У целого ряда выдающихся богословов XX века, таких как прот. Г. Флоровский[1081], преп. Иустин Попович[1082], прот. С. Булгаков[1083], протопр. Н. Афанасьев[1084], протопр. А. Шмеман[1085], митр. Антоний (Блюм)[1086] и других, мы встречаем выражение «Богочеловеческая природа Церкви» («Богочеловеческая сущность Церкви», «Богочеловеческая суть Церкви», а иногда и «Богочеловеческая энергия Церкви»). Подобное словоупотребление уже стало историческим фактом. Более того, такое словоупотребление перешло в сегодняшний, XXI век. Мы встречаем подобные выражения, например, в «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви» (раздел I.2)[1087]; можно встретить их и в некоторых современных научно-богословских и педагогических трудах[1088]. На уровне обиходного сознания в современной Церкви подобные выражения также представляют собой вариант нормы[1089].

В чём же неверность – а в догматическом отношении весьма глубокая неверность, даже недопустимость данного понятия, – «Богочеловеческая природа Церкви»?

Ещё в первой половине IV века свт. Афанасий Великий с полемике с арианством показал и доказал, что нет и не может существовать такого понятия как «богочеловеческая природа» – нет и не может существовать в применении к чему бы то ни было. Природа Божественная и природа тварная, по мысли свт. Афанасия, настолько и радикально инаковы друг по отношению к другу, что между ними лежит абсолютно непроходимая пропасть[1090]. Между ними нет и не может быть какого-либо смешения или какого-либо промежуточного состояния на природном уровне; и, таким образом, проблема общения несообщаемого, т. е. Божественной и человеческой (тварной) природ – проблема, которую Арий пытался решить с помощью изобретения природы-посредника – может быть решена лишь через ипостасное бытие, способное соединить в себе несоединимое по природе. Эта мысль равно относима как ко Христу, так и к нам, членам Церкви, и, наконец, к самой Церкви.

Наименование «Богочеловек» возводится именно к ипостаси Сына Божия, изначально и предвечно Божественной, но ставшей сложной после принятия, воипостазирования в себя природы человека. «Вы – боги» (Ин. 10:34), – говорит Господь о тех, кому надлежит обожиться в Церкви; и это наше богочеловечество, богочеловечество Церкви Христовой (о которой прп. Иустин Попович говорит, что она есть «Богочеловек, продолженный во все века»[1091]), богочеловечество каждого из её членов – есть богочеловечество, возводимое к человеческим ипостасям, равно как и понятие о богочеловечестве Церкви возводится к соборно-ипостасному аспекту ее бытия, как конкретного соборного организма. «Богочеловеческий организм Церкви» должен рассматриваться в свете ипостасного богословия, но вовсе не как категория природы или сущности. Нет и не может быть «богочеловеческой природы» Церкви, но есть «богочеловеческий организм» Церкви, её богочеловеческое ипостасное, соборно-ипостасное бытие.

Конечно, именно такое понимание имели в виду упомянутые выше выдающиеся богословы XX века, хотя и не были точны в выражении своего понимания. Подобные исторически обусловленные неточности мы встречаем, например, у того же свт. Афанасия Великого (в отношении употребления понятия «ипостась» в триадологии), у свт. Кирилла Александрийского (в отношении употребления понятия «сущность» в христологии), у свт. Иоанна Златоуста, и у других святых[1092].