Ночью недоразвоплощённая туманом Лиза, куковавшая в двухместном летнем коттеджике одна, не спала. Маялась, как и предсказывал График. Жгла свет, глядела в дощатый потолок. Коттеджики здешние были когда-то построены художниками собственными силами, по экспериментальному проекту. Высокие полотнища деревянной двускатной кровли спускались до самой земли и служили одновременно боковыми стенками. С одного треугольного торца было окошко, с другого – фанерная входная дверь. Внутри у каждой наклонной стенки стояла самодельная низкая кровать, а между ними столик-тумбочка. У самого входа были прибиты крючки для верхней одежды. Вот и вся обстановка, не считая двух книжных полок и электрической лампочки.

Лизе нравилась эта простота, и слегка потемневший за два десятка лет деревянный потолок, уходящий круто вверх, и стойкий запах состарившегося дерева. Ей нравилось, что от постели до двери было два шага и ранним утром можно было распахнуть дверь на певучих петлях, выйти на крыльцо прямо в пижаме, потянуться и сделать вдох, большой, как глоток.

Кто бы точно эти домики оценил по достоинству – это Герман. Она вспомнила их июньскую вылазку – на великах, за Берёзовский прииск, к дому из колец. Тот был круглый и бетонный, а эти треугольные. Или нет, треугольник – он плоский. Она наморщила лоб, вспоминая школьный курс геометрии. Пирамида или… ах да! Призма! Призма в тумане.

Всё туман да туман, а тогда было солнечно, ветрено, весело. Отличный был день – первый день этого лета. Экскурсия к дому из колец, потом необъятные Пески, хохочущие чайки, чумной, бешеных красок закат.

Позже, уже к вечеру, пришла эсэмэска от Будды. Герман, весь день оживлённый и разговорчивый, сразу примолк. Правда, замолчав, он не отстранился, остался рядом. Словно просто сделал шаг назад. Так отступают танцоры в классическом балете – за круг света, очерченный софитами, пока партнёрша в нём крутит фуэте. Стоят, само достоинство и честь, преданно ждут своей минуты, готовые к очередной поддержке. Белла Николаевна говорила им, девчонкам, – классический балет – модель жизни.

Разумеется, идеальная модель…

Актуальные художники, с которыми её познакомил Будда, не строили идеальные модели, напротив. Но с ними было по-своему интересно. Они были люди увлечённые и в большинстве своём совсем не меркантильны. Деньги им были нужны на еду и новые проекты. Иногда интересные, иногда какие-то мутные и беспомощные, иногда позитивные, иногда шокирующие и даже отталкивающие. У каждого тут был свой сверчок в голове. Сложные, болезненно самолюбивые и чувствительные, зато они видели то, что другие не замечали, и часто в своих работах предсказывали будущее. Увы и ах! Далеко не всегда эти предсказания были радужными.

«Художники – немножко одержимые. Близким, тем, кто с ними рядом, надо быть к этому готовыми. Но если любишь, тогда всё нипочём», – сказал Лизе График, имея в виду её и Будду.

Лиза отвернулась. «Если любишь…» Вот в том и дело! Она всё время мучилась, потому что исходила из странного, навязанного откуда-то извне ощущения, что «тебя любит не кто-нибудь – Художник, а ты, малявка, эгоистка и себялюбивая дурочка, не ценишь своего счастья, выкаблучиваешься, ревнуешь его к его искусству, выставкам, поездкам, к лекциям о себе самом»…

График в конце концов её понял.

– Всё на сегодня, Лизанька, – объявил он ей нынче вечером, в конце очередного сеанса, и что-то опять пошутил про прекрасную леди: – My Fair Lady, к-хм-м! эм-м-м!

Лиза смотрела на уроках английского мюзикл «Моя прекрасная леди», так что про Элизу Дулитл всё поняла и оттого слегка скривилась. Ей эти сравнения были не по душе: Лиза, как бы того ни хотелось Будде, никоим образом не соглашалась признавать себя Элизой Дулитл, а Будду – своим Пигмалионом или профессором Хиггинсом, это как вам угодно.

– Возможно, девочка, ты права, – вдруг сказал График, глядя в её тут же омрачившееся лицо. – Любит ли он тебя – это, конечно, важно. Но ещё важнее, любишь ли его ты.

Она облегчённо улыбнулась, расправила уставшие от неподвижности плечи. Вот оно! Так упрямо настаивавшая на своей независимости, она почувствовала наконец себя по-настоящему свободной. Ото всей этой дурацкой околосвадебной канители, от обязательств, которые вроде и не давала никому, от смутного чувства вины за чьи-то неоправдавшиеся надежды. Словно прилипшую паутинку смахнула с лица.

Лиза вздохнула, пошарила под матрасом. Там, в шуршащем пакетике, были припрятаны конфетки на чёрный день. Сунула в рот яблочный леденец, выключила свет, залезла под спальник и снова стала думать о Германе. Поразительный человек! После школы подумывает стать… реставратором птичьих гнёзд.

Сама Лиза этим летом впервые услышала о такой профессии. Сначала подумала – розыгрыш. Но Герка не шутил! Он рассказал ей, что есть такой заповедник на Урале – называется Бажовские места. Там живёт бородатая неясыть. Она не умеет вить гнёзда, поэтому занимает чужие, канюков или коршунов например. И каждый год сова селится в одно и тоже гнездо, которое через несколько лет естественным образом приходит в негодность. Но чинить гнёзда неясыть не умеет! И тут на помощь приходит редкий специалист, который умеет вить гнезда для неясытей.

Реставратор птичьих гнёзд, почему бы и нет!

Он вообще не перестаёт её удивлять. Фантазёр и мечтатель. Ей не хватает именно его. Его фотографий, его придумок, всех этих смешных картинок и неожиданных ссылок, присланных по скайпу. А главное – тёмных, мечтательных, иногда каких-то совсем нездешних глаз.

Лиза разгрызла яблочный леденец. Глаза её весело блестели в темноте: за окном был туман, зато в голове – полная ясность.