Утром, как и всегда, она пошла к озеру – умыться. По-прежнему стоял непроглядный туман. Сквозь его пелену виднелся лежащий на земле оранжевый полог – ребята, приехавшие неделю назад автостопом и вставшие по соседству, сворачивали палатку.

– Привет! Уходите?

– Уходим, – подтвердил один, модно стриженный, с пирсингом под нижней губой.

Он выдернул лёгкие дюралевые колышки, растягивавшие днище, и теперь счищал с них влажную землю, чтобы аккуратно сложить в небольшой капроновый мешочек. Потом, свернув туристский коврик широким рулоном, натянул на него рюкзак. Получился мягкий упругий короб, внутрь которого парень стал проворно укладывать снаряжение.

– Что, так погоду и не дождётесь?

– Еда кончилась. Сколько можно сидеть! Нам главное – на дорогу выйти, там не заплутаем. Бывалый автостопщик на трассе не пропадёт.

– Мне б тоже на дорогу выйти, – вдруг сказала она, глядя, как ловко он умещает в свой рюкзак разнообразные предметы, вынутые буквально из тумана. – Ребята, можно я с вами? До дороги, а?

– Мы уже почти собрались.

– Я мигом!

– Ладно, валяй! Пятнадцать минут у тебя есть.

Лиза уложилась в десять. Зря она, что ли, столько лет занималась балетом?! Танцоры с детских лет приучены делать всё чётко, быстро и организованно. Только конфетки забыла – яблочные леденцы, те, что под матрасом…

My Fair Lady, вопреки обыкновению, утром не заглянула к нему на чай с сушками. График высунулся наружу. Опять видимость почти нулевая, руку вытяни – ладонь уже не видно. Он поёжился, накинул на плечи свой пёстрый свитер с заплатками на локтях и побрёл к её домику. Деликатно постучав, отворил незапертую дверь, заглянул в опустевший коттедж – никого. Ушла. Недалеко, потому что в шлёпках. Если бы далеко собралась – надела бы кеды. Да и какого лешего бродить в таком тумане? Правда, до озера они наконец сообразили перебросить верёвку с флажками. Закрепили один конец у крайнего коттеджа, а другой у валуна на берегу, чтобы, придерживаясь за неё, не забрести не туда.

Зачитавшись, второй раз он заглянул к Лизе ближе к обеду. Кеды с крыльца исчезли. Шлёпки с ромашками тоже. График озадачился. Надеть сразу две пары она не могла. И в домике было совсем пусто. Исчезли ветровка с крючка и спальник с кровати, исчез рюкзак. На голой тумбочке – записка.

Он прочёл, кивнул, мысленно пожелал ей счастливого пути. В отличие от него самого, её дорога только начиналась, и он немного завидовал её бесшабашной решительности. Юность. Мятежная, уверенная в себе… А он?

Сквозь туман он побрёл обратно к себе. Он думал о Данте. О том, что пора. Что решено наконец. Что, если и теперь, вернувшись в свою городскую мастерскую, не возьмётся за офорты к «Божественной комедии», то когда же?