Королевская семья была важнейшей, но не единственной частью того блестящего, порочного, раздираемого страстями мира, который представлял собой версальский двор. Со времен Людовика XIV жизнь Версаля подчинялась строжайшему этикету, регламентировавшему каждую минуту жизни коронованных особ, сотен придворных и тысяч слуг, составлявших самый пышный двор Европы.
Функционирование этого громоздкого механизма было выстроено таким образом, что даже частные, интимные стороны жизни членов королевской семьи не только проходили публично, но и рассматривались как дело первостепенной государственной важности. Пробуждение короля, дофина и его супруги, их отход ко сну, туалет, завтраки, обеды и ужины, не говоря уже об официальных церемониях, церковных службах или вечерних увеселениях, проходили публично. Этикет «малого двора», за которым строго следила первая дама Марии-Антуанетты графиня Ноайль, строго регламентировал, кто из придворных дам, в какой момент и каким образом обязан был подать дофине пеньюар или ночную рубашку. Дофину одевали, румянили и причесывали в присутствии большого скопления придворных. За ее малым – вдвоем с мужем – завтраком имел право наблюдать любой дворянин, имевший право входа во дворец. Когда Мария-Антуанетта упала во время прогулки в саду со своего ослика, то придворные, прежде чем поднять ее, справились у мадам Ноайль – дофина называла ее «мадам Этикет», – каким образом это следовало делать.
Разумеется, 14-летняя дофина, особенно на первых порах, нуждалась в друге и наставнике, который мог бы предостеречь ее от больших и малых опасностей, поджидавших на каждом шагу в Версале. Эту роль, по мысли Марии-Терезии, должен был исполнять ее посол в Париже Мерси-Аржанто. Флоримон-Клод, граф Мерси-Аржанто родился во Фландрии, в Льеже, в 1727 г. Опытный дипломат, работавший в ряде европейских столиц, в том числе в Петербурге, он служил в Версале с 1766 г. Прекрасно ориентируясь во всех деталях политической жизни Франции, запутанных интригах версальского двора, он информировал частным образом Марию-Терезию, а затем Иосифа II и о личной жизни Марии-Антуанетты. По характеру Мерси был человеком холодным и рациональным, вел замкнутый образ жизни, находясь в гражданском браке с оперной певицей Розали Левассер. Посол был абсолютно предан Марии-Терезии и через нее австрийским интересам. Под этим углом зрения он рассматривал, к сожалению, и положение Марии-Антуанетты при французском дворе.
Уже в октябре 1770 г. аббат Вермон, вернувшийся вместе с дофиной в Версаль и сохранивший свое влияние на нее, отмечал, что главной чертой характера Марии-Антуанетты стало «стремление понравиться ее августейшей матери»[45]. Письма матери Мария-Антуанетта направляла раз в месяц через Мерси-Аржанто. Тот сопровождал их собственными комментариями, в деталях описывая поведение дофины при дворе. Как ни странно, дофина долгое время и не подозревала об этом, теряясь в догадках, кто мог сообщать матери о ее промахах и ошибках, за которые она регулярно получала из Вены строгие выговоры.
При всем своем уме и несомненном такте Мария-Терезия относилась к младшей дочери как мелкий тиран. В письмах к Марии-Антуанетте она неизменно ставила ей в пример старших дочерей – Амалию и Каролину, ставших в Парме и Неаполе проводницами австрийского влияния. С удивительной, надо полагать неосознанной, жестокостью она пеняла Марии-Антуанетте за то, что та никак не могла забеременеть, давала навязчивые советы, каким образом юная дофина могла добиться того, чтобы супруг наносил ей ежедневные визиты, как Марии-Жозефе.
Один лишь пример. В письме от 5 мая 1771 г. Мария-Терезия без обиняков и, пожалуй, грубовато возлагает на дочь всю ответственность за то, что в течение года ее брак оставался бездетным. По мнению матери, Мария-Антуанетта не проявила настойчивости, женского обаяния «в этой печальной ситуации». Более того, она прямо пеняет дочери на то, что на присланном из Парижа миниатюрном портрете та выглядела хуже, чем до замужества. Между тем австро-французскому династическому браку, совершенному, как мы видели, вовсе не на небесах, суждено было оставаться бездетным в течение еще шести лет.
Второй сюжет, волновавший Марию-Терезию, был связан с отношением дофины к «ее нации». «Почему Вы так редко принимаете у себя моего посла, человека редких качеств, так уважаемого при дворе? Поверьте мне, – писала императрица, – французы будут Вас уважать значительно больше. Они будут больше считаться с Вами, если найдут в Вас серьезность и прямоту немцев. Не стыдитесь быть немкой, даже если это будет ставить Вас в неловкое положение»[46].
И наконец, третья тема переписки Марии-Терезии с дофиной. Искусство царствования, внушала она дочери, состоит в том, чтобы тебя любили. В этом отношении, однако, Мария-Антуанетта упреков пока не заслуживала. В первые годы ее жизни во Франции парижане не раз давали понять, что они значительно лучше относятся к молодому дофину и его супруге, чем к стареющему королю с его фаворитками. Когда дофина подвезла в своей карете крестьянина, случайно раненного во время королевской охоты, в Париже появились гравюры, ковры и даже веера с надписью «Пример сострадания».
В одном Мария-Терезия была права. В силу недостатков воспитания, пробелов в образовании, лишь усиливших природную рассеянность и неспособность концентрироваться на серьезных вопросах, Мария-Антуанетта, безусловно, не была готова к той политической роли, которую ей пришлось играть. На политику она смотрела с точки зрения скорее личных, чем государственных интересов.
Дофина в силу как личных симпатий, так и, очевидно, следуя инструкции из Вены, никогда не скрывала добрых чувств и уважения к Шуазелю, который, по-видимому, был намерен этим пользоваться. На свадебном балу в Версале герцог, лотарингец по происхождению, добился, чтобы его племянница Анна-Шарлотта, мадмуазель де Лоренн, открывала бал менуэтом раньше герцогинь и супруг принцев крови. Разразился страшный скандал – для Версаля подобное нарушение этикета было беспрецедентным потрясением основ. Дознались, что все было устроено фавориткой Шуазеля графиней де Брионн, связанной с французской ветвью лотарингского дома и могущественным кланом Роганов, чьи представители стояли на лестнице придворных привилегий выше принцев крови. Последствия этого скандала были значительны: некоторые из герцогинь, претендовавших на право первых танцев, и даже архиепископ Реймский, глава французской церковной иерархии, сочли нужным обратить внимание короля на недопустимость подобного нарушения протокола. Дофина же получила возможность убедиться, что в Версале этикет был, в сущности, самой большой политикой.
Впрочем, бывали и исключения. Присутствие при дворе 24-летней любовницы стареющего Людовика XV (в 1770 г. ему было 57 лет) противоречило не только нормам версальского этикета, но и элементарным приличиям. Жанна Дюбарри, вчерашняя модистка и дама полусвета, не вмешивалась в политику, но помимо своей воли стала ее актором – влияние фаворитки на короля было огромным. Вокруг нее образовался естественный круг желающих побыстрее получить выгодные и почетные места, пенсии и субсидии. Среди противников Дюбарри наиболее заметную роль играл клан Шуазелей – женская его часть. Супруга герцога Шуазеля, его сестра герцогиня де Граммон и графиня де Брионн не опускались до общения с Жанной Бетю (девичья фамилия Дюбарри).
Демонстративно холодно вела себя по отношению к любовнице короля и юная дофина. Уже в одном из первых писем матери, написанных в июне 1771 г., Мария-Антуанетта охарактеризовала Дюбарри как «самую глупую и наглую тварь, которую только можно вообразить», и выразила сожаление по поводу «слабости», которую питал к ней король[47]. Все старания Мерси, а затем и Марии-Терезии убедить дочь изменить отношение к фаворитке долгое время оставались напрасными. До весны 1772 г. Мария-Антуанетта, встречаясь с Дюбарри при дворе, поворачивалась к ней спиной.
Интересно, что свою маленькую войну против Дюбарри Мария-Антуанетта вела не только и не столько под влиянием Шуазеля. «Наглую тварь» люто ненавидели тетки, ханжески скорбевшие о падении нравов версальского двора, где адюльтер в последние годы царствования Людовика XV сделался некоторым подобием семейного института. Герцог де Гиш, вернувшись домой в неурочный час и застав свою жену с любовником, счел необходимым извиниться за то, что не предупредил ее о своем приходе.
Побочным следствием страстей, разжигавшихся тетушками вокруг мадам Дюбарри, стало сближение с ними Марии-Антуанетты. Дофина обычно посещала их апартаменты три-четыре раза на дню, невольно постигая начала версальской школы злословия, в которой тетушки были признанными мастерицами. Охлаждение наступило после того, как mesdames tantes (госпожи тетки) сыграли неочевидную, но фатальную роль в падении Шуазеля, последовавшем в конце декабря 1770 г. Всесильный министр, остававшийся у власти с 1758 г., стал заклятым врагом «партии святош». Недоброжелатели Шуазеля сумели настроить против него не только Дюбарри, но и Людовика XV. Король имел все основания быть недовольным состоянием государственных финансов, связывая это, однако, не с последствиями разорительных войн, которые вел, а с нежеланием министра иностранных дел ограничить активность парижского парламента, отстаивавшего финансовые и налоговые прерогативы аристократии.
Ссылка Шуазеля, удаленного 24 декабря 1770 г. в свое имение Шантелу, стала сильным ударом по сторонникам австрийского союза при французском дворе. В Шантелу к опальному министру потянулась череда фрондирующих придворных. Добрая половина двора, включая принцев крови, сочла необходимым продемонстрировать солидарность с жертвой королевского произвола. Среди них – и это существенно – было немало тех, кто осуждал проавстрийскую политику Шуазеля, пока тот занимал министерское кресло. Ссылка Шуазеля, продлившаяся 15 лет, вплоть до его смерти в 1785 г., сделала из него страдальца и героя. Франко-австрийский союз, потеряв одного из своих самых деятельных сторонников, приобрел симпатии тех, кто еще вчера критиковал Шуазеля.
Удаление Шуазеля вызвало острое беспокойство в Вене. Мария-Терезия в переписке с Мерси-Аржанто перебирала возможных преемников попавшего в опалу герцога. Среди них назывались, в частности, имена французского посла в Константинополе Верженна и молодого коадъютора Страсбургского Луи де Рогана, назначенного вскоре послом в Вену. Однако в конце 1771 г. Людовик XV назначил министром иностранных дел заклятого врага Шуазеля и креатуру Дюбарри герцога д'Эгильона. Мария-Антуанетта, имевшая основания недолюбливать д'Эгильона, отпускавшего в кружке Дюбарри острые шпильки в ее адрес, не смогла, несмотря на настойчивые просьбы матери, оказать сколь-нибудь заметное влияние на назначение важного для Вены министра.
В эти, надо думать, непростые для нее дни дофина близко сошлась с принцессой Ламбаль, остававшейся до 1775 г. наиболее близким для нее человеком при дворе. Ламбаль, которой исполнился в 1771 г. 21 год, была вдовой сына герцога Пентиевра. Скромная, тяготившаяся своим положением при дворе, Ламбаль была искренне расположена к юной дофине. Вскоре между ними возникла сентиментальная, в духе «Новой Элоизы» Руссо дружба. Принадлежность к семье принцев крови давала ей право называть Марию-Антуанетту кузиной.
Мерси-Аржанто энергично поддержал сближение дофины с Ламбаль, рассчитывая, что оно ограничит влияние на Марию-Антуанетту тетушек. Посол, в частности, считал, что они настраивали ее против принца Конде, хотя тот, будучи человеком прямым и благородным, всегда поддерживал дофину в трудный момент. Вместе с тем тот же Мерси впоследствии явно перегнул палку, хлопоча о финансовых субсидиях для Ламбаль, вызвавших зависть при дворе и критику со стороны парижского парламента в адрес Марии-Антуанетты. Тем не менее дофина, став королевой, немедленно восстановила для своей фаворитки престижную и высокооплачиваемую должность суперинтендантки двора. Ламбаль отплатила ей самоотверженной преданностью: в 1791 г. после неудачной попытки бегства королевской семьи она добровольно вернулась из эмиграции в Париж, где разделила трагическую участь Марии-Антуанетты.
Браки братьев Луи-Огюста графов Прованского и Артуа с принцессами савойского дома Жозефиной и Терезией, последовавшие летом 1771-го и весной 1773 г., вновь привлекли внимание к вопросу о престолонаследии. Между дофином и его братьями началось своеобразное соревнование. Злые языки в Версале говорили, что амбициозный Прованс, желая опередить брата, совокуплялся с женой не менее четырех раз за ночь, хотя и с теми же нулевыми результатами.
Мария-Терезия, внимательно следившая за процессом из Вены, направила летом 1771 г. в Париж своего личного доктора ван Свитена. Осмотрев молодых, ван Свитен рекомендовал не вмешиваться в их интимную жизнь, предоставив дело времени. Его мнение подтвердил весной 1773 г. версальский врач Ласонн, не нашедший никаких серьезных отклонений у молодой супружеской пары. Наконец летом 1773 г. долгожданное событие свершилось: Людовику XV сказали, что брак дофина и дофины наконец-то свершился (le marriagе а été consommé). Мария-Терезия, не подозревавшая, что ждать рождения первой внучки ей придется еще долгих четыре года, ликовала.
Великую императрицу можно было понять. Начавшиеся осенью 1771 г. переговоры между Австрией, Пруссией и Россией о первом разделе Польши, которые в Вене держали в секрете от своего союзника, стали серьезным испытанием для франко-австрийского союза. К началу 1772 г. перед австрийской дипломатией во весь рост встала задача нейтрализации казавшейся неизбежной негативной реакции Версаля. Мерси, прекрасно осведомленный об особенностях принятия решений при версальском дворе, нашел неожиданный выход: разменять молчание Франции по поводу раздела на примирение дофины с Дюбарри. 1 января 1772 г. Мария-Антуанетта после длительных уговоров со стороны Мерси и Вермона подошла на балу в Версале к «твари», беседовавшей с женой д'Эгильона, которую она также от всей души ненавидела, и сказала ничего не значащую фразу – вроде того, что в Версале сегодня много народа. Дюбарри праздновала победу, Людовик XV был растроган.
Все основания быть довольной имела и Мария-Терезия, ставившая государственные интересы выше фамильной гордости Габсбургов. В письме к Мерси от 13 февраля 1772 г. она поручила послу проследить за тем, чтобы Мария-Антуанетта и впредь относилась к Дюбарри как к одной из придворных дам, пользовавшихся вниманием короля: «Мы определенно знаем, что Англия и король Пруссии хотят привлечь Барри на свою сторону. Франция заигрывает с Пруссией. Король слаб, его окружение не оставляет ему времени для размышлений, которые позволили бы ему действовать в соответствии с его собственными чувствами. Вы видите, как важно для сохранения союза сделать все, чтобы не поссориться в этот момент кризиса. Помешать этому можно только через мою дочь: необходимо, чтобы она ласковым и внимательным обращением поддерживала расположение короля и хорошо относилась к фаворитке». И главное: «Может быть, от этого будет зависеть судьба нашего союза»[48].
Трудно сказать, в какой мере состоявшееся публичное примирение Марии-Антуанетты повлияло на отношение короля к коварству австрийского союзника. Однако, когда в начале лета 1772 г. Мерси изложил руководителю «Секрета короля» графу де Брольи план раздела Речи Посполитой[49], Людовик XV предпочел не заметить того, что в Вене пренебрегли не только официальными обязательствами по отношению к Франции, но и династическими интересами Бурбонов, не оставлявших вплоть до начала Семилетней войны планов продвинуть своего ставленника на польский трон. В 1772–1773 гг. Франция не вмешалась, как и в 1694 г., в польские дела. Для стареющего Людовика XV душевное спокойствие оказалось важнее его излюбленного детища – польской политики.
В апреле 1774 г. Людовик XV почувствовал себя плохо на охоте. Врачи поставили фатальный по тем временам диагноз – оспа. 4 мая, когда положение короля стало безнадежным, Дюбарри была отправлена из Версаля. 10 мая 1774 г. свеча, стоявшая на окне версальских апартаментов Людовика XV, погасла. Король умер. На престол Бурбонов вступил новый король – Людовик XVI.