Жертва Церкви, особо остро осознаваемая самой Церковью и её богословием в эпоху её кенозиса, и особенно тогда, когда этот кенозис приближается к заключительной своей фазе, находит свои проявления и актуализацию в различных масштабах экклезиологического бытия и отображается в различных практических задачах своего времени, стоящих перед Церковью.
Колливады первыми почувствовали значение этого в особом историческом смысле жертвенного характера своей эпохи. Это значение в их глазах – и с учётом стоящих перед ними конкретных исторических задач – было связано с укреплением и возвращением ослабленного или утраченного в сознании многих людей жертвенного духа христианства, с усилением евхаристичности общинной, приходской жизни, а значит, в конечном итоге, и с жертвою всей Церкви, с её соучастием в Жертве Христовой.
Уже в XX веке, когда кафолический масштаб экклезиологии (а вместе с ним и сам догмат о Церкви как таковой) станет главным предметом внимания богословской мысли, этот жертвенный характер эпохи будет верно подмечен богословами, составившими так называемую школу евхаристической экклезиологии. Однако их богословские выводы окажутся тупиковой ветвью. Обращение внимания на Евхаристию, казалось бы, делает эту школу продолжателями дела колливадов[877], однако отождествление в её богословии Евхаристии и церковного бытия, Евхаристии и Церкви (фактически сужающее понятие Церкви, в той или иной форме отрицающее бытие Церкви как исторический путь со Христом и ко Христу, нечувствительное к смыслу этого пути), представляет их скорее как идеальных «мечтателей о будущем», чем как реалистов, ищущих ответы на исторические вопросы в самой истории[878].
Другое магистральное направление русской богословской школы XX века – неопатристического синтеза – подойдёт к этому вопросу с другой стороны; их подход будет исходить из истории. Последний крупный представитель этого направления мысли, архимандрит Софроний (Сахаров), ясно обозначит вопрос о жертве Церкви как о жертве каждого, отдельно взятого человека, церковного члена, и, вместе с тем, как о личной жертве кафолического масштаба[879]. Начиная с В. Н. Лосского, и заканчивая о. Софронием, вопрос о жертве Церкви будет пролонгирован до пневматологического и, одновременно, лично человеческого, общинного и вместе кафолического масштаба, окончательно принципиально выведен за границы чисто сакраментологического, чисто евхаристологического, чисто христологического контекста[880].
Евхаристия Церкви как Жертва Христова и как личная жертва Церкви – как единство этих двух аспектов, так и смысловой зазор между ними составят важнейшую область осмысления кафолической проблематики Церкви в XX веке.