Блестяще срежиссированная и удачно исполненная мистификация в Версальском парке имела как минимум два положительных следствия, касающихся планов графини де ля Мотт. Во-первых, кардинал, который и после ареста какое-то время оставался уверенным, что в боскете Венеры беседовал с королевой, преисполнился к ней неограниченным доверием. Во-вторых, уже осенью 1784 г. Жанне удалось увеличить свой семейный бюджет на 120 тысяч ливров. Деньги были выплачены Роганом в два приема: в первом случае через еврейского банкира Серф-Беера, во втором – непосредственно из церковных фондов, разумеется, якобы по просьбе королевы и, конечно же, на благотворительные цели. Суммы, полученные графиней от кардинала, были настолько значительны, что позволили ей купить дом в Бар-сюр-Об, меблировать его, одновременно прилично обставив парижскую квартиру на улице Нёф-Сен-Жиль. Среди завсегдатаев салона, устроенного ею в этой квартире, были граф д'Эстен, маркиз Сессеваль, аббат Саббатье де Кабр, дипломат, служивший в Петербурге, а затем ставший депутатом парижского парламента, Баррас, будущий член Директории, видные финансисты и банкиры[116].

Сюда, на улицу Нёф-Сен-Жиль, 29 декабря 1784 г. ювелиры Бёмер и Бассанж принесли свое знаменитое бриллиантовое ожерелье. Это, может быть, самое знаменитое женское украшение из когда-либо существовавших, состояло из 644 бриллиантов чистой воды общим весом в 2842 карата[117]. Создавший это громоздкое (как он сам говорил, в «стиле рабыни») украшение Шарль-Огюст Бёмер, саксонский еврей, был ювелиром французского королевского двора (а с марта 1785 г. стал и личным ювелиром Марии-Антуанетты). Человек тщеславный, он вложил в ожерелье все свое состояние, погряз в долгах, но в течение десяти лет не мог его продать. Оцененное в середине 1770-х годов независимой ювелирной фирмой в 1 миллион 600 тысяч ливров, сегодня оно стоило бы около десяти миллионов долларов. Понятно, что продать ювелирное украшение такой стоимости было непросто.

Первоначально Бёмер и его партнер Бассанж предназначали свой шедевр мадам Дюбарри, но смерть Людовика XV изменила их планы. Они несколько раз предлагали ожерелье Людовику XVI и Марии-Антуанетте, в последний раз при рождении дофины. Король одно время склонялся к его приобретению, но королева твердо отказалась – судя по всему, несмотря на любовь к бриллиантам, ожерелье ей не нравилось. В 1777 г. Мария-Антуанетта сама сказала об этом Бёмеру, посоветовав ему разобрать ожерелье и продать бриллианты по отдельности[118].

После десяти лет безуспешных попыток продать ожерелье Бёмер и Бассанж и сами были готовы на все, чтобы от него избавиться. Ювелиры неоднократно обращались с просьбой о посредничестве в продаже ожерелья к разным людям, обещая солидные комиссионные. С Жанной ювелиров свел парижский адвокат Лапорт, зять видного юриста Луи-Франсуа Ашетта, тесно связанного с ювелирами. Первый контакт Жанны де ля Мотт с ювелирами прошел продуктивно. Она обещала при случае замолвить за них словечко в разговоре с королевой. Бёмер и Бассанж, однако, предпочли бы иметь дело непосредственно с Людовиком XVI: они считали, что после приобретения Сен-Клу королева не располагает достаточными финансовыми возможностями. Кроме того, для ювелиров, как и для всего двора, не было секретом, что Мария-Антуанетта очень боялась предстоявших ей в марте 1785 г. родов. Не исключая худшего, ювелиры предупредили Жанну, что в случае прямой сделки с королевой они будут вынуждены просить гарантий у генерального контролера финансов Калонна[119].

В этот момент Жанна принимается за дело. В Соверн Рогану, находившемуся в Эльзасе, отправляется очередное письмо королевы: «Поспешите приехать. Вам нужно провести тайные переговоры, которые интересуют меня лично и которые я хочу поручить Вам. Графиня де ля Мотт расскажет Вам от моего имени, в чем секрет»[120]. Роган, слепо верящий в свою судьбу после свидания в боскете Венеры, с энтузиазмом ввязывается в игру. Уже 5 января 1785 г. в его парижском дворце на улице Вьей-дю-Тампль Жанна вводит кардинала в курс дела: Мария-Антуанетта решила купить ожерелье, но не может сделать это официальным путем, поскольку казначейство не согласится на столь крупные расходы в период финансового кризиса. Поэтому она поручает провести переговоры о покупке кардиналу. Имелось в виду, что королева была готова приобрести ожерелье в рассрочку из своих личных средств.

24 января в семь часов утра граф и графиня появились в ювелирном магазине Бёмера на Вандомской площади. Жанна предупредила Бассанжа, что его посетит «известное лицо», которое проведет переговоры о покупке ожерелья от имени королевы. Переговоры следовало сохранять в глубокой тайне, причем графиня обратила внимание ювелиров на важность четкого согласования дат платежей. От предложенного ей Бассанжем комиссионного вознаграждения она отказалась.

В тот же день Роган побывал у ювелиров. Те, по его просьбе показав ожерелье, не без лицемерия посетовали, что Людовик XVI отказался приобрести его, и сообщили, что намереваются продать ожерелье в Мадрид принцессе Астурийской. Выслушав их, кардинал сказал, что, возможно, сам купит это уникальное украшение по поручению лица, имя которого он назвать не уполномочен[121].

29 января Роган приглашает ювелиров к себе во дворец и передает им написанный его рукой контракт с условиями приобретения ожерелья. Сумма в 1 миллион 600 тысяч ливров должна быть выплачена четырьмя взносами, каждый с интервалом в полгода; срок первого взноса – 1 августа 1785 г. Ювелиры подписали контракт. После этого кардинал передает его Жанне де ля Мотт. Та возвращает документ кардиналу на следующий день, заверив, что королева одобрила его условия. Кардинал тем не менее просит Жанну передать королеве его просьбу заверить своей подписью каждую статью контракта и сделку в целом.

31 января Жанна передает ему контракт, подписанный «Мария-Антуанетта Французская», с пометами «Одобрено» напротив каждой статьи. В ходе следствия будет установлено, что подпись и пометы были сделаны не королевой, а «частным секретарем» Жанны Рето де Виллеттом, причем его собственным почерком, без попытки подделать королевский. Более того, сфальсифицированность контракта бросалась в глаза: королева никогда не подписывала свои письма – ни официальные, ни личные – «Мария-Антуанетта Французская» – имени было достаточно. Никогда не употребляла королева и слова Approuvé при одобрении своих финансовых счетов, лаконичное Bon (хорошо) было безальтернативным в традиции версальского двора.

Впоследствии в ходе судебного разбирательства Рето будет утверждать, что он совершил все эти несообразности намеренно, чтобы избежать обвинения в оскорблении Величества, которое, будучи доказанным, могло стоить ему жизни. Жанна, начавшая давать показания в самом конце процесса, пыталась представить подписи под контрактом как шутку, невинный розыгрыш доверчивого кардинала, к которому тот почему-то отнесся серьезно. С неуместным и труднообъяснимым доверием отнеслись к якобы утвержденному королевой контракту и ювелиры. 1 февраля они передали колье кардиналу, будучи уверенными или сделав вид, что уверены в продаже его королеве под гарантии дома Роганов. Кардинал, чтобы закрепить успех, показал ювелирам абзац из адресованного ему письма королевы (разумеется, поддельного), в котором говорилось: «Я не имею обыкновения вести таким образом дела с моими ювелирами; оставьте эту бумагу (контракт. – П. С.) и организуйте остальное так, как сочтете удобным». Оригинал контракта он на глазах у ювелиров запечатал в конверт, на котором написал, что в случае его смерти он должен быть передан Бёмеру. И в довершение всего Роган не отказывает себе в удовольствии покрасоваться перед ювелирами, заметив, что пытался отговорить королеву от столь дорогостоящего приобретения, но «желание обладать этим колье взяло верх над всеми остальными соображениями»[122].

Эпизод с передачей Бёмером и Бассанжем ожерелье кардиналу, несомненно, является ключевым во всей этой истории. От оценки мотивов поведения его участников зависит вся система дальнейших рассуждений и выводов. На сугубую важность этого эпизода указывает, на наш взгляд, и то обстоятельство, что вскоре после окончания процесса об ожерелье оригинал контракта, приобщенный к следственному делу с пометкой «хранить вечно», исчез вместе с рядом других важнейших документов, включая объяснение, написанное Роганом при аресте в комнате заседаний Королевского совета, и письменные ответы, данные Марией-Антуанеттой на вопросы, адресованные ей парламентскими судьями.

Жанна де ля Мотт в своих «Мемуарах», прямо обвинив королеву в присвоении колье, мастерски выстраивает психологическую картину событий. Кардиналу, как она дает понять, было ясно, что Мария-Антуанетта ни при каких условиях не подпишет условия приобретения колье, притом что он, по-видимому, не сомневался, что королева их видела и одобрила. Нельзя исключать, что такой же настрой он мог предполагать у ювелиров, с одной стороны, хорошо знавших капризы и слабости королевы, а с другой – стремившихся любой ценой и как можно быстрее избавиться от ожерелья. Иными словами, у всех участников этой мистификации были собственные резоны не замечать очевидной подделки.

В тот же вечер, 1 февраля, Роган в сопровождении слуги появился в доме Жанны де ля Мотт на площади Дофина в Версале. Ожерелье в сафьяновом футляре кардинал передал Жанне, не потребовав взамен даже расписки. Бледное, худое лицо «посланца королевы», явившегося забрать ожерелье, показалось ему знакомым. И неудивительно – это был не кто иной, как Рето де Виллетт. По его позднейшим показаниям, ожерелье они расчленили в тот же вечер, после ухода кардинала. Ювелиры в Париже и Лондоне, которым была продана большая часть бриллиантов, сожалели, что многие камни были повреждены – супруги де ля Мотт и Рето выковыривали их из оправы кухонным ножом.

Как удалось графине в течение шести с половиной месяцев – c начала февраля до середины августа – поддерживать в Рогане надежду, что его тайная переписка и услуги, оказанные королеве, вот-вот увенчаются назначением его главой французского правительства? Конечно, расчеты кардинала занять кресло главного министра не были такими уж безосновательными. После смерти Морепа в правительстве остро ощущалась потребность в министре-координаторе. Разочарование в Калонне приняло всеобщий характер, вспоминали, что в трудные для Франции времена проявлялись административные способности духовенства – появление в роли главного министра князя-епископа Страсбурга как бы продолжало традиции кардиналов Ришелье, Мазарини, Дюбуа, Флёри. При дворе и в городе было широко известно, что королева протежировала епископу Тулузскому Ломени де Бриенну, и он давно бы уже возглавил правительство, если бы не сомнения, остававшиеся у короля (и у Верженна).

Однако главную роль сыграли выдающиеся способности Жанны де ля Мотт к интриге. Она легко и безошибочно просчитывала многоходовые комбинации, уверенно манипулировала самыми разными персонажами – от прислуги до людей, занимавших видное положение при дворе, включая графиню Ламбаль и ее тестя герцога Пентиевра. Ей, прекрасно вошедшей в роль обездоленного потомка угасшей династии Валуа, удавались даже рискованные приемы, казалось бы навсегда скомпрометированные предшественницами. Так, сразу же после передачи ожерелья, 3 февраля, Жанна аранжировала сцену мнимого подтверждения Марией-Антуанеттой того, что колье находится у нее, повторив уловку, примененную за несколько лет до этого Кауэ де Вилье. Она предупредила Рогана: проходя через Зеркальную галерею Версаля, королева кивнет ему, подавая знак, что все в порядке. Странно, но кардинал, поставленный Жанной в том же месте Зеркальной галереи, возле знаменитого Бычьего глаза, где Кауэ де Вилье провела генерального откупщика Луазо-Беранже, легко попался на вполне примитивный оптический обман, пополнив список тех, кто был одурачен до него и будет – после[123].

В такое легковерие могущественного правителя Эльзаса, епископа римско-католической церкви и члена Французской академии верится с трудом. Говорили, что великий Фридрих, прусский король, большой знаток человеческой психологии, сказал сразу же после того, как узнал об аресте Рогана: «Ему придется сильно постараться, чтобы представить себя одураченным». Забегая вперед, скажем, что эта непростая задача оказалась по плечу и кардиналу, и его многочисленной родне.