Тертуллиан, вместе с Климентом Александрийским, представляет одну из первых попыток систематического подхода к богословскому осмыслению истории.
Эта попытка являет собой характерный образец гения и силы человеческой мысли, вместе с тем обнаруживая и её ограниченность и слабость – неспособность выйти за пределы человеческой логики.
Зарождающаяся триадология выступает у Тертуллиана отправной точкою его историко-богословской концепции. Так, хотя мы видим у Тертуллиана вполне характерное вообще впоследствии для Запада и для всякого вообще западного богослова утверждение единосущия Отца, Сына и Святого Духа, выраженное ясными и точными выражениями[364], однако триадология для него не представляется самодостаточным предметом мысли. Тертуллиан[365] ставит перед собой задачу осмысления взаимоотношений Лиц Святой Троицы и человека, творения: в контекст этой проблемы он вписывает и внутритроичные отношения. Результатом такой постановки вопроса становится ложная идея, поставляющая бытие Сына и Святого Духа в зависимость от домостроения человеческого спасения. Согласно его взгляду, Божественные Лица Сына и Святого Духа, хотя и единосущны Отцу, но в своём реальном бытии отнюдь не предвечны, но получают его в истории: Сын перед созданием мира, а Дух – перед сошествием на апостолов и образования Им Церкви[366]. В силу такой зависимости Святая Троица наделяется им чертами человеческой ограниченности, что и составляет собственно специфический характер Тертуллианова субординационизма.
Закономерным следствием и, своего рода, оборотной стороной такой позиции становится следующий и ещё дальше уводящий от церковного богословия шаг: процесс разворачивания в истории Святой Троицы переносится на жизнь человека – члена Церкви. Человек становится не просто синергийным соработником Богу в деле своего спасения, но он становится участником, соучастником онтологии внутритроической жизни; проще сказать, Святой Дух не просто сходит на человеков и образует Церковь, но, словно подобно Сыну Божию, Сам «воплощается» в церковных членах. Очевидны логические следствия такой идеи: понимание святости церковных членов как фиксированного, совершенного состояния, невозможность для них падения и, соответственно, покаяния и т. п. Всё это – типичные черты монтанизма – ереси, в которую и удалился, отпав от Церкви, Тертуллиан в последний период своей жизни.
Эти тенденции вполне характерно проявляют себя в Тертуллиановом учении о богопознании, представленном, в том числе, в источниках домонтанистического периода его жизни[367]. Его знаменитая максима «Ничего не знать против правила веры значит знать всё»[368] отрицает как необходимость, так и саму возможность развития человека внутри Церкви. Подходя к рассмотрению Священной Истории со стороны всеобщего её порядка (исторические эпохи Отца (Ветхого Завета), Сына (Нового Завета) и Святого Духа (время Церкви Христовой)), Тертуллиан, вместе с тем, отрицает «священную историю» отдельного человека, отрицает процесс духовного развития в человеке, развития его отношений с Богом[369] – погружает человека в состояние статики якобы воспринимаемой им от Бога «божественной жизни». Характерны слова, сказанные им о тех людях, в жизни и истории которых продолжается процесс развития отношений с Богом: «Где ищут Бога, там нет и истины»[370], «Если они до сих пор ищут, то еще не имеют; а поскольку не имеют, то еще не уверовали и не суть христиане»[371].
Учение Тертуллиана о Предании также свидетельствует о его взгляде на историю и её богословское осмысление. Во многом совпадающее с тем, что мы видели у св. Иринея Лионского, оно, прежде всего, оказывается интересно не само по себе, а теми экклезиологическими выводами, которые делает из него сам автор; эти экклезиологические выводы и составляют, собственно говоря, его оригинальность[372]. Заключенная в противополагании подлинного Предания (опыта Церкви, включающего всё её достояние) и предания ложного (лежащего совершенно за пределами достояния Церкви и никак с ним не пересекающегося)[373] своеобразная статика состояний, хотя и не отрицает историю – в чём-то даже наоборот[374], – однако вносит в неё тот же самый элемент детерминизма и «чёрно-белого» мышления, который характерен для исторической концепции Тертуллиана в его попытке ответа на загадку «таинственного треугольника» в целом. История Церкви оказывается в изображении Тертуллиана потенциально статична, вписываясь в общий контекст его учения.
Итак, обоюдная несвобода Бога и человека, взаимообусловленный детерминизм составляет главную черту его историко-богословской концепции. Вместе с тем, учение о трёх эпохах мировой истории представляет собой важный вклад в последующую историко-богословскую мысль. Попытка Тертуллиана отличается характерными чертами западной богословской мысли – вниманием к общему и целому, с опасностью упущения частного, особенно близкого человеку и важного для него.