Итак, 14 мая 1770 г., три часа пополудни, Компьенский лес.
На первую встречу с юной дофиной Людовик XV взял с собой только внука Луи-Огюста, наследника французского престола, и трех незамужних сестер. Первым, кто встретил Марию-Антуану после того, как она ступила из кареты на расстеленный на земле церемониальный ковер, был герцог Шуазель, творец франко-австрийского династического союза. Когда князь Штаренберг представил герцога дофине, Мария-Антуана не без некоторой, надо думать, заранее отрепетированной театральности воскликнула:
– Я никогда не забуду того, кто устроил мое счастье!
– И счастье всей Франции[39], – ответил Шуазель.
Церемониймейстер двора герцог де Крой представил «госпожу дофину» королю. И тут Мария-Антуана – это запомнилось – вместо положенного реверанса порывисто опустилась перед королем на колени, поцеловав его руку.
Королю, скорее, понравилась непосредственность дофины. Знаток и ценитель женской красоты, он не мог не отдать должного и юной свежести лица Марии-Антуаны, которое не портила даже оттопыренная «габсбургская» губа, ее тщательно убранной темно-русой, с пепельным оттенком прическе и, главное, по-девичьи угловатой грации не совсем пока оформившейся фигуры.
Луи-Огюст в строгом соответствии с церемониалом поцеловал жену, которую видел первый раз в жизни. «Молодой дофин» – так его называли в отличие от скончавшегося в 1767 г. отца Людовика Фердинанда, «старого дофина», – был старше Марии-Антуаны на полтора года. Характером он во многом напоминал деда, столь же осторожного, молчаливого и погруженного в себя. Похожи были и их судьбы. Людовик X V остался сиротой уже к двум годам – его мать, отец и старший брат умерли от оспы. Луи-Огюст потерял родителей и брата из-за наследственного бича Бурбонов – туберкулеза – к 13 годам. Оба, дед и внук, последние царствовавшие Бурбоны эпохи Старого порядка, имели репутацию хронически нерешительных людей. Граф Прованский, старший брат Людовика XVI, говорил, что подвигнуть его к принятию какого-то решения было так же трудно, как удержать вместе бильярдные шары, смазанные маслом[40].
Принято считать, что в образовании и воспитании будущего Людовика XVI было много недостатков. Это, наверное, справедливо: «молодого дофина» не предназначали для трона. Тем не менее уже в годы учебы у него выявилась склонность к лингвистике. Луи-Огюст прекрасно знал латынь, итальянский и, что было необычно для Версаля, английский языки. Он интересовался общественными финансами, на всю жизнь сохранил страсть к картографии. Став королем, Людовик XVI принял участие в составлении инструкции для экспедиции Лаперуза на Южный полюс, хотя море видел лишь раз в жизни – в Шербуре, где в 1786 г. был открыт новый порт. Однако подлинной страстью «молодого дофина», помимо охоты, фамильного увлечения Бурбонов, было изготовление замков и ключей, слесарное дело. Уже став королем, он проводил долгие часы в слесарной мастерской, из-за чего получил прозвище «Замочник».
Внешне молодые супруги не производили впечатления гармоничной пары. Если хорошо знавший Марию-Антуану аббат Вермон говорил: «Можно найти лица более красивые, но не думаю, что возможно найти более восхитительные»[41], то будущий Людовик XVI был неуклюжим, излишне полным увальнем, не любившим публичных церемоний и смущавшимся выступлений, которые его министрам приходилось репетировать с ним. Среди диссонансов и парадоксальных подтекстов, столь характерных для атмосферы предреволюционного Версаля, историки французской монархии отметили и то обстоятельство, что в венах «австриячки», как называли Марию-Антуанетту в конце жизни, текло больше французской крови, чем у короля. Будущий Людовик XVI обладал нетипичной для Бурбонов внешностью. Он был блондином, «в отличие от своих предков – брюнетов», с голубыми глазами, в фигуре его чувствовалась немецкая кровь матери Марии-Жозефы Саксонской. Не похожий на прадеда и деда – Людовика XIV и Людовика XV – Луи-Огюст не обладал искусством царственной рисовки и производил крайне невыразительное впечатление на публику. Высокий и физически очень сильный, он был неуклюж, неловко кланялся и на людях предпочитал многозначительно молчать.
Современники же Марии-Антуанетты неизменно отмечали в ней «нечто, что важнее для человека, находящегося на троне, чем безупречная красота». Она «выглядела королевой даже тогда, когда стремилась быть просто красивой женщиной». Особенно украшала ее природная грация и естественность, с которой она носила корону. Вот описание Марии-Антуанетты, относящееся к 1777 г., когда она была на пике своей женской привлекательности: «Королева имела два вида походки. Одна уверенная, немножко торопливая, но всегда благородная. Другая более расслабленная и сбалансированная, как бы крадущаяся, но не позволяющая забывать об уважении к ней. Невозможно было сделать реверанс с большей грацией, приветствовать девять человек одним наклонением головы, отдавая каждому должное. Одним словом, если другим женщинам мы придвигаем стулья, то ей почти всегда хотелось придвинуть трон»[42].
Впрочем, такой стремительной, жизнерадостной законодательницей мод и причесок при версальском дворе Мария-Антуанетта станет только в конце 70-х годов, после рождения первого ребенка. До этого в течение долгих семи лет, пока австро-французский династический брак оставался бездетным, Марии-Антуанетте предстояло найти свое место в сложнейших хитросплетениях французского двора, и прежде всего в королевской семье, каждый член которой имел свои строго обозначенные статус, власть, а иногда и собственную политическую программу.
Конец долгого – с 1715 г. – царствования Людовика XV был смутен. Вступив на престол в возрасте пяти лет, молодой король до 1743 г. находился под опекой сначала регента Филиппа Орлеанского, а затем, после совершеннолетия, – кардинала Флёри, руководившего страной до своей смерти. Разорительные войны за польское, австрийское наследство, Семилетняя война в полной мере показали неспособность и нежелание Людовика X V царствовать. Тем не менее король, сам охарактеризовавший себя как «человека необъяснимого» (je suis un homme inexprimable), объявил о желании обходиться без премьер-министров – и тут же подпал под влияние фавориток. Сначала (до 1764 г.) – знаменитой маркизы Помпадур, назначавшей и увольнявшей министров по своему усмотрению, а затем мадам Дюбарри, взявшей неменьшую власть.
К моменту брака своего внука Людовик XV прошел все ступени нравственной и политической деградации. Отношение его к судьбе собственной страны определялось знаменитой фразой: «После нас хоть потоп». Лучшие часы своей жизни 60-летний король проводил на охоте или в Оленьем парке Версаля, где стараниями Дюбарри обосновались целые выводки очаровательных метресс, деливших с ним на одну ночь королевскую постель. В политическом отношении у старевшего короля было две идефикс: Польша и династические расчеты. Любовь к погрязшей в анархии Речи Посполитой была привита ему скончавшейся в 1767 г. супругой Марией Лещинской, дочерью неудачливого польского короля, согнанного с трона австрийскими и русскими войсками. Не доверявший ни Королевскому совету, ни своим ближайшим родственникам, Людовик XV с 1743 г., после смерти кардинала Флёри, создал тайную дипломатию – так называемый «Секрет короля», нити которого находились в руках принца Конти, не скрывавшего своих амбиций занять со временем польский трон. Агенты «Секрета короля» особенно активно действовали в Османской империи, Польше и Швеции – опорных странах politique de revers, политики тылового окружения основного соперника французских Бурбонов – Австрии, проводившейся Парижем со времен Людовика XIV. Своеобразием тайной дипломатии Людовика XV, отличавшим ее от секретных служб других европейских государств, являлась полная автономия ее агентов от официального министерства иностранных дел, вносившая анархию и сумятицу во французскую внешнюю политику.
Рациональных объяснений такому, мягко говоря, абсурдному ведению внешнеполитических дел не найдено. Ясно только, что династические расчеты французских Бурбонов далеко не всегда совпадали с государственными интересами. Австро-французский союз 1756 г. рельефно обозначил это основное противоречие царствования Людовика XV. Как следствие, в королевской семье и близких к ней придворных кругах возникла мощная антиавстрийская партия. К ней примыкали «саксонцы», ориентировавшиеся на жену дофина Марию-Жозефу Саксонскую, мать будущего Людовика XVI. К саксонской партии были близки и сторонники Марии Лещинской, выходцы из Эльзаса и Лотарингии, включая могущественного руководителя французской внешней политики герцога Шуазеля.
Разобраться в этом сложнейшем переплетении политических интересов и династических предрассудков и предстояло Марии-Антуанетте, от которой мать, императрица Мария-Терезия, уже в недалеком будущем ожидала расчетливых и последовательных действий в пользу усиления австрийского влияния во Франции. Задача, прямо скажем, нелегкая.
Четыре незамужние тетки «молодого дофина», сестры Людовика XV – Аделаида, Виктория, София и Луиза – составляли основу так называемой «партии святош». Суетливые и бестолковые (elles avaient les petites têtes), они по-своему любили брата и опекали его, хотя порой и чересчур навязчиво. Луи-Огюст сохранял к ним привязанность в течение всей своей жизни. Mesdames tantes («госпожи тетки») не любили Марию-Антуанетту из принципа: ее брак был делом рук Шуазеля, которого они считали безбожником и интриганом, готовым пожертвовать французскими интересами в угоду Шенбрунну. Сами они предпочли бы для дофина жену из саксонской династии.
Тон среди «святош» задавала старшая сестра Аделаида, волевая, мужеподобная и глубоко религиозная. Кстати, именно она первой нарекла Марию-Антуанетту «австриячкой», прозвищем, которое в дни революции стало клеймом на репутации Бурбонов. Затем шла Виктория, обожавшая церковные службы и игру на волынке. Младшая из теток «молодого дофина» Луиза удалилась от мира и стала монахиней в августинском монастыре. Тетки поддерживали традиции церкви, государства, пытались в меру своего разумения воздействовать на внешнюю политику, но серьезным влиянием не обладали.
Гораздо более выраженными политическими амбициями отличались братья короля, смотревшие на французскую корону как на общее достояние Бурбонов. Король был для них не более чем первым среди равных.
Герцог де ля Вогийон, бывший с 1757 г. воспитателем «детей Франции», называл четырех внуков Людовика XV своими «четырьмя Ф»:
– le fin (утонченный), старший, герцог Бургундский, умер в возрасте десяти лет в 1761 г.;
– le faible (слабый), герцог Беррийский, родился в 1754 г., будущий король Людовик XVI;
– le fourbe (хитрый), граф Прованский, будущий Людовик XVIII;
– le fol (бешеный), граф Артуа[43].
Луи-Станислав-Ксавье, граф Прованский, был всего на год младше Луи-Огюста. Болезненно полный уже в юности, он был тем не менее заметно общительнее старшего брата и вообще считался наиболее развитым, образованным и способным к политике из трех внуков Людовика XV. Мария-Антуанетта, став королевой, будет называть его Каином – и, судя по всему, не без оснований. Хорошо знавший Хитреца Талейран говорил: «Он желает короны; его брат этому препятствует; возможно, что он от него отделается»[44]. Граф Прованский был бездетен – в этом, кстати говоря, винили его необыкновенную полноту, – и рождение первого сына у Людовика XVI и Марии-Антуанетты в 1781 г. стало для него ударом. Он одно время распространял слухи, что Мария-Антуанетта прижила детей на стороне, – правда, став королем, он способствовал сохранению доброй памяти о покойной к тому времени королеве.
Младший брат Людовика XVI Шарль-Филипп, граф Артуа, родился в 1757 г. Красивый, атлетически сложенный, он не отличался особым интеллектом и талантами и вел в молодости беспорядочную жизнь. До середины 1780-х годов Артуа был близок к Марии-Антуанетте, они были во многом схожи вкусами и привычками, пристрастием к светской жизни. Он был enfant terrible Бурбонов. По своим политическим взглядам Артуа был консерватором, отстаивавшим принципы абсолютной монархии и привилегии высших сословий. Не обладая ни политическим опытом, ни склонностью к систематической работе, Артуа во всем полагался в политических делах на занимавшего накануне революции пост генерального контролера финансов Калонна, который появился на французской политической арене не без его помощи.
Впрочем, ссоры с братьями мужа и интриги у подножия трона были еще впереди. В первые же дни своей жизни на французской земле Мария-Антуанетта подружилась с маленькими сестрами Луи-Огюста – Клотильдой, которой было девять лет, и Елизаветой – ей только что исполнилось шесть. Клотильда, пораженная родовым бичом Бурбонов – склонностью к полноте, была, как говорится, «поперек себя шире». Она тем не менее обладала ласковым и отзывчивым характером и снисходительно относилась даже к тем, кто ее мучил. Елизавета, искренне преданная Луи-Огюсту, быстро стала любимицей и его жены.
Значительное место в разветвленном семейном клане Бурбонов занимали принцы крови – Конде, Конти, Орлеаны и Пентиевры. Роковую роль в судьбе Людовика XVI и Марии-Антуанетты, да и французской монархии в целом сыграл Луи-Филипп-Жозеф, бывший тогда герцогом Шартрским и ставший через некоторое время после смерти отца герцогом Орлеанским. Глава «Великого Востока» Франции с 1773 г., депутат Генеральных штатов от третьего сословия, Филипп Эгалите (бывший, кстати говоря, по линии отца близким родственником Марии-Антуанетты), проголосует в 1793 г. за казнь Людовика XVI, а вскоре и сам взойдет на эшафот.
Орлеаны, стоявшие в династической очереди наследников французского престола выше других ветвей (Луи-Филипп-Жозеф автоматически становился королем в случае угасания прямого мужского потомства Людовика XV), были на протяжении большей части XVIII века злыми гениями бурбонского дома. И напротив, принцы Конде и на поле брани, и в политике свято хранили семейные традиции. Луи-Анри-Жозефа, принца Конде, который был 18-ю годами старше Луи-Огюста (в 1770 г. ему исполнилось 34 года), Екатерина I I сравнивала впоследствии с Генрихом I V. Единственный из принцев крови – современников Людовика XVI – он обладал высокой воинской репутацией, одержал ряд побед на завершающем этапе Семилетней войны.
Ветви Конде и Конти отделились от главного ствола семейного дерева Бурбонов еще в XVII веке. Но браки между принцами и принцессами крови были нередки. В частности, старый герцог Орлеанский был женат на принцессе из дома Бурбон-Конти. Сам Филипп, имевший репутацию щеголя и лучшего танцора Версаля, был женат на дочери герцога Пентиевра, побочного внука Людовика X IV, известного своим добрым отношением к бедным и страстью к благотворительности. Эта женитьба сделала Филиппа Орлеана обладателем одного из крупнейших состояний Франции.