Тринадцать страничек, не более, посвящает профессор Сидоров «тектоническим» рассуждениям о наборе и верстке. Остальные 72 страницы отданы обложке и иллюстрации, которые, не в пример бумаге и формату, профессор Сидоров причисляет к основным элементам книги.

Верный своему взгляду на книгу как на зрелище, профессор Сидоров начинает: «С общей точки зрения теории искусства зрительного (?), куда войдет и книжное, можно установить некоторые предпосылки основной оценки обложки».

Каковы же эти предпосылки?

«Рожденное из коммерческой рекламы искусство обложки дает возможность увидеть и ознакомится с книгой издали».

Правильно. Обложка – прежде всего реклама книге. Значит, при выборе обложки приходится руководствоваться всеми теми же соображениями, которыми руководишься при всякой рекламе, а именно: кругом потребителей, к которым реклама обращается; уровнем их интеллектуального развития, их психологией. Точным учетом этих данных определяется характер обложки.

Но так думаем мы, а профессор Сидоров полагает совершенно иначе.

«Сделав из обложки какое-нибудь самое невразумительное пятно, можно заинтересовать зрителя настолько, что он неизбежно подойдет и раскроет книгу».

Чего же лучше? Цель достигнута, реклама подействовала. Нет.

«Это прежний эпатирующий, то есть раздражающий нарочно стиль… еще не умерший ныне, но, надеемся, не имеющий дожить до будущего воплощения наших идеалов (!)».

Не знаю, о каких идеалах говорит профессор Сидоров, но считаю, что стиль нарочно раздражающий и настолько заинтересовывающий потребителя, что он неизбежно подойдет и раскроет книгу, – неплохой стиль для рекламной обложки.

Но профессор Сидоров боится рекламного шума. Он находит, что «цель завлечения должна ограничиваться одним: обложка должна быть заметной и привлекательной. Под этим мы разумеем не подачку часто очень пошлым обывательским вкусам, а, скорее, отсутствие чего-то отталкивающего».

Но и это слишком рискованно, и профессор Сидоров с грустью добавляет: «Опасность в том, что в искании заметности и привлекательности нелегко остановиться (!)».

Да, профессор. Реклама такая вещь – как пойдет крыть, так ее ничем не остановишь. Выход один – превратить обложку из орудия агитации и пропаганды книги в произведение искусства.

Так и поступает профессор Сидоров.

«Произведение искусства тогда только оправдано само в себе (!), когда оно блюдет свои собственные (!) законы, не хочет перепрыгивать через собственную голову… Картина должна быть прежде всего картиной, статуя статуей, плакат плакатом и книжная обложка не чем иным, как книжной обложкой… Мы здесь говорим, само собой разумеется, о серьезных (?) художественных задачах обложки. Мы не считаем такими любимую иностранцами рекламу, где даже не на обложке, а на особой обертывающей книгу полоске бумаги напечатано: “новость”, или “удивительно интересно”, или “продано этой книги сто миллионов”».

И делу конец! Обложка благополучно спаслась в тихую обитель эстетики, где не потревожит ее шум мирской жизни.

Но замечательно, что этот маневр профессор Сидоров облекает в форму самого подлинного «прозискусства».

Профессор Сидоров отлично знает, что старая эстетическая церковь сейчас не в фаворе, что надо действовать с умом, надо создавать новую «живую» церковь.

Делается это так.

Для диверсии горячо протестуют против обложки как самоцели, а затем вместо единственно логической с производственной точки зрения связи обложки с потребителем книги подставляют ее связь с текстом книги. Получается очень убедительно и производственно.

Но что такое эта связь обложки с текстом? Да то же, что и сливание заставки с набором в одно декоративное целое. Обложка и текст перекликаются, а читатель и книгопродавец недоумевают, – какова же их роль в этом любовном дуэте, где, как мы уже знаем, все дело в том, «чтобы произошла встреча»?

Вот где опасность производственной фразеологии в устах эстета выступает особенно ярко. Те же как будто слова, а смысл совсем другой.

«Когда рисует обложку художник, не знакомый даже с общим характером книги, он непоправимо грешит… Еще больше грешат современные, русские особо, мастера обложек в том несказуемом (?), что, может быть, лучше всего было бы назвать стилем обложки, ее чудесным и полным соответствием с книгой. Нам как читателю является совершенно ясным, что легкий грациозный (?) какой-нибудь рисунок нельзя поместить на обложке книги грандиозно-трагического (?) содержания. Что нельзя дать обложку для научной книги в тех же формах, как для сборника легкомысленных стихов. Что нельзя безнаказанно переносить рисунок обложки с одной книги на другую, ей совсем не соответствующую по теме, как это однако делалось у нас неоднократно. Сколько грехов!»

Какая чудовищная смесь эстетического поповства (грехи, грешить) с якобы «производственными» требованиями связи обложки с книгой!

Да, нельзя сделать хорошую обложку, не зная содержания книги, нельзя лепить одну и ту же обложку на разные по характеру книги, но не потому, что тогда нарушается какая-то «несказуемая» связь с текстом, а потому, что тогда обложка будет рекламировать только себя, а не книгу; потому что не зная с чем и к кому обращаешься, нельзя удачно рекламировать.

«Несказуемая» связь обложки с текстом требует, чтобы обложка на книге стихов Пушкина была бы другой, чем обложка на книге стихов Лермонтова, потому что стихи разные. А вполне «сказуемая» логика книжного дела говорит, что если и Пушкин и Лермонтов изданы в одном и том же издательском плане (например, академическом), то обложки должны быть одинаковы, потому что этим подчеркивается единство этого плана.

По этой же производственной логике следует, что одна и та же книга должна иметь разные обложки в зависимости от того, среди каких групп читателей она будет распространяться. А «несказуемости» до этого никакого дела нет – какая разница, в чьем присутствии и где произойдет «чудесная перекличка» обложки и текста!

Для иллюстрации своей теории – или, по его выражению, «теоретического течения мысли», – профессор Сидоров прилагает снимки с различных обложек, снабжая каждую краткой оценочной резолюцией. В этих резолюциях эстетский характер профессора распускается пышным павлиньим хвостом.

Совершенно не считаясь ни с характером изданий, ни с читательской психологией, ни с временем появления обложки, профессор Сидоров разглядывает каждую обложку в отдельности, в себе, как любитель-коллекционер, и высказывает свои личные вкусовые оценки, облекая их по возможности в наукообразную форму. Например: «Слишком щедрая роскошь орнамента… Перегруженный верх обложки, не совсем оправданные детали надписи… По существу, малохудожественная сенсация… Фигуры слишком мелки и разбросаны, нет органической связи… Внизу слишком много печати» и т. д. в том же роде.

Было бы бесполезно просить у профессора Сидорова объяснений на счет того, что означают выражения «слишком щедрые, не совсем оправданные, малохудожественные» и др. И почему все это плохо? Профессор Сидоров скажет, что здесь мы имеем дело с «несказуемым», с «эстетической ценностью», которую можно только чувствовать.