Итак, два наиболее монументальных взгляда на историю (взятую как предмет богословского осмысления), представленных в золотом веке святоотеческой письменности, представляют собой концепции полярные в своих основных положениях и внутренних интенциях.

Евагрий утверждает синергию, которая парадоксальным образом разрушает человека; блаж. Августин, совершенно напротив, отрицая синергийный труд Бога и человека в истории, фактически упраздняя свободное[622] произволение человека, вместе с тем утверждает самого человека (вместе с общинным бытием и кафолической Церковью) как «факт истории», переходящий в вечность. И согласно Евагрию, и согласно блаж. Августину история оказывается законосообразна, но если у Евагрия история расщепляет человека, в конце исторического пути лишает его личности, собственного ипостасного бытия (человек оказывается у него в конечном счёте не просто духовен, но божественен, переставая быть при этом человеком), то для блаж. Августина, в определённом смысле совершенно напротив, человек, участник Града Божия, оказывается чрезмерно «духовен и даже божественен» уже на самых первых шагах своего исторического пути с Богом – он увлекается и водительствуется Богом до такой степени Божественного участия, при которой собственно человеческому остаётся лишь формальное место в этом процессе. Блаж. Августин погрешает против личных отношений (как Святого Духа к другим Лицам Святой Троицы, так и человека – к Божественным Лицам, а также другим человеческим ипостасям[623]), выражаемых, в том числе, с помощью понятий «образ бытия» и «образ действия»[624]; тогда как Евагрий погрешает против самих лиц – против кафолического и иных образов бытия Церкви, а также против каждого человека, представляя его как Церковь в перспективе деперсонифицированным, или обезличенным[625]. Учитывая сказанное, проблема осмысления свободы человека в историческом процессе по-прежнему (как и в III веке) сохраняет свою актуальность.

Пытаясь глубоко проникнуть в смыслы истории, человеческий ум наталкивается на исторические же препятствия, преждевременное преодоление которых порождает трагические ошибки.

И вместе с тем, оба богослова вносят важный вклад в богословие истории: один[626] – утверждая двигателем истории синергийный путь человека к Богу, другой[627] – утверждая кафолическую модель Церкви, главного двигателя исторического процесса. Иные отцы и учителя Церкви, такие как свв. Макарий Египетский, Иоанн Кассиан, а впоследствии Максим Исповедник, Фотий Константинопольский и проч., шествуя царским путём Церкви, будут исправлять ошибки своих собратьев, принимая и сохраняя от них подлинно ценное.