В течение шести месяцев после смерти Людовика XV двор во главе с молодым королем оставался вне Версаля. Оспы боялись настолько, что «госпожи тетки» в течение всего этого времени жили отдельно от королевской семьи – во время болезни Людовика XV они не отходили от постели больного брата и могли быть инфицированы. Свои первые политические решения Людовик XVI принял в загородном замке Мюэтт, а затем в Марли и Фонтенбло.
Весной 1774 г. Людовику XVI не исполнилось еще 20 лет. Ни психологически, ни политически он не был готов к царствованию. «Я слишком молод, чтобы стать королем», – эта фраза, сказанная им гувернантке «детей Франции» мадам Марсан, лишь одно из свидетельств владевших им в эти дни сомнений. Вялый и нерешительный по характеру, совершенно неопытный в государственных делах (он, как и его отец, никогда не был допущен в Государственный совет), молодой король тем не менее вступал на трон с твердым убеждением, что «власть трона абсолютна, ничто не может ограничивать ее, но она должна основываться на справедливости и истине и всегда должна быть открыта доброму совету»[50].
Багаж собственных идей у молодого короля был невелик. Под влиянием отца, главы антиавстрийской партии, и набожных теток Луи-Огюст был весьма критически настроен в отношении внутренней и внешней политики Людовика XV. Понимая необходимость и неотвратимость перемен, он, однако, не знал, как взяться за дело. Отсюда столь характерный для дряхлеющих монархий рефлекс действовать от обратного, не так, как было при предыдущем царствовании. Людовик XV передоверил государственные дела министрам: его внук уже в первой беседе с вызванным из ссылки Жаном-Фредериком-Фелиппо де Морепа заявил, что он сам будет своим премьер-министром. При деде всем заправляли фаворитки – Людовик XVI стал первым монархом династии Бурбонов, у которого их не было. Прекрасный семьянин, он в силу собственного понимания монаршего долга весьма решительно, особенно на первых порах, пресекал попытки своей более волевой и амбициозной жены вмешиваться в государственные дела.
Уже в июле – августе 1774 г. молодой король сменил шестерых из семерых министров прежнего правительства. Государственный совет на первые семь лет, до своей смерти в ноябре 1781 г., возглавил Морепа. Мария-Антуанетта, настоявшая на возвращении из ссылки Шуазеля, хлопотала в его пользу, однако выбор молодого короля остановился на 73-летнем царедворце, жившем последние 25 лет в своем замке из-за неосторожной эпиграммы на мадам Помпадур. Российский посланник в Париже князь И. С. Барятинский сообщал в мае 1774 г. в Петербург, что Морепа назначается первым человеком в государстве «как по его способностям к делам, так и по отменной его честности»[51]. Человек, несомненно, умный, обходительный, прекрасно разбиравшийся в сложных конъюнктурах двора, Морепа имел на молодого короля неограниченное влияние. Придворные окрестили его Ментором.
Прежние министры – д'Эгильон, креатура Дюбарри, канцлер Мопу, распустивший в 1761 г. парижский парламент, контролер финансов аббат Ферре были отправлены в отставку. Пришедшая в правительство «команда реформаторов» – Тюрго, Мальзерб, Верженн, Сен-Жермен – была с одобрением встречена и общественным мнением, и «философской партией». Особые ожидания связывались с назначением на важнейший пост генерального контролера финансов и одновременно морского министра 47-летнего лидера «партии экономистов» Анн-Робера-Жака Тюрго, выступавшего против расточительства двора. Выход из финансового кризиса, унаследованного от прошлого царствования, Тюрго надеялся найти на пути жесткой экономии. Молодые король и королева, отказавшиеся от положенных им по традиции при вступлении на трон 25 миллионов ливров, казалось, поддерживали эти идеи. Вскоре, однако, отношения Тюрго с Марией-Антуанеттой обострились: генеральный контролер финансов, человек совсем не придворного склада, резко возражал против предоставления пенсий и щедрых финансовых субсидий придворным из ближнего круга королевы.
К несчастью для французской монархии, министерство Тюрго и его друга и единомышленника Мальзерба, ставшего госсекретарем по делам королевского двора летом 1775 г., оказалось недолгим. Министры-либералы, опираясь на поддержку сочувствовавшей им части французского общества, предложили широкую программу оздоровления французской экономики и финансов. Тюрго начал с отмены монополии на торговлю зерном, добился запрета государственных закупок, стремясь развязать руки сельскохозяйственным производителям. Следующим шагом должны были стать ликвидация барщины, изживших себя цеховых корпораций. Но консервативно настроенные земельные собственники, наживавшиеся на хлебной монополии, бюрократия, духовенство объединились в борьбе против реформ Тюрго – Мальзерба. Среди врагов Тюрго оказался и Морепа, которому были чужды проводимые либеральные реформы.
Решающую роль в падении Тюрго сыграл, однако, восстановленный по его настоянию в декабре 1774 г. парижский парламент. К началу 1776 г. он вновь стал оплотом привилегированных сословий, готовым к непримиримой борьбе как с либеральными веяниями, так и с королевской властью. В мае 1776 г. Людовик XVI был вынужден подписать указ об отставке Тюрго. Слова, которые он при этом произнес: «Я и Тюрго – только мы и любим народ», – показывают, что король, видимо, отступивший перед обстоятельствами, понимал суть грандиозной реформы, задуманной Тюрго: покончить с финансовыми и фискальными привилегиями дворянства и духовенства в интересах нового класса общества – собственников. Размышляя о возможностях, упущенных с уходом Тюрго, А. Ламартин очень точно писал: «При всей философской симпатии к реформам король имел душу реформатора, но не обладал для этого ни гением, ни мужеством. Его государственные мужи также не имели этих качеств. Они поднимали различные вопросы без того, чтобы их решать; они накапливали энергию бури без того, чтобы попытаться ее разрядить. Эти бури в конечном итоге обернулись против них»[52].
Мальзерб подал в отставку по собственной инициативе еще до удаления Тюрго, однако другие министры-либералы первого кабинета Людовика XVI оказались удачливей. Клод-Луи Сен-Жермен, ставший в октябре 1775 г. военным министром, способствовал реформированию французской армии. Хотя он продержался в кабинете ненамного дольше – до осени 1777 г., 98 ордонансов, принятых им и радикально изменивших французскую армию, не могли быть отменены[53].
Шарлю-Ксавье де Верженну было суждено возглавлять французскую дипломатию в течение 13 лет, до февраля 1787 г. Профессиональный дипломат, много лет служивший французским послом в Константинополе, а затем три года в Стокгольме, Верженн прекрасно знал политику европейских кабинетов. Расчетливый и прагматичный, он в значительной степени способствовал восстановлению утраченной Францией после Семилетней войны роли в европейских делах. Считавший Англию основным противником Франции как в европейских делах, так и в соперничестве за североамериканские и индийские колонии, он подписал в феврале 1778 г. союзный договор с Соединенными Штатами, поддержав американских инсургентов в их войне против Великобритании. В континентальной европейской политике Верженн умел, играя на противоречиях между Берлином и Веной, последовательно отстаивать государственные интересы Франции, умеряя австрийские амбиции. Трудоголик, работавший по 16 часов в день, Верженн не располагал особыми связями в Версале, что, по-видимому, и придало его кандидатуре привлекательность при выборе замены д'Эгильону. Человек независимого характера и высокого чувства собственного достоинства, женившийся в Константинополе на гречанке из простой семьи, Верженн был при дворе белой вороной. Но его высокий профессионализм, твердость характера, сочетавшаяся с умением вовремя польстить молодому монарху, обеспечивали ему неизменное уважение Людовика XVI. После смерти Морепа Верженн стал его самым доверенным помощником.
При всей важности внешней политики главным вопросом все же оставались финансы. Состояние их в первые годы царствования Людовика XVI до американской Войны за независимость оставалось тяжелым, но не безнадежным. Осенью на пост генерального директора казначейства был назначен Жак Неккер, банкир, человек сугубо прагматичный. Поскольку он был уроженцем Женевы, протестантом, пост генерального контролера и участие в Королевском совете, вход в который был открыт только для католиков, оставались для него недостижимыми. Однако полномочиями руководителя министерства финансов он пользовался в полной мере. Продолженные Неккером попытки оздоровить французские финансы, реформаторские в своей основе, были направлены на те же цели, что и политика Тюрго, но осуществлялись значительно более осторожно и реалистично. Пять лет, которые продлилось первое министерство Неккера (1776–1781), – лучшие, относительно благополучные годы царствования Людовика XVI. Они прошли под знаком поиска компромисса между нацией (так в XVIII веке именовали третье сословие) и привилегированными классами.
Если Тюрго видел панацею от социальных бед Старого порядка в расширении экономических свобод, то Неккер сосредоточился на помощи государства бедным и обездоленным (в середине XVIII века во Франции насчитывалось более миллиона официально зарегистрированных нищих). Параллельно он продолжал принимать меры по установлению жесткого контроля за тратами двора, многочисленными пожизненными рентами и пенсиями, достигшими неимоверных размеров.
Поддержка Францией Соединенных Штатов в борьбе за независимость стала возможной только благодаря финансовой политике Неккера, широко пользовавшегося международными займами. Общая стоимость американской войны составила для Франции 1066 миллионов ливров; 997 миллионов из этой суммы были заимствованы, из них 530 – во время министерства Неккера под исключительно высокие проценты. Эти долги, кстати говоря, так и не возвращенные американцами, во многом предопределили судьбу французской монархии. Разумеется, англичане также пользовались внешними займами, но они применяли при этом систему общественного кредитования, что во Франции было невозможно в связи с низким престижем монархии[54].
Если бы Неккеру были предоставлены необходимые полномочия, он, возможно, преодолел бы углублявшийся финансовый кризис. Однако к осени 1780 г. в числе его врагов оказались и парижский парламент, и двор. Недовольство политикой Неккера высказывали и братья короля, в частности граф Артуа, который, как поговаривали, сам метил на его место, а также принцы крови. Герцога Орлеанского, главу французских масонов, подозревали в поощрении памфлетистов, которые с осени 1780 г. избрали Неккера в качестве мишени для своих сочинений, наводнивших Париж.
Развязка наступила в феврале 1781 г., когда Неккер, убежденный сторонник гласности, опубликовал ежегодно представлявшийся им королю отчет о состоянии французских финансов. Этот, по выражению Екатерины II, «восхитительный труд» (Неккер, писала она, был «ниспослан небом, чтобы вывести Францию из весьма затруднительного положения, в котором находятся ее финансы»)[55], взорвал общественное мнение. Дело в том, что Неккер не только не побоялся опубликовать удручающую статистику финансового положения королевства, но и осмелился замахнуться на святая святых – привилегии двора. «Сомневаюсь, – заключала Екатерина, – чтобы все монархии Европы вместе платили в качестве пенсий более половины сумм, которые выплачиваются при французском дворе». Впервые открыто названные суммы пенсий и рент потрясли Францию.
Поднялась буря. Враги Неккера, в том числе Калонн, которому предстояло сменить его на посту генерального контролера финансов, открыто выражали сомнение в достоверности названной им цифры бюджетного дефицита в 10 миллионов 200 тысяч ливров (в 1787 г. Калонн утверждал, что в год отставки Неккера дефицит французского бюджета превысил 50 миллионов ливров). В этот критический момент на помощь Неккеру пришел король. После того как парижский парламент отказался регистрировать предложенные Неккером новые радикальные реформы, включая ликвидацию привилегий членов суверенных судов и ограничение доходов духовенства, Людовик XVI пригласил к себе президента парламента д'Алигра и, заставив его дольше обычного прождать в приемной, сухо приказал немедленно зарегистрировать предложенные Неккером королевские эдикты.
И тут Неккера подвело его огромное честолюбие. Почувствовав себя неуязвимым, он потребовал допуска в Королевский совет. Этот шаг министра-протестанта, словно забывшего об отмене Людовиком XIV Нантского эдикта, привел в замешательство весь Версаль. Довели до сведения Людовика XVI, что его министры подадут в отставку, «если они будут вынуждены принять г-на Неккера в свой круг»[56]. Людовик XVI, высоко ценивший Неккера, был вынужден принять его отставку 19 мая 1781 г. С уходом Неккера была утрачена вторая возможность вдохнуть жизнь в дряхлевшую монархию. Сменившие его Жоли де Флёри (1781–1782) и Лефевр д'Ормессон (1782–1783) были людьми совсем другого калибра. К тому же в ноябре 1781 г. не стало Морепа, смерть которого Людовик XVI пережил очень тяжело.
Третьим после Тюрго и Неккера реформатором, принявшим на себя нелегкую задачу спасения Старого порядка, стал Шарль-Александр де Калонн, назначенный генеральным контролером финансов 3 ноября 1783 г. Выходец из фландрского дворянства, Калонн служил интендантом Меца, а в 1778 г. – Фландрии и Артуа. В начале своей карьеры он считался протеже Шуазеля, но преуспел благодаря собственным выдающимся качествам. Исключительно умный, хорошо образованный, красноречивый и к тому же обаятельный, он был своим как в кружке мадам де Полиньяк, так и среди парижских банкиров, с которыми сошелся через жену Мари-Жозефину Марке, дочь крупного финансиста. В отличие от Тюрго и Неккера, Калонн не был выдвиженцем «философской партии», напротив, его связывали близкие отношения с некоторыми деятелями «партии святош», заклятых врагов «философов».
Людовик XVI, знавший, что Калонн интриговал против Неккера, долго колебался перед его назначением. Однако благоприятное отношение к нему со стороны общества, поддержка банкиров, связи при дворе, где за назначение Калонна выступали не только клан Полиньяков, но и королева и граф Артуа, сделали свое дело. И все же решающую роль в приходе Калонна на ключевой финансовый пост сыграл, как полагают, Верженн. После смерти Морепа правительство оказалось расколотым. Бретейль, бывший посол в Вене, назначенный в 1783 г. министром королевского двора, интриговал против хранителя печатей престарелого Миромениля и поэтому на первых порах поддерживал Калонна. Миромениль, а также Кастри и Сегюр, соответственно морской и военный министры, выступали за возвращение Неккера. В итоге в течение всех пяти лет своего министерства Калонн не мог рассчитывать на консолидированную поддержку со стороны правительства.
План действий, согласованный новым генеральным контролером финансов с королем, вкратце сводился к следующему: освободиться от военных долгов, а затем осуществить финансовые и налоговые реформы, к которым безуспешно подступались Тюрго и Неккер. Оглашая его в ноябре 1783 г. в Счетной палате, Калонн заявил: «После того как трудоемкая работа по освобождению от военных долгов будет закончена, я займусь исполнением плана улучшения финансов, который будет заключаться в том, чтобы найти секрет оптимизации сбора налогов в соответствии с принципом пропорционального равенства»[57].
План разумный, но невыполнимый. Для того чтобы погасить военные долги, необходимо было провести налоговую реформу в опережающем режиме. Военные долги, по которым подошли сроки платежей, составляли огромную сумму в 390 миллионов ливров. Для покрытия их в 1783–1784 гг. Неккеру пришлось под большие проценты занять 225 миллионов[58]. За время министерства Калонна было сделано внешних заимствований еще на 653 миллиона ливров. Одновременно Калонн, считавший, как он говорил, что лучше, «когда тебе завидуют, чем жалеют», восстановил придворные ренты и пенсии, сокращенные Тюрго и Неккером, увеличил ассигнования на ремонт королевских замков, оперы, увеличил жалование музыкантам королевского оркестра. Придворные, вернувшиеся к привычной жизни, пели ему дифирамбы.
Однако «имитация богатства» (мы вновь используем выражение Калонна) не могла продолжаться долго. Уже в 1785 г. Калонн был вынужден увеличить налоги на предметы роскоши, распорядился окружить Париж стеной, чтобы пресечь контрабандный ввоз товаров. Эти меры сразу же сделали его непопулярным. И король, и парламент были недовольны третьим иностранным займом, полученным в сентябре 1785 г. под исключительно высокие проценты. Заключенный через год, в сентябре 1786 г., торговый договор с Англией, нанесший существенный ущерб французским текстильным мануфактурам, вызвал всеобщую критику.
Летом 1786 г. Калонн, не завершив первый этап своих реформ и не успокоив общественное мнение, перешел ко второму этапу. 20 августа он передал королю свой план оздоровления финансов. Поскольку в плане речь шла о введении нового постоянного налога на земельную собственность, для обсуждения и регистрации его Калонн предложил созвать Ассамблею нотаблей, не собиравшуюся с 1626 г. Эта идея была поддержана Верженном и принята королем.
В заседаниях Ассамблеи, которую первоначально планировалось открыть в Версале 29 января 1787 г., должны были принять участие 7 принцев крови, 14 представителей высшего духовенства, 12 герцогов, 8 маршалов Франции, интенданты, члены парламентов, депутаты и представители муниципалитетов из всех провинций и крупных городов королевства. Однако из-за болезни Калонна открытие было перенесено на 22 февраля, что дало возможность всем недовольным его политикой договориться о совместных действиях. К тому же 13 февраля умер Верженн, и Калонн лишился своего самого могущественного сторонника в правительстве.
23 февраля Калонн выступил перед Ассамблеей нотаблей. Несмотря на его успокаивающие заявления о том, что денег достаточно и кредит восстановлен, обнародованные генеральным контролером данные о дефиците бюджета за 1787 г. – 125 миллионов ливров – ошеломили присутствовавших. Участники Ассамблеи, конечно, знали о колоссальных спекуляциях на финансовых рынках, вызванных политикой внешнего заимствования и галопирующей инфляцией. И тем не менее общая цифра долга, превысившего половину доходной части бюджета, вызвала шок. Обществу впервые открылась картина глубочайшего кризиса, в котором оказалась страна.
Разумеется, план Калонна был заблокирован нотаблями. Главы большинства созданных Ассамблеей комитетов, включая графа Прованского, заявили, что введение нового земельного налога выходит за рамки компетенции короля, и потребовали созыва Генеральных штатов. Доклад Калонна был с оговорками поддержан только комитетом, во главе которого стоял его друг граф Артуа. Однако не это было самым неприятным. Нотабли, большинство которых составляли представители привилегированных сословий, пользовавшихся придворными рентами и пенсиями, впервые открыто выступили не против ошибок отдельных министров, а против финансовых прерогатив короля. Среди фрондирующих оказался и архиепископ Тулона Ломени де Бриенн, будущий первый министр. Возмущенная королева вполне справедливо говорила в эти дни (в ту пору уже герцогине) Полиньяк, что если в Англии придворные переходят в оппозицию, то «начинают с того, чтобы отказаться от благодеяний короля, в то время как здесь многие выступающие против самых мудрых и благодетельных мер самого достойного из монархов их сохраняют»[59].
Атмосфера, в которой проходило заседание Ассамблеи, так угнетающе подействовала на короля, что 2 апреля его видели плачущим. Людовик XVI вновь обратился к советам теток, сделался недоверчивым и подозрительным. Тем не менее перед лицом разворачивавшегося «кризиса верхов», как, впрочем, и в другие решающие моменты своей жизни, он не нашел в себе сил для решительных действий.
После того как 5 апреля Калонн потребовал отставки Бретейля и Миромениля, король лишил министерского портфеля его самого. Единственным утешением Калонну явилась последовавшая накануне отставка хранителя королевских печатей. Екатерина II, внимательно следившая за ходом заседания Ассамблеи нотаблей, писала своему корреспонденту Гримму, узнав об отставке Калонна: «Ну а нотабли, с ними что будут делать? Я как раз в это время читала его докладные записки и говорила про себя: опять красование напоказ. Но действительных лекарств поискать трудно, а почва очень скользкая, потому что все скользят: проект чудесный, проект великолепный! В чем же дело? В каком же месте давит башмак? Широк что ли он слишком или слишком тесен? И в том и другом случае легко споткнуться»[60].
Упоминание о башмаке нуждается в пояснении. Дело в том, что, созывая за 20 лет до Ассамблеи нотаблей свою Уложенную комиссию, Екатерина говорила, что ее главная цель – узнать, «в каком месте жмет башмак» российского законодательства ноги ее подданных. Аналогия, что и говорить, поверхностная. Симпатизируя Людовику XVI, Екатерина плохо представляла себе обстановку в предреволюционной Франции, ожидая от него «энергического царствования».
Через три месяца после созыва Генеральных штатов Людовик XVI распустил Ассамблею нотаблей. Как бы подводя черту под периодом реформаторских иллюзий, французские историки республиканских убеждений Филипп Саньяк и Жан Робике писали: «Основная причина краха монархии заключалась в том, что у нее не было короля. Ничтожность короля развязала руки министрам. Людовик XVI чувствовал необходимость довериться кому-нибудь. Юный и слабый, он пытался опереться на строгого Морепа; он пожимал в порыве душевного волнения руки Тюрго, он был в сущности честным человеком, искал честных людей, которые помогли бы ему царствовать. Он питал надежды в отношении Неккера и даже Калонна; он допустил падение Тюрго, Неккера и Калонна и терпел Бриенна, которого презирал»[61].
Вывод, на наш взгляд, слишком очевидный, чтобы быть правильным.
Впрочем, обо всем по порядку.