В вопросе практики Причащения святые отцы обращали внимание, прежде всего, на смысл происходящего, а не на форму, не выдвигая ту или иную рекомендацию относительно Причащения человека в качестве категорического универсального требования. Смысл редкого Причащения виделся им в глубокой подготовке ко встрече со Спасителем. Смысл Причащения частого – в частом общении с Ним при подготовке, быть может, иногда и менее глубокой, но неослабевающей. Если же редкое Причащение – причина не глубокой подготовки, но духовного расслабления, или частое Причащение – причина не духовного напряжения, но духовного бесчувствия, то в этом и состоит ненормальность ситуации, против которой выступали святые независимо от того, на какой из двух моментов они делали упор – на частоту Причащения или на подготовку к нему.

Так, ни частота, ни подготовка сами по себе не могут рассматриваться в качестве цели, ибо они суть средства, направленные на то, чтобы синергийный процесс таинства приносил в человеке плоды Причащения, исправлял его падшую природу, действенно осуществлял его духовное движение и изменение[1747]. Поскольку каждый человек имеет свою духовную меру, свои силы, свои особенности духовного устроения, то и для каждого конкретного человека Причащение Святых Тайн должно совершаться с индивидуальной мерою как регулярности, так и подготовки. Ведь то, что для одного человека является чрезмерным, крайностью, то для другого может быть нормой. Для иного требуется большая внешняя и внутренняя подготовка, для иного – большая частота, иной способен сочетать и то, и другое. Церковь знает примеры и прп. Марии Египетской, и св. прав. Иоанна Кронштадтского, которые совершенно различно решали этот вопрос.

Тем не менее, для каждой исторической эпохи характерны свои органические особенности церковной жизни, в число которых входит и участие человека в церковных таинствах. Ведь Церковь, подобно горчичному древу, выросшему из семени-Христа, растёт в истории. И хотя сама она молодеет[1748] и вечно молода Христом, но люди – её члены – в разные эпохи исторического бытия неодинаковы.

Наше время в чём-то оказывается похоже на первые века христианства, когда множество вчерашних язычников, подобно детям, приводились ко Христу и питались нетвёрдою пищей. Неслучайно Климент Александрийский (учитель III века, как раз того времени) использует очень специфический, редкий и даже уникальный в святоотеческом богословии образ Евхаристии – образ молока[1749]. Сегодняшний человек, человек состарившегося мира, только что пришедший в Церковь, окружённый искушениями, невиданными прежде, отягощённый зависимостями (специфическим явлением XX–XXI веков), во многом подобен младенцу. Так бывает подобен младенцу глубокий старик, неспособный уже к твёрдой пище. Сколь часто состояние такого человека требует мелких, но частых шажков; мало-мальски значительные усилия его отяготят и остановят на пути к Богу. Но молоко Святого Причащения способно взрастить его немощные силы (заметим, силы, а не бессилие), синергийно питая их[1750].

Закономерно, что именно сегодня (хотя этот процесс начался ещё в XVIII веке греческими отцами-колливадами) всё более настойчиво ставится вопрос о частом Причащении мирян. Частое и даже непрестанное Причащение мирян возрождается ныне во многих храмах именно потому, что само наше время уподобляется, хотя и как бы в некоем отражении, первым временам христианства.