«Начинается настоящая область книжного искусства».

Набор, верстка.

Ожидаем, что пойдет речь о шрифтах, о выборе шрифта в связи с характером издания (научная книга, учебник, беллетристика, детская, справочник) об «игре шрифтами» для выделения особо важных частей текста, о заголовках и т. п.; то есть о том, что должно интересовать всякого, понимающего книгу как «чтиво».

Ничего подобного. Речь идет о гораздо более высокой материи.

«Книжное искусство давно уже вполне правомерно (!) сравнивали с архитектурой. Как там, так и здесь на первом плане (!) стоит задача, называемая тектонической».

И дальше, как по маслу.

«Нижнее белое поле – это фундамент… Ему поэтому надо быть шире остальных полей… Боковое поле внутренней стороны, более близкое к корешку книги, сливается с соседним боковым полем встречной страницы в одно, поэтому в отдельности этому боковому внутреннему полю надо быть уже внешнего краевого поля… Полю подобает быть рамой печатного текста, и если рама слишком широка, она так же убьет текст, как и в том случае, если чересчур узкая не сумеет удержать его в отведенных границах».

А чтобы вам ясней была эта «тектоническая» премудрость – «отодвиньте любую раскрытую хорошо напечатанную книгу от ваших глаз на такое расстояние, чтобы слова и строки сливались в общее пятно».

Какая ослепительная мысль!

Мы, наивные, думали, что достоинства хорошо напечатанной книги выступают при рассмотрении ее на близком расстоянии, при чтении. Оказывается, нет. Надо слить все буквы и строки в одно общее пятно и строить из этого черного сплошняка плюс белые поля архитектурные здания. В этом, оказывается, искусство книги.

Но, в таком случае, при чем тут книга? При чем читаемый текст? Не проще ли взять белый лист бумаги и, располагая на нем черные пятна, решать «тектонические» проблемы? Ведь если все буквы и строки слиты в одно общее пятно, то совершенно же безразлично, что в это пятно слилось – мудрые мысли ученого, вдохновенные стихи поэтов, чудесные детские сказки, адреса телефонных абонементов или сведения о движении товарных цен на зерновые хлеба.

Ведь только при этом условии можно белые поля и черный текст рассматривать как равноправные элементы некоего архитектурного построения и толковать о фундаменте, о раме и о законах цветового сочетания. Только тогда получают некоторый эстетический смысл эти сакраментальные «поэтому надо». В противном случае вся тектоника летит к черту и единственный полноправный хозяин страницы, текст, забирает себе столько места, сколько ему надо и как ему надо, совершенно не считаясь с «художественными» интересами подвластного ему белого поля.

Но какое дело профессору Сидорову до текста? Говоря о виньетках и заставках, он восклицает:

«Украшающая вершину страницы заставка пусть помнит закон полей, о котором мы говорили. Пусть помнит оканчивающая страницу концовка, что ее дело – дать успокоение глазу, поставить последнюю зрительную точку для читателя. Пусть помнят художники-украшатели, что виньетка и заставка должны логически откликаться на ту же прозрачную комбинацию набора, которая дана печатными строчками».

И тут же: «пример связи текста с рисунком в общее декоративное целое». «Рисунок солнца и облаков столь же линеен, прозрачен, отчетлив, как и сама буква. Если рассматривать как первую (!) данность рисунок, то равным образом буквы текста на него откликнулись столь же хорошо. Встреча произошла: большего и не надо (!)».

Кому не надо? Вам, профессор Сидоров, и вам подобным эстетам, книгу не читающим, а созерцающим. Вам, которым поэтому безразлично, кто на что откликается – рисунок на текст или текст на рисунок, для которых и текст и рисунок сливаются в одно декоративное целое.

Ну а тем, кто книги читает, а не созерцает этой переклички, далеко не достаточно, и прав упоминаемый вами книгоиздатель, который выгнал всех художников с их виньетками, заставками, рамами, фундаментами и декоративными целыми. Уверен, что все читатели, не созерцатели, скажут ему за это спасибо.