– А у тебя есть девушка? А, Гер? Ну скажи, есть?

Опять за своё! Главное, спрашивал ведь уже. Ответа не получил, «без комментариев» потому что. Дебильный вопрос. Особенно если шепелявить и брызгать слюной, когда спрашиваешь. Да ещё вот так, при всех.

А все – Станислава Людвиговна, Игорь, – ясно дело, с интересом посмотрели на Герку. Украдкой, искоса, но всё равно ж посмотрели! Чувствуя, как запылали уши, Герка неопределённо мотнул головой и отвернулся. Что ж за дундук такой!

Он быстро стянул футболку, раздражённо выпутался из штанин и, похрамывая с непривычки ходить босиком, торопливо спустился с косогора к реке.

Купание тут было, мягко говоря, странным. К такому, с позволения сказать, купанию сперва ещё надо было приноровиться. Неудивительно, что без Игоря Станислава Людвиговна тут вообще купаться боялась. И дуралея этого, Николку, в воду глубже чем по колено не пускала: «Нет уж! Подальше от греха…»

Течение было сильным: зайдёшь чуть выше колена – только держись, чуть оступишься – валит с ног. А как не оступиться, когда под ногой скользкая, подёрнутая бурой слизью галька.

Герка первый и последний раз пошёл босиком – пожалел сильно. Потом уж, как умный, прямо в шлёпках резиновых стал в воду заходить – подсмотрел, как Николка делает. А тот забредёт чуть выше коленок (это у них «поглубже» называется!), тапки снимет, на руки наденет – и хлоп на живот! А дальше река сама несёт, и грести не надо.

Николка фыркает, руками, продетыми в тапки, как ластами, пошевеливает слегка, а ниже, в полусотне метров, Игорь стоит, за ним присматривает. Так беспокойная Людвиговна требует:

– Страхуй его, лови, а то, не ровён час, уплывёт…

А на глубину тут никто и не суётся: страшно. Так что какой там кроль! Бултыхайся по-собачьи да следи, чтобы по камням животом не протащило.

У недотёпы Николая всё это выходит вроде как само собой, без усилий – плывёт себе, физиономия довольная. На берегу вроде рохля совсем, а в воде смотри-ка – как тюлень. Привычный! Не то что Герка. В первый же заплыв ободрал себе колено, а когда вылезал из воды, ещё и оступился, сбил ноготь на большом пальце. Кое-как на берег выбрался, зло плюхнулся на подстилку, завернулся в полотенце и больше уже в воду не лез: купаться расхотелось.

Отвернулся от сверкающей, слепящей глаза реки и с довольно мрачным видом уставился на местных рыбаков. Немолодые мужики, закончив рыбалку и вытащив на траву одинаковые надувные лодки с серыми мокрыми днищами, лениво переговаривались.

– Эх, хариузы! – бородатый здоровяк аккуратно встряхивал мокрый тяжёлый рюкзак, рассматривая наловленных рыбёх. Герке хариусов было не видать, разве только хвосты. – А у тебя нет кулька никакого? – спросил здоровенный у товарища.

– Шнурка? – недослышал второй, маленький, коренастый, словно из выброшенного на берег пня вырубленный.

– Рыбы ей откинуть…

– Какой шнурок? Белый?

– Не нужен мне шнурок. Кулёк, говорю, нужен, хочу дочери рыбы откинуть… А ты чо-от, уже с глушинкой?

Коренастый опять не расслышал:

– Что? Спускаем?

– Да погоди, моя ещё вся в воде…

Наконец из лодок с громким шипением вышел воздух.

– У Игоря тоже есть лодка! – прогудел над самым Геркиным ухом хвастливый басок Николки.

Стучит зубами. С подбородка капает. И на носу капля. Что ж ты не вытрешься, дуралей?

Герка сунул ему полотенце. Тот повозил кое-как скомканным полотенцем по макушке, потом по животу, а сам всё про лодку:

– Хорошая лодка, в сарайке лежит. Ты попросись, может, возьмёт тебя порыбачить. Ты же гость, это мне он всё время говорит, что некогда…

Вернул Герке полотенце и пошёл. С арбузом обниматься. Арбуз лежал на краю покрывала в ожидании пикника. Не здешний. Те, что растут здесь, ещё не дозрели. Среднеазиатский, большой, тёмно-зелёный. Игорь вчера привёз.

Николка присел рядышком, стал любовно гладить глянцевитый бок, стучать по нему костяшками пальцев. Арбуз отзывался спелым глуховатым звуком, словно слегка спустивший мяч.

– Восемь букв, первая «тэ», последняя мягкий знак. Язык колокола. Знаете такое слово? – это Станислава Людвиговна.

Окунулась, вылезла из воды, надела цветастую панаму, очки и опять за сканворды взялась. Она их страсть как любит! Считает, что мозг нужно тренировать: болезнь Альцгеймера и прочие радости старческого маразма её не прельщают.

Игорь, обеими руками приглаживая мокрые волосы, отозвался не сразу:

– Не знаю, мать. Ты у нас по сканвордам спец. Хотя… Может, телепень?

– Нет! – вдруг вскинулся Николка. – Нет! Дурацкое слово!

– Слово как слово, – пожал плечами Игорь, – восемь букв.

– Дурацкое!

– Тихо-тихо, что разбушевался? – попыталась утихомирить внезапно вспыхнувшего внука Людвиговна.

Телепень.

Герка смотрел на них и думал, что вот точно, Николка как раз телепень и есть. И походка у него такая – неровная, разболтанная слегка, не идёт, а телепается.

– Телепается, болтается, вот тебе и язык для колокола, – словно услышав Геркины мысли, сказал Игорь.

– Дурацкое!

Подскочил, взвыл по-звериному, ухватил обеими руками арбуз да как шандарахнет о землю! Откуда столько силы-то взялось! Герка думал – всё, вдребезги! Но арбуз только треснул, расселся слегка, медленно и тяжело покатился вниз, к реке. Слыша за спиной удаляющиеся вой и рыдания, Герка ломанулся спасать арбуз. Чтобы не в воду.

Поймал. Тяжёлый. И сок течёт. Где там этот бешеный? Николка отбежал метров на сто, уселся прямо на землю, обхватил голову руками и сидит.

– Пусть посидит успокоится. – Людвиговна говорит тихим, ровным голосом, а у самой подбородок подрагивает слегка.

– Мать, чего это он? На ровном месте.

– Не знаю я! Может, дразнили его так деревенские… – Людвиговна сердито свернула газету, едва не надорвав, в сердцах затолкала поглубже в сумку. – Поди позови его.

– Да не надо, сам придёт.

Вернулся сам – вялый, тормозной. Людвиговна сунула ему какую-то таблетку.

Посидели немного.

– Гера, купаться ещё будешь? – спросил Игорь.

Герка помотал головой.

– Давайте арбуз есть! – бодрясь, сказала Станислава Людвиговна. – Пропадать ему, что ли, вон спелый какой… Николка, давай арбуз есть! Ты ведь любишь?

– Давай. Ладно. – а сам смурной, словно и говорить-то не хочет, не то что арбуз есть. – Люблю.

Однако, едва успели накромсать трещащие под ножом куски, оттаял, повеселел, забормотал:

– Ну да, ну да… В принципе самое то – арбуз-то… Люблю арбуз.

Точно, любит! Обеими руками схватил ломоть что побольше, вгрызся едва не по уши. Урчание, хлюпанье, сладкий розовый сок по подбородку. Как младенец, право!

Герка вежливо потупился. Дома у них арбузы ели по-другому. Аккуратно срезали с ломтей корки, рубили сахарную красную мякоть на небольшие кубики и ели их вилкой, разложив по тарелочкам. Это мама давно, как только поженились, папу так арбузы есть научила. Впрочем, Герка арбузы не ел. Ни вилкой, ни руками. Поэтому, когда предложили, Герка взял кусок поменьше – просто из вежливости: его так радостно потчевали, что совсем отказаться было даже неудобно.

Однако уговоры продолжались:

– Что мало ешь? Бери, не стесняйся!

В конце концов пришлось признаться, что арбузы не очень любит. И дыни тоже. Просто однажды в детстве объелся. И всё, как отрезало.

Все с сочувствием покивали, и только Николка обрадовался, не иначе как от жадности:

– Это хорошо, что ты арбуз не любишь. – рот набит, подбородок в арбузном соке, к щеке прилипли семечки. – Игорь, давай-давай, всё не съедай, – это он уже к дяде Игорю повернулся. – На вечер оставим.

– Ешь сейчас, – строго зыркнула на Николку Людвиговна, – вечером не дам. Памперсы кончились. Напрудишь ещё ночью…

– Ладно-ладно, – смущённо взглянув на Геру, быстро согласился тот, вытирая рот ладонью.

– Мать, ну зачем ты!.. – тихо, сквозь зубы процедил Игорь. Потом добавил так же тихо: – Звонил – что не сказала? Привёз бы…

Ещё не лучше! Герман, краснея, отвернулся. Сделал вид, что ничего не слышал про Николкины памперсы. Вообще ничего! Просто увлечён тем, как, кряхтя, сворачивают свои лодки здешние рыбаки. Да, он тоже «с глушинкой». А ещё у него ссадина на колене, её нужно срочно осмотреть…

Николка дурацкий, конечно, с закидонами, но и Станислава Людвиговна иногда бывает просто невыносимой.