Есть ли у истории своя логика?

Этим вопросом вновь и вновь задаётся внецерковная историософия, но лишь в русле богословия Церкви ответ на него не будет грешить критической односторонностью. Церковь Христова – этот невидимый стержень истории – определяет её ход, её закономерности, этапы и эпохи, включая, как это ни парадоксально, положение самой Церкви в мире, влиятельное и торжествующее или умаленное и гонимое.

Богословие истории однозначно отвечает на поставленный вопрос: да, у истории есть своя логика, и эта логика – именно путь Церкви, путь, продолжающий и повторяющий в своих основных чертах, закономерностях и ступенях путь земного служения Её Главы Христа. История Христа, Его земного служения прообразует путь и историю Церкви. Совершенный исторический путь святой и кафолической Церкви несёт на себе отпечатление тех вех и тех закономерностей (как в своём внутреннем развитии, так и в отношении с миром), которые раз и навсегда осуществились, и стали достоянием вечности в земном пути Христовом.

Путь этот может быть выражен просто, хотя и имеет в себе далеко не одно измерение:

1. Дела, выраженные в заповедях Христовых, выступающие образами (греч. – «τρóπος», образ, способ) и примерами для поступков и дел каждого человека, направляющего свой путь к Богу.

2. Учение, выраженное в словах (греч. – «λóγος», слово, смысл), единящее людей во Христе и свидетельствующее о том, какова должна быть жизнь человека с Богом, свидетельствующее о подлинном облике природы и личности человека.

3. Жертва, совершённая на Кресте, погружение в смерть, молчание и мрак «богооставленности», являющая миру и человеку реальность сверхприродного, Божественного бытия Христа (ср.: греч. – «ἔκστᾶσις», исступление, выход[1378]), переданная в евхаристическом со-бытии со Христом, испытываемая членами Церкви через обожение в приобщении к Его самоотвержению и кенозису.

Обозначенные составляющие наследия Христова человеку не есть лишь сосуществующие стороны Его подвига. Их можно проследить именно как путь, как постепенно вызревающую последовательность, поступенность Его подвига: от дел, чудес, совершаемых Христом в помощь страждущему человеку, до Его Жертвы Крестной; от подаваемого и постепенно приоткрываемого Им образа Божественной и Богочеловеческой жизни до очевидной и всецело открытой человеку реальности этой жизни и этого бытия.

В своём историческом движении и развитии отдельный человек, член Церкви, в своих особенных формах[1379] проходит этот универсальный путь богочеловеческого бытия, который открыл и передал Церкви Христос – путь, обнимающий Его общественное служение, от Крещения и до Крестной смерти и Воскресения[1380]. Но этот путь Христов продолжается не только как путь со Христом отдельного человека.

Как мы показали в предыдущих главах настоящей монографии, отдельный человек, будучи церковным членом, также есть Церковь и есть модель всецелой и кафолической Церкви. С другой стороны, если человек, взятый в своём «внутреннем составе», есть Церковь[1381], то и всецелая Церковь есть, напротив, «собирательный человек»[1382]. Эта собирательность, соборность[1383], даже все-человечность не есть простая совокупность людей, членов церковных; прежде всего, её основание коренится во Христе, единственном, Кто обладает всецелой и всесовершенной природою человека[1384]. Он, Глава Церкви, есть подлинный Всечеловек[1385]. Он – коренной и начальный источник природы Церкви, то есть обоженной природы человека, которою уже вслед за Ним постепенно становятся обладателями церковные члены. Путь Христов вновь совершается и продолжается, хотя уже и иным образом, в этом «всецелом человеке» – единой и кафолической Церкви Христовой, реальном и живом организме кафолически-ипостасного бытия. Подобие Церкви Христу, своему Главе, означает то, что ей в своей истории, хотя и своим, особым образом, но надлежит пройти весь Христов путь, что Церкви надлежит особым образом повторить весь путь земной жизни Христа, Его общественного служения Богу и человеку.

Обратим внимание на следующий аспект этого пути: чем больше открывал Христос Себя миру – открывал как Своё Божество, так и Своё совершенное человечество, Себя как Личность, Божественную Ипостась, – тем больше мир отдалялся от Христа, тем больше становилось напряжение между Христом и миром, тем больше становилась очевидной дистанция между каждым проявлением совершенства во Христе и каждым проявлением несовершенства в окружающем Его мире.

Весь процесс домостроительного пути Христова обычно именуется кенозисом[1386] Сына Божия – Его добровольным умалением (буквально – «опустошением») Себя ради спасения человека, начиная с Боговоплощения[1387] и заканчивая Его Крестной Жертвою[1388]. Шире – это понятие кенозиса некоторыми православными богословами употребляется по отношению и ко всей Святой Троице[1389]; хотя подобное употребление этого термина может иметь определённые оговорки. Употребимо понятие кенозиса и по отношению к призванному «подражать Христу»[1390] и «уподобляться Ему»[1391] человеку; но также – и ко всей Церкви, подражающей Христу в своём служении и продолжающей дело Христово, совершающей свой исторический путь независимо от отношения к ней окружающего её мира. Откровение ап. Иоанна Богослова таинственно показывает общие очертания этого кенотического пути Церкви – от тысячелетней экуменической (вселенской) доминанты[1392] до всеобщего отвержения в эпоху правления антихриста.

Хотя под кенозисом понимается весь исторический процесс самоотдачи себя миру Христом, а затем и Его Церковью, однако, особенным образом это именование присуще окончанию такого процесса и пути, его заключительному этапу, характеризуемому наибольшей степенью и полнотой «опустошения», радикального самоотвержения. Крест всецелой Церкви, прообразованный сперва в крови её мучеников, а затем и Голгофе целых Поместных Церквей[1393], предлежит последним временам бытия мира[1394].

Как происходит это развитие кенотического пути Церкви, вообще следование единой Церкви богочеловеческой логикой пути Христова? Какое значение и место в этом кенотическом движении имеют эпохи церковного торжества, хотя и оставшиеся в прошлом, но всё же принадлежащии истории? Ответы на эти вопросы далеко не очевидны и требуют отдельного и обстоятельного богословского рассмотрения.