Человек, вообще творение, принципиально историчны. История есть своего рода составляющая часть, измерение тварного бытия. Смысл истории, о котором задумывались многие человеческие умы – если говорить о нём просто, – состоит в осуществлении замысла Божия о человеке, или о Церкви, потому что человек замыслен Богом именно как Церковь. И создан Богом как потенциальная Церковь, как Церковь в возможности своего бытия. И хотя смысл истории, казалось бы, чрезвычайно прост, однако его осуществление, то есть реальное течение истории, являет собой такую грандиозную сложность, которую весьма непросто описать с помощью формул и закономерностей.

Прп. Иустин Попович, выдающийся экклезиолог XX века, говорит об этом смысле истории как об «охристовлении» и «отроичевании» человеческого бытия[1074]. Эти понятия нам дают больше пищи к размышлению, больший объём богословской мысли, чем традиционное святоотеческое понятие «обожения» – безусловно, ключевое в аскетическом богословии и церковной сотериологии и антропологии.

Время предельных вопросов экклезиологии – а это именно наше время, XX и XXI веков – придаёт антропологии экклезиологическое измерение, интегрирует друг с другом эти два важнейших направления в догматическом богословии. С другой стороны, экклезиология в своём предельном виде с необходимостью должна включать троический контекст, должна быть соотнесена с триадологией – настолько, насколько сама Церковь Христова является образом и подобием Святой Троицы. В таком богословском контексте, на стыке антропологии, экклезиологии и триадологии, и формируется совершенно новое направление в богословской науке – богословие истории.