Святые отцы различно формулируют значение истории Церкви в мире: спасение человека и соучастие Церкви в деле Христовом, восполнение числа святых и достижение таинственной полноты Церкви, таинственное очищение Церкви в своих членах и др. Но, в конечном счёте, все эти аспекты сводятся к единой предельной точке, лежащей за гранью истории, равно как и за гранью нашего о ней знания, к тому, что мы можем назвать тайной этого исторического пути; в особенности же тайной его окончания, тайной кенозиса и Креста Церкви.

Несомненно, что тайна Креста Христова продолжается в этой тайне Креста Церкви.

Схождение Христа во ад прообразует схождение Его Церкви во ад «богооставленности». Этот кенозис Церкви проживается и её членами, несущими в себе не только жизнь общин, но и кафолическую полноту всей Церкви, в свою личную духовную (хотя и динамически изменяющуюся) меру каждого. Так, именно о приближении последних времён свидетельствует личный внутрицерковный[1515] опыт отношений с Богом преподобного Силуана Афонского, а затем и его ученика архимандрита Софрония (Сахарова), началом и опорою которого стали слова откровения Христова: «Держи ум твой во аде и не отчаивайся»[1516]. Предчувствие Креста Церкви с особой силою было выражено в богословии – да и самой жизни – архимандрита Софрония, переживавшего вселенскую боль за всё человечество, и, вместе с тем, за каждого человека как за часть единого целого (ещё не Церкви!), но расколотого ипостасного бытия тварного мира.

Но тайна богооставленности продолжается тайною Воскресения.

Тайна Креста Христова состоит не в одном Его Воскресении, но в совоскресении с Ним Церкви. С момента сошествия Святого Духа на апостолов эта тайна стала достоянием и жизнью Церкви. В отличие от неё, тайна кенозиса и Креста Церкви сокрыта в будущем.

Хотя и адресованная миру, эта тайна не может состоять в обязательном блаженном совоскресении со Христом и Его Церковью всего мира, потому что «свобода – великий дар, но страшный»[1517]. «Стяжи дух мирен, и вокруг тебя спасутся тысячи», – эти слова прп. Серафима Саровского, применённые уже не к отдельному человеку или даже общине, но ко всей полноте кафолического бытия Церкви, заключающего в себя бытие людей и общин, могут служить, казалось бы, некоторым основанием для спасения всего мира; но всё же это не так. Всеобщий апокатастасис[1518] во блаженстве – идея, питающая «оригеновым молоком»[1519].

И тем не менее «мы должны всем промышлять спасение и молиться за всех… (хотя) ни откровение, ни опыт не дают нам полагать, что все спасутся»[1520]. Кенозис Церкви есть предельное напряжение всех своих сил Церковью, до их полной самоотдачи; но, как и всё, принадлежащее кафолической полноте Церкви, её кенозис – в личную меру каждого, – становится личным[1521] достоянием её частей и членов[1522]. «В многоипостасном бытии человечества: каждая личность призвана вместить в себе полноту всечеловеческого бытия, никак не устраняя прочих личностей, но входя в их жизнь как существенное содержание её, и тем утверждая их персональность»[1523], – говорит архим. Софроний. Это личное вхождение в жизнь всего мира, и, вместе с тем, отвержение миром, – такова главная характеристика как Христова, так и подлинно христоподобного кенозиса, кенозиса Церкви.

Вся Церковь, всецело, во всём должна уподобиться Христу и осуществить в себе всецелое содержание Его Подвига, осуществить «исчерпывающую степень «истощания»»[1524]; в конце концов, «перед нами в какой-то момент встанет задание – единоборства со всем миром»[1525].

«Бог нас оставляет, чтобы дать нам возможность уподобиться Ему воистину, с разумом, тогда все мы слабеем и изнемогаем, тогда многие готовы в ужасе бежать от предстоящего им зрелища, от тяжёлых и «бесплодных» страданий богооставленности… Боль, в настоящей форме жизни нашей, убивает нас. Но когда сила Божия входит в нас потоком неумирающей бытийной силы, тогда мы полны любви небесной, которой свойственно совмещать в себе все образы своих выявлений: блаженство непреложной вечности и глубокое сострадание всякому тварному существу в его мучительной борьбе за существование. В душе нашей соединяются сразу и радость, и страдание. Думаю, что это останется с нами вечно, если мы сохраним данную нам Им любовь»[1526].

Эти слова архимандрита Софрония, из всех богословов XX века, возможно, наиболее полно и глубоко прочувствовавшего и прикоснувшего к проблемной «ткани» конечного смысла истории – к тайне кенозиса Церкви, – тем не менее, не дают нам раскрытие самой тайны. Они оставляют ощущение её величия и её значения для Церкви и каждого из её членов.