Как правило, высказывания об иерархическом устройстве Церкви у догматистов XX в. представляют собой формат её управленческой структуры. Они касаются не столько самой Церкви как органической реальности (как это мы видели у святых отцов), сколько тех внутренних сил её, которые, взаимодействуя друг с другом, управляют или находятся в управлении, – т. е. эти высказывания касаются собственно иерархии, возглавляющей масштабы церковного бытия.
Так, например, повествует об этом предмете митр. Макарий (Булгаков): «Устройство Церкви состоит в том, что она разделяется по составу своему на две существенные части – паству и богоучреждённую иерархию, поставленные в известном отношении между собою… всё (же) стройное тело Церкви, образующееся из столь разных и премудро расположенных между собою членов, имеет единую главу в самом Господе Иисусе Христе»[377]. Эта вертикаль церковного устройства именуется «иерархической», «властной»[378], представляющей отношения «начальствующих и подчинённых»[379], или «управляемых»[380], «подначальных»[381], имеющих между собой «такое же отношение, как душа к телу и ум к душе»[382].
Согласен с ним и еп. Сильвестр (Малеванский): степени священной иерархии предназначены быть «посредствующими органами» между Главой Христом и телом Церкви[383]. Сам Христос «настолько признавал их (эти органы) необходимыми для Церкви, что по Его мысли без них совершенно не могло бы достигаться её назначение и сама она существовать не могла бы»[384]. Епископ (тогда ещё архимандрит) Сильвестр, ссылаясь на сщмч. Климента Римского, прямо уподобляет иерархическое устройство Церкви устройству светских учреждений, снованных на вертикали власти: «(в Церкви) так необходима иерархия, как необходимы в благоустроенном обществе или войске правители или начальники… каждый в своём чине исполняющие приказания (высших и руководящие низшими)»[385].
Прот. Н. Малиновский говорит о данном предмете в тех же самых терминах и понятиях: «власти», вручённой Христом священной иерархии, «а не всему обществу верующих» для управления мирянами, «благодатных полномочий» служения и учительства[386]. В подобном смысле учат об иерархическом устройстве Церкви и другие представители русской догматической мысли.
Идея трёхчастного устройства Церкви проглядывает в этой системе взглядов весьма отчётливо, хотя, повторимся, и имеет, как правило, форму внутренних ей иерархических сил: Христос, иерархия, народ.
Однако масштабы самой Церкви и, можно сказать, проблематика иерархии самого экклезиологического бытия также, хотя и в ином ключе, оказываются не чужды богословской мысли, предваряющей время экклезиологии кафоличности. Так, предмет внимания догматической, а отчасти и канонической мысли представляет соотношение вселенского и местного масштабов бытия Церкви.
Еп. Сильвестр, последовательно употребляя выражение «частная Церковь», категорически отказывает идее «подчинения всех частных Церквей» одному земному центру или одному епископу[387], при этом полагая их именно «живыми частями одной и той же рассеянной по всему миру Вселенской Церкви», «стоящими совершенно отдельно и независимо одна от другой»[388]. Нет смысла изыскивать и приводить многочисленные свидетельства такого подхода; до 1932 г. его можно почитать практически всеобщим, по крайней мере, в русской богословской мысли, что признаётся и самими его противниками – представителями евхаристической экклезиологии[389].
Именно подобный взгляд на устройство Церкви прот. Н. Афанасьев, а за ним и его ученики, называют «универсалистским», «вертикальным», законническим и авторитарным, объясняя его доминанту в церковной мысли прошлого зависимостью от влияний Запада и отходом от древнего Предания Церкви. Конечно же, мы не можем согласиться с такой мыслью. Никто из самих представителей догматической мысли не усматривает в подобном устройстве Церкви столь значимой и фактически неразрешимой, например, для о. Н. Афанасьева, проблемы совокупления противопоставленных впоследствии:
• любви и власти,
• авторитета и принуждения… и даже
• свободы и закона[390].