Дело единой Церкви Христовой в истории всемасштабно и всеохватно. Её конечная историческая победа, то есть историческая победа её как целого, принадлежит эсхатологии, принадлежит окончанию истории, принадлежит вечности, выходит за пределы истории[1377]. И вместе с тем, временные победы Церкви на пределах истории – совершившийся факт прошлого – имели несомненное значение для жизни человека и социума, а, значит, в каком-то смысле и для жизни самой Церкви. Каково же это значение? Как оценить его в перспективе очевидно необходимого исторического видимого поражения Церкви перед лицом мира?

Действительно, многие богословы XX века пытались осмыслить столь резкие изменения в отношениях Церкви с внешним миром, когда уже победившая в историческом земном бытии Церковь оказалась вдруг перед лицом враждебного мира с исторической перспективой тотальной враждебности, и, по видимости, полным поражением в деле воцерковления человечества. Все победы Церкви в истории, казавшиеся многим незыблемыми, растаяли без следа, и эта совершенно новая, и, что ещё важнее, труднообъяснимая экклезиологическая реальность, по-видимому имевшая свою историческую логику, всё же требовала богословского объяснения.

Был дан целый ряд таких объяснений – от крайних, а порою и выходящих за грань богословского дискурса концепций в духе так называемых «уранополитизма», или, напротив, «цезарепапизма», до более взвешенных, но, как правило, имевших подготовительный характер позиций, обращавших внимание на отдельные важные аспекты обозначенной проблемы, но не охватывавших её целиком. На наш взгляд, удовлетворительный ответ на поставленный вопрос может быть дан лишь со стороны богословия истории, которое одно имеет необходимые инструменты для его систематического рассмотрения.