссоном… Игривый и язвительный, непочтительный и жизнелюбивый, он был самым музыкальным из поэтов: сатиром, напивавшимся в городке Боломболо с богом Паном, и ребенком, показывавшим чопорному обществу Боготы, как делать пи-пи. Де Грейфф искал и находил жизнь в кафе и кружках Боготы, а в итоге с мудрой самоиронией стал высмеивать все, включая и самого себя. В «Виндзоре» он и карикатурист Рикардо Рендон – еще один панид, бежавший из Медельина, – подружились с Луисом Техадой, Рафаэлем Майей, Луисом Видалесом, Хорхе Саламеа, Херманом Арсиньегасом, Хорхе Эльесером Гайтаном, Эрнандо Тельесом, Хосе Маром, Фелипе Льерасом Камарго и его братом Альберто, будущим президентом страны, а также с «Леопардами» – группой молодых консерваторов, уже в 1921 году терроризировавших как сторонников, так и соперников, обнажая клыки реакции.

Этими пятью ягуарами интеллектуального мира были Сильвио Вильегас, Хосе Камачо Карреньо, Аугусто Рамирес Морено, Хоакин Фидальго и Элисео Аранго Рамос. Молодые ницшеанцы, они отвергали демократию как врага всякого превосходства. Они предпочитали модернистскую аристократию, особенно аристократию Гильермо Валенсии, которая вверяла судьбы человечества меньшинствам избранных. Они вышли на национальную сцену, чтобы словом и делом, а если потребуется – насилием проповедовать необходимость порядка и власти. Ораторы, а не писатели, у Валенсии они переняли также любовь к классике, мраморам, фризам, амфорам, неудачную попытку замаскировать тропический азарт за возвышенной велеречивостью; это побудило Рафаэля Майю, самого сурового обвинителя подержанного эллинизма, окрестить их «греко-латинянами». В менее добрых и более язвительных устах этот ярлык превратился в «греко-кальдасцев» или «греко-кимбайцев»[113].

Как бы то ни было, в 1920-е годы за одним столом оказались самые пламенные правые и самые экзальтированные левые, и вместе они дали начало интеллектуальному пороку Колумбии par excellence: они обвиняли своих врагов в умеренности и мягкотелости. Их предшественники, сентенаристы[114], тяжело пережили Тысячедневную войну 1899–1902 годов между либералами и консерваторами – катастрофу, которая побудила их сгладить крайности и интегрировать умеренных представителей обеих партий в Республиканский союз. Младшему поколению это умиротворение казалось отвратительным, и они стали подражать старшим, но в негативном плане: самые крайние группы либералов и консерваторов объединились, чтобы воспевать войну и дискредитировать «эту абсурдную и необъяснимую мечту под названием мир»[115], как писал Луис Техада.

К 1922 году эти молодые люди стали называть себя архилохидами – тем самым они отсылали к греческому поэту Архилоху – и начали яростные нападки на сентенаристов. Среди них были «Леопарды» Сильвио Вильегас и Хосе Камачо Карреньо, а также поэты Майя и де Грейфф, вышеупомянутый хроникер-фантаст Техада и карикатурист Рикардо Рендон. Как и в случае бразильского авангарда, разные индивидуальности объединились ради единой цели – обновления культурной и политической жизни Колумбии, – однако их представления о том, какими должны быть культура и политика, были противоположны. Они забаррикадировались в офисе газеты «Република» и оттуда запустили свои бомбы – «архилохии», опубликованные между 23 июня и 22 июля 1922 года едкие заметки, в которых они приговаривали представителей прошлого к гильотине.

После распада этой группы Луис Техада и Хосе Мар основали газету «Соль», идеалы которой были близки социализму, а «Леопарды» объявили христианское и националистическое спасение в «Нуэво тьемпо». На протяжении последующих двух лет правые разрабатывали всеобъемлющую доктрину патриотизма, которую они окончательно изложили в своем Националистическом манифесте 1924 года. В нем они заявили, что рабочий поддался «анархическим отклонениям» пролетариата, но крестьяне остаются «душой земли»[116], гарантом национальности и традиции, которую должны защищать консерваторы. Теллурический национализм с одной стороны, авторитаризм – с другой. Ведь «Леопарды» претендовали и на образ всемогущего каудильо, воплощением которого был Боливар в последние его годы. В нем они видели умелого предшественника, который хотел покончить с парламентаризмом и установить вертикальную систему, демократический цезаризм Вальенильи Ланса, способный навести порядок там, где демократия породила анархию. Греко-кимбайская риторика Хосе Камачо Карреньо не оставляла в этом сомнений: «В дряхлой, постыдной, рахитичной Колумбии, этом призраке законности без сурового понятия о креольской свирепости или национальной мужественности, с хлипкой культурой, бездной выброшенных в канавы идеалов, в стране, отступившей от всех принципов, от власти, от церкви, от воинской славы, от властолюбивого произвола, – восстановим же Колумбию Боливара, с терпким духом нашего измученного Отца»[117]. Можно было бы написать более фашистски, но вряд ли более пошло.

Очищались и радикализировались также и левые – благодаря Техаде, настоящему провозвестнику авангарда в Колумбии. Его не признают таковым, потому что он не писал стихов, но в действительности именно он лучше всех прочувствовал и выразил кипение новых времен. В своих хрониках за 1921 и 1922 годы он, непременно с юмором и иронией, рассказывал об изменениях, которые вызывала модернизация городов. Он говорил о красоте новых вещей из отполированных стали и железа – карданных валов локомотивов, пропеллеров или куполов небоскребов. Он решился на откровенные объяснения своего восхищения револьверами и предостерегал от новой тирании гигиены, которая в конечном итоге приведет к запрету целовать девушек без предварительного полоскания рта антисептиком. Также он выступал за новую поэзию «стихов, немного бессвязных, но живых и состоящих из слов, не экзотических, но просто неожиданных»[118].

С 1923 года Техада начал затрагивать в своих хрониках социальные проблемы. Он говорил о сельском коллективизме, критиковал империализм янки и отстаивал внедрение в Колумбии социалистических идей. В том же году Хорхе Эльесер Гайтан писал ему, что нет необходимости покидать ряды либералов, чтобы вести «работу против буржуазии и за экономическое освобождение труда»[119], но Техада уже примкнул к революционным левым. Он не питал никакого уважения к парламентаризму и радовался тому, что Европа подошла к «окончательному распаду старого демократического мира»[120]. В своей последней статье, опубликованной незадолго до преждевременной смерти от туберкулеза в 1924 году, он предсказал создание новых партий, в которых радикальные интеллектуалы и рабочие, разочаровавшиеся в либерализме, объединятся под знаменем коммунизма. Как справа, так и слева молодые колумбийцы, да и вообще юноши по всему континенту стали считать демократию чем-то старым и отжившим.

Политические и эстетические лозунги Техады подхватил Луис Видалес. В 1926 году он опубликовал единственный по-настоящему авангардный сборник стихов, когда-либо изданный в Колумбии, «Звенят звонки», с теми живыми бессвязными стихами, излеченными от экзотики и внутренней ностальгии, о которых писал хроникер. С непринужденным юмором Видалес описал Боготу, полную витрин, кинотеатров и кафе, в которой люди, как дети, ослеплены недавними технологическими переменами: «Люди ехали на своих машинах, поездах, трамваях, автомобилях. / Что они делали? / Они играли, / Они катались на своих больших игрушках, / Они все еще были детьми, / А магазин игрушек на больших колесах летел и летел. / Ах, город детей!»[121]

Наследник антиклерикальной традиции, Видалес сочетал городские пейзажи с насмешками над церковью: «Кресты мира – / Это ловушки, расставленные людьми / Для охоты на Иисуса Христа. / Правда, что дьявол боится креста, / Но Иисус Христос боится его очень сильно / И убегает, где бы его ни увидел»[122]. Этим путем он придет к Колумбийской коммунистической партии, одним из основателей которой станет в 1930 году. Тем временем «Леопарды» пытались захватить Консервативную партию, чтобы превратить ее в фашистскую. Правые становились фашистами, а левые – коммунистами, и все же в 1925–1926 годах идеологи обеих сторон вновь объединились вокруг нового издания. Вместе с Майей и де Грейффом, а также с наиболее близкими к социализму либералами – Арсиньегасом, на которого сильно повлияла аргентинская университетская реформа, и братьями Льерас Камарго – они редактировали «Лос нуэвос» («Новые»), журнал, который в итоге дал имя целому поколению.

Их снова объединил общий враг – сентенаристы; а также то, что в редакционной статье первого номера они назвали «неистовым желанием обновления»[123]. Объединение фашистов и социалистов в одном издании преследовало именно эту цель – заставить страну испытать невыносимое напряжение, подвергнуть критике старые ценности, воспитать то, что Фелипе Льерас Камарго назвал «двумя крайними фалангами», чтобы в их неизбежном столкновении на свободу вырвался, омолодившись, гражданский пыл. Сентенаризм убил страсть граждан, и они хотели возродить ее с помощью указов, воплей и становления политических крайностей.

И на самом деле им это удалось, по крайней мере до 1930 года, причем больше посредством их ораторских выступлений и памфлетов, чем посредством стихов. Потому что на самом деле, за исключением Майи и де Грейффа, «Новые» отнюдь не были верны литературе. Кружки и газеты для них были трамплином в политику, а не лабораториями по экспериментированию с формой, ритмами или темами, и, возможно, именно поэтому – помимо того, что делал Видалес (Грегорио Кастаньеда Арагон был гораздо более робок), – насилие осталось не в искусстве, а в риторике. Это был опасный фитиль, потому что зажечь его могла любая искра, а в 1930 году, когда либералы вернулись к власти после более чем сорока лет в оппозиции, искр полетел целый сноп. Как и во всей Латинской Америке, праздник авангарда заканчивался. Молодые уже не были молоды, «Новые» занимали государственные посты в истеблишменте, Рикардо Рендон застрелился, а Колумбия, верная себе, мало-помалу восстанавливала традицию братоубийственного насилия.